Тридцатая глава

Утро двадцать пятого мая — это было не утро вовсе. Это был электрический удар прямо в сетчатку, безжалостный щелчок выключателя, который разом убивал всякую надежду на плавный переход из сна в реальность. Примерно так ощущала Маша эти первые секунды: будто кто-то взял и содрал с неё кожу вместе с одеялом. Больно, грубо, без предупреждения. Ровно в шесть ноль-ноль палату затопило светом — белым, мертвенным, операционным. Уютный полумрак сдох мгновенно, даже не попытавшись сопротивляться. В дверь вошли. Не постучали, не спросили разрешения — просто вошли, словно она уже не человек, а объект номер такой-то в списке на сегодня. Две медсестры в накрахмаленных до скрипа халатах и санитарка с каталкой, на которой громоздились тазы и упаковки с инструментами. — Волкова, подъем, — рявкнула старшая. Лицо у неё было такое, что его впору отливать из бетона и ставить на въезде в город в качестве предупреждения. Без возраста, без эмоций, без капли сочувствия. — Операция в девять. Начинаем подготовку. Маша села. Вернее, её тело село — само, по команде, будто уже знало, что спорить бесполезно. Сон слетел мгновенно. Тяжелый, липкий, он ещё секунду назад держал её в своих объятиях, а теперь испарился без следа. Сердце ухнуло куда-то к пяткам, оставив в груди пустоту размером с операционную. Началось. Её тело больше не принадлежало ей — с этой секунды оно переходило в ведение Министерства здравоохранения, становилось государственной собственностью. Вот так просто, без церемоний. — Халат снять. Сорочку задрать. Маша послушно стянула халат. В палате было холодно — хотя отопление работало исправно, судя по шипению батарей. Её била мелкая, противная дрожь, которую невозможно было контролировать. Санитарка подошла с бритвенным станком. Унизительная процедура, но обязательная — без неё никуда. Маша легла, уставившись в белый потолок, чувствуя, как холодная сталь касается кожи, методично уничтожая всё лишнее. Превращая её в стерильный объект, готовый к разрезу. В деталь конвейера. Она пыталась отключиться. Представить, что это происходит не с ней, что бреют кого-то другого, готовят кого-то другого. Но тело не давало уйти — оно цеплялось за каждое прикосновение, помнило каждое движение. Каждое, блять. Затем — чулки. Компрессионные, тугие, белые, словно саван для ног. Медсестра с трудом натягивала их на отекшие конечности, пыхтя от усилия. — Потерпите, милочка, — бурчала она, дергая трикотаж. — Вены надо беречь. Тромбоз нам не нужен, совсем не нужен. Ткань сдавила ноги, как удав свою жертву. Маша посмотрела вниз — на свои ступни, затянутые в белый трикотаж. Гипсовые слепки. Ноги манекена из витрины. — Руки. На запястье защелкнулся пластиковый браслет. Маша скосила глаза. На белом пластике — черным маркером, крупно, без права на ошибку: ВОЛКОВА М.А. 25.05.74. Дата рождения — не её. Фамилия — не её. Только тело — её. Пока ещё. — Так, — старшая медсестра сверилась с листом назначений, ставя галочки напротив выполненных пунктов. — Клизма сделана, бритье сделано. Сейчас придет анестезиолог на подпись. Лежите, не вставайте. Ходить в чулках нельзя — упадёте, как корова на льду. Они собрали инструменты, тазы, бритвы. Вышли. Щелк — дверь закрылась. Свет остался гореть, безжалостный и яркий. Маша осталась лежать на высокой больничной кровати, спеленатая компрессионными чулками, с биркой на руке, как товар на складе. Внутри живота Груз заворочался, почувствовав мамино напряжение и этот чертов яркий свет, проникающий даже сквозь стены её утробы. Толчок слабый, ленивый — ему там было тесно, и он хотел выбраться, не зная ещё, что его выход будут контролировать чужие люди в масках. — Прости, — прошептала Маша, поглаживая тугой живот через казенную сорочку. — Тебя никто не спросил. Меня тоже, если честно. В палате повисла тишина. Но это была не та тишина, что успокаивает. Это была тишина предстартового отсчета, тишина перед взрывом, перед тем, как всё полетит к чертям. Маша чувствовала, как минуты капают ей на лоб — одна за другой, методично, как китайская пытка водой. Она была пакетом на конвейере. И конвейер уже запустили — остановить его было невозможно. Дверь открылась снова. На этот раз — без грохота, без этого чертового окрика. Тихо. Вкрадчиво, блять, прямо как кот на мягких лапах. Вошел мужчина. Высокий, сутулый — плечи заворачиваются внутрь, будто всю жизнь пытается стать меньше, незаметнее. Костюм цвета морской волны, шапочка съехала на затылок. От него пахло — густо, обволакивающе — крепким кофе «Jacobs» и хорошим табаком. Таким, что в ларьке за три копейки не купишь, понимаете? Анестезиолог. Человек, который отвечает за то, чтобы она уснула. И — что важнее, черт возьми — чтобы проснулась. Он пододвинул стул, сел, закинув ногу на ногу. Планшет в руках. Маша разглядела строчки, галочки, печати — всё как положено, всё по протоколу. — Доброе утро, Мария Андреевна, — голос низкий, с хрипотцой. Голос человека, который повидал слишком много. Которого ничем, абсолютно ничем не удивишь. — Я доктор Романов. Будем знакомы. Маша кивнула. А что ещё оставалось? — Зубы свои? Коронки, мосты шатаются? — Свои. — Аллергия на лекарства? Антибиотики, новокаин? — Нет. — Операции раньше были? — Нет. — Последний прием пищи? — Вчера в шесть вечера. Он кивал, ставя галочки. Быстро. Механически. Словно список покупок проверял в магазине, а не живого человека перед операцией допрашивал. — Значит, так, Мария Андреевна. У нас плановое кесарево. Будем делать общий наркоз. У вас в карте отмечены проблемы с поясничным отделом — рисковать с эпидуральной не будем. Не стоит оно того. Он поднял на неё глаза. Серые. Усталые до невозможности. — Схема простая. Вводим препарат в вену — вы засыпаете. Мы работаем. Вы просыпаетесь уже в палате интенсивной терапии. Никакой боли, никакого стресса. Спали — проснулись — мама. Вот и всё волшебство. Маша сглотнула вязкую слюну. Рот пересох так, будто всю ночь песок жевала. — То есть... меня не будет? — Ну, философски говоря — да, — усмехнулся доктор. Усмешка вышла кривоватая, будто сам не верил в то, что говорит. — Ваше сознание будет в отпуске. В командировке. Где-то далеко. — И я не увижу, как он родится? Не услышу первый крик? — Вы увидите его позже, чистым и запеленатым. Поверьте, это эстетичнее. Приятнее. Он протянул ей планшет и ручку. Обычную синюю ручку с потрескавшимся корпусом. — Подпишите согласие. Вот здесь, галочка. И здесь. Маша взяла ручку. Пальцы холодные. Непослушные до невозможности. Строчки плыли перед глазами, словно кто-то размазал их по бумаге. «О возможных осложнениях предупреждена...» «Согласна на переливание крови...» Она вывела внизу: Волкова. Подпись вышла кривой. Дрожащей. Совсем не похожей на её обычный почерк. Она отдала планшет. Доктор Романов встал, пряча ручку в карман. — Отлично. Готовьтесь, минут через двадцать за вами приедут. Соберитесь с мыслями. Он уже развернулся к выходу — почти дошел до двери — когда Маша вдруг окликнула его: — Доктор! Он остановился. Обернулся вполоборота. Бровь приподнята вопросительно. — Что, страшно? Это нормально. Абсолютно естественная реакция. Дадим седативное перед началом — полегчает. — Нет, — Маша приподнялась на локтях, комкая простыню. Ткань сопротивлялась, но она не отпускала. — Не в этом дело. Доктор, у меня просьба. Романов вздохнул. Тяжело так вздохнул — полной грудью. Он привык к капризам богатых пациенток ЦКБ. Насмотрелся за годы всякого. Кто-то просил поставить любимую кассету во время операции, кто-то — чтобы шов был «под бикини», незаметный. — Слушаю. — Я... я ведь буду спать. Я не смогу его встретить. Понимаете? Маша смотрела на него умоляюще. Взгляд такой, что отвернуться невозможно. — Когда вы его достанете... когда он закричит... Скажите ему, пожалуйста, одну фразу. Всего одну. — Какую? — доктор удивленно приподнял бровь. Явно не ожидал подобного поворота. — Скажите ему: «Привет, Лисёнок». — Что? — переспросил он. Решил, что ослышался. Наверняка ослышался. — «Привет, Лисёнок», — повторила Маша твердо. Голос не дрогнул — ни на йоту. — Это важно. Это... пароль. Чтобы он знал, что я здесь. Что я его жду. Что я никуда не делась. В палате повисла пауза. Тяжелая. Густая. Слышно было, как гудит лампа дневного света — монотонно, назойливо. Доктор Романов смотрел на бледную, испуганную женщину с чужим паспортом и чужой, совершенно чужой судьбой. Он был циником. Профессиональным, закаленным циником. Он знал — точно знал — что новорожденные не понимают слов. Что их мозг в первые секунды занят только одним: как, черт возьми, сделать вдох. Как втянуть в себя этот воздух и не задохнуться. Но он также знал другое. Пациент должен идти на стол спокойным. Иначе всё полетит к чертям. — Лисёнок, значит, — хмыкнул он. — Ну, допустим. А если там медвежонок? Или волчонок? — Всё равно. Просто скажите. Пожалуйста. В его глазах мелькнуло что-то человеческое. Усталое сочувствие. То самое, которое он обычно старательно прятал под маской профессионализма. — Ладно, Волкова. Скажу. «Привет, Лисёнок». Договорились. Контракт заключен. Он подмигнул ей. Коротко. Почти незаметно. — Лишь бы у вас давление не скакало. Лежите спокойно. Он вышел. Маша рухнула обратно на подушку. Словно её выключили — просто взяли и нажали кнопку. Она сделала это. Передала весточку на тот берег. Через наркоз, через скальпели, через всю эту казенщину. Через белые халаты и холодные руки в перчатках. Лисёнок услышит. Он узнает. Обязательно узнает. Даже если её выключат — совсем выключат — её любовь останется в этой фразе. Произнесенной чужим прокуренным голосом, но такой родной. Дверь распахнулась — не открылась, а именно ебнула так, что стерильная тишина сдохла на месте. И сразу коридорный шум: стекло звенит где-то, голоса, колёса скрипят. Обычное дело, в общем. Зашли двое санитаров. Здоровые. Молчаливые. С такими лицами, знаете, которые давно забыли, что это вообще важно — то, что они делают. Перед собой катят каталку. Узкая, жёсткая, оранжевая клеёнка. Смотреть не хочется. Следом — операционная сестра. Зелёная вся, только глаза торчат над маской. Холодные глаза. Деловитые. Привычные ко всему на свете. — Волкова? — уточнила она, сверяясь с биркой на запястье. Как штрих-код проверяет, честное слово. — Поехали. Перекладывайся. Маша медленно села. Кровать — это был ковчег последний. Островок. А каталка? Эшафот, блять. Последний путь. — Сама сможешь? — торопит сестра. Времени нет, график плотный, милочка. Маша, придерживая живот — этот странный шар, ставший её главной частью, — перевалилась на каталку. Клеёнка обожгла спину холодом. Так обожгла, что зубы свело. Даже через сорочку казённую. Санитары тут же накрыли её простынёй. По подбородок. Плотно. Кокон такой спелёнутый. Каталка дёрнулась — резко, без предупреждения — и покатилась. Потолок поплыл. Лампы, лампы, стыки плит... Картинка однообразная. Убаюкивающая даже. У порога сестра что-то заметила. Резко махнула рукой: — Стоп. Каталка замерла так внезапно, что Маша едва не скатилась. Сестра подошла. Её взгляд — от которого, знаете ли, не скроешься — уперся в подол сорочки. Там алело пятнышко. Красная нитка на булавке. Оберег бабы Нюры. Тот самый, который Маша вчера тайком приколола. Надеялась пронести. — Это ещё что такое? — голос сестры стал ледяным. Таким ледяным, что в палате, кажется, похолодало градуса на два. Она протянула руку и брезгливо — именно брезгливо, как что-то грязное трогаешь — подцепила нитку пальцами в перчатке. — Я спрашиваю, что это? Маша дёрнулась, пытаясь прикрыть булавку. Судорожно. Отчаянно. — Это... моё. Не трогайте. Пожалуйста. — Металл в операционной? — сестра возмутилась, и в голосе прозвучало недоумение, граничащее с яростью. — Шерсть? Вы в своём уме, женщина? Стерильная зона! А если расстегнётся? А если в рану упадёт? Она ловко — профессионально, отработанным движением — перехватила Машину руку, отвела в сторону, прижала к бортику. Так, что кости заныли. Второй рукой рванула булавку. Ткань затрещала, но поддалась. — Не надо! — вскрикнула Маша. И это был крик не от боли. От ужаса. У неё отбирали щит. Последнюю защиту. — Оставьте! Это оберег! — Оберег дома носить будете, — отрезала сестра, бросая булавку на тумбочку. Небрежно. Как мусор. — Здесь вас наука бережёт, а не бабкины сказки. Она поправила простыню, плотно подоткнув под бока. Смирительная рубашка какая-то. — Руки на грудь. И лежать тихо. Кивнула санитарам: — Погнали. Каталка дёрнулась и набрала скорость. Всерьёз уже. Без остановок. Маша повернула голову. На тумбочке лежала булавка с красной ниткой. Сиротливо так. Кусочек деревенской магии, который не прошёл фейс-контроль в мир белых халатов. Она была абсолютно безоружна. Ни имени, ни одежды, ни оберега. Только тело. Только номер на запястье. — Лисёнок, — прошептала она, глядя, как палата удаляется. — Держись. Мы одни. Двери операционной — знаете, эти автоматические створки — разъехались так, будто ты проходишь шлюз на космическом корабле. И свет. Боже, свет! Такой, что глаза мгновенно заныли, будто кто-то воткнул в них раскаленные спицы. Бестеневые лампы заливали всё это пространство настолько мертвенно-белым, настолько неестественным сиянием, что теням там делать было нечего. Тайнам — тоже. Пахло озоном, спиртом и холодной сталью. Вот прямо так — металлом и медициной. — Перекладываемся, — буднично, как будто речь о смене постельного белья, скомандовала сестра. Маша переползла с каталки на операционный стол. С трудом, честно говоря. Узкий он был, жёсткий. И тут же — чьи-то руки, быстрые, профессиональные, абсолютно безликие — принялись фиксировать её тело. Вот так, без лишних слов. — Руки в стороны. На подставки. Не напрягаем. Её руки развели в стороны — крест получился, если честно — и туго пристегнули кожаными ремнями к поручням стола. Ноги тоже зафиксировали. Всё. Она была распята. Абсолютно, на сто процентов беспомощна. Объект готов к вскрытию — именно так это ощущалось, без прикрас. Где-то за головой зашумели приборы. Раздался ритмичный писк монитора, который транслировал её бешеный пульс. Пи-пи-пи. Вот так вот. Вокруг стола ходили люди в масках и зелёных костюмах. Они не смотрели ей в лицо — нет, зачем? Они смотрели на её живот, который теперь был центром вселенной. Вот буквально. Они переговаривались. Обычно так, между делом. — Семеныч, ты рассаду высадил? — глухо спросил кто-то у столика с инструментами. — Заморозки обещают. — Да высадил, в теплицу, — ответил басом хирург, натягивая перчатки. — Нормально всё будет. Что у нас тут? Ага, рубец старый... Нет, показалось. Маша слушала этот разговор о помидорах и заморозках, и её разум — вот честно — отказывался верить. Её сейчас будут резать, понимаете? Из неё будут доставать человека. Живого. А они обсуждают дачу. Будто это самое важное на свете, блять. Эта обыденность была страшнее всего, если разобраться. Она превращала таинство рождения — вот это вот чудо — в конвейерную операцию по ремонту биологического механизма. В плановую процедуру номер такой-то. Всё. Над ней нависло лицо доктора Романова. Единственное знакомое лицо в этом царстве зелёного хлопка, честное слово. Глаза над маской улыбались. — Ну что, Мария Андреевна? Полетели? Он взял её руку — ту, что была пристегнута ремнём. Нащупал вену. Профессионально так. — Сейчас будет небольшой укол. Потом во рту появится привкус металла. Это нормально. Не пугайтесь. Просто дышите. Маша увидела шприц. Прозрачная жидкость. Игла вошла в вену — раз, и готово. Сначала ничего. Потом по руке, вверх к плечу, побежала ледяная волна. Будто в вены залили жидкий азот — настолько, понимаете, холодно стало. Холод достиг сердца. Ударил в голову. Потолок операционной дрогнул. — Считаем, — голос Романова зазвучал словно из бочки, гулко и далеко. — Один... Два... Маша попыталась сделать вдох, но воздух стал густым, как вата. Белые плитки потолка начали вращаться — медленно, потом быстрее. Огромная круглая лампа над головой вдруг вспыхнула нестерпимо ярко. Её контуры поплыли, расплавились. Это была уже не лампа, если честно. Это было солнце. Огромное, ослепительное, горячее солнце, висящее в бесконечном белом небе. И на фоне этого солнца появился силуэт. Вот прямо так — появился. Тёмная фигура. Кто это, блять? Маша напрягла зрение, которое уже отказывало. Это Витя? В своём длинном плаще, с широкими плечами? Или это тот самый Андрей Волков, придуманный муж-полярник? Или это Он — тот, кого она ждала? Вот честно, кто? Силуэт был размытым, но от него исходило невероятное тепло. Он стоял в центре света и протягивал ей руку. Спокойно. Уверенно. Будто говорил: «Иди сюда. Я держу». Вот буквально так. Страх исчез — раз, и нет его. Холод операционной растворился. Остался только этот свет и эта рука. Всё. Маша мысленно потянулась к нему. Оторвала пристегнутую руку от стола (хотя на самом деле её тело лежало неподвижно, понятное дело) и вложила свою ладонь в его. Вот так просто. — Три... — донеслось откуда-то из другой галактики. Пальцы сомкнулись. Её дёрнули вверх, к солнцу. И мир погас — раз, и всё. Возвращение оказалось тяжелым. Не то чтобы просто неприятным — а именно тяжелым, понимаете? Будто кто-то взял, навалил на грудь мешок с песком и благополучно забыл снять. Вот так вот. Первым пробился звук. Ритмичный, противный такой писк где-то совсем рядом с ухом. Пи-пи-пи... Потом явилось ощущение тела — огромного, свинцового, абсолютно чужого. Живота больше не существовало, зато на его месте пульсировала тупая, горячая боль, будто там забыли раскаленный кирпич. А жажда... Господи, жажда была дикая, нечеловеческая. Язык намертво приклеился к нёбу, горло превратилось в наждачную бумагу. Маша попыталась открыть глаза. Веки весили тонну каждое. Она с трудом разлепила ресницы. Белый потолок. Только уже не квадраты операционной, а ровная побелка. Капельница над головой. Прозрачная трубка, по которой медленно, капля за каплей, стекала жизнь. — О, проснулась, — раздался голос рядом. Над ней склонилась медсестра реанимации. Молодая, в смешной шапочке с гномиками. Странный выбор для ЦКБ, если подумать. — Тише, тише, не дергайся. Тебе еще лежать и лежать. — П-пить... — прохрипела Маша. Голос оказался чужим, шершавым. — Пить пока нельзя, только губы смочить. Медсестра взяла влажный ватный тампон и провела им по потрескавшимся губам Маши. Влага показалась божественным нектаром. Маша жадно попыталась поймать тампон губами, высосать хоть каплю. В голове немного прояснилось. Память вернулась рывком, безжалостно. Солнце. Укол. Темнота. А до этого — живот. Маша дернулась, пытаясь поднять руку к животу, но рука была тяжелой. — Кто? — выдохнула она. Медсестра расплылась в улыбке. — Ну, поздравляю, мамочка. Отстрелялась. Она поправила одеяло. — Богатырь у вас. Три восемьсот, пятьдесят четыре сантиметра. Пацан. Крепкий, горластый. Закричал сразу, даже шлепать не пришлось. Мальчик. Маша закрыла глаза. Слово упало в сознание тяжелым камнем. Мальчик. Сын. Значит, Витя победил. Он хотел наследника. Он хотел продолжение рода, кому можно передать дела, кто будет носить фамилию Пчёлкин (или Волков, неважно), кто станет принцем этой криминальной империи. Если бы была девочка, существовал шанс спрятать её, увезти, вырастить в стороне. Девочки не наследуют войны. Мальчик — это приговор. Его будут учить стрелять. Его будут охранять. Его будут готовить к трону. Она родила солдата. — А муж ваш... — медсестра покачала головой, смеясь. — Андрей Петрович, да? Он там весь первый этаж на уши поставил. Шампанское ящиками тащит, охрана в шоке. Орет: «Сын! Сын!». Врачам цветы, нам конфеты... Счастливый мужик. Повезло вам. «Повезло», — эхом отозвалось в голове. Маша представила Витю. Пьяного от счастья и, возможно, от коньяка. Он получил то, что заказывал. Заказ выполнен. Инкубатор сработал без сбоев. — А доктор... — Маша вспомнила. — Доктор Романов... он сказал? — Что сказал? — не поняла сестра. — Пароль... Он обещал. Медсестра нахмурилась, вспоминая. — А, этот... Чудной он, Романов. Да, сказал. Мы еще удивились. Мелкого только достали, он орет, а Палыч наклонился и говорит ему: «Привет, Лисёнок». Она хихикнула. — Мы думали, он шутит. Какой же это лисенок? Вылитый папка. Лоб такой упрямый, брови хмурит. Серьезный мужик. Иван, говорят, назовут? Маша слабо улыбнулась уголками губ. Слеза скатилась по виску в подушку. Романов не обманул. Он передал. Среди всей этой казенщины, среди триумфа «папки» и планов на Ивана, прозвучало её слово. Лисёнок. Он услышал его первым. Не «сын», не «наследник», а «Лисёнок». Это была её крошечная, невидимая победа. Нить, которую она протянула между собой и ребенком, и которую Витя не сможет перерезать, потому что он о ней даже не знает. — Иван... — прошептала Маша, пробуя имя на вкус. — Пусть будет Иван. Для них. А для неё он останется тем, кто услышал пароль. Она снова почувствовала, как наркозная тьма накатывает волнами, утягивая обратно в сон. Боли почти не ощущалось. Зато появилось странное, опустошающее чувство завершенности. Она больше не одна. Но она больше никогда не будет свободна. Капкан захлопнулся. Внутри капкана лежал маленький теплый сверток весом три восемьсот. И ради этого свертка она готова была сидеть в этой клетке вечно. — Спите, мамочка, — голос медсестры удалялся. — Вам силы нужны. Завтра кормить принесут. Маша провалилась в сон. В этом сне она шла по коридору МГИМО, но навстречу ей шли не студенты, а маленький мальчик, который держал её за руку и вел куда-то, где не было ни стен, ни охраны, ни страха.