Тридцать шестая глава

Утро 17 августа началось не с кофе, а с голоса диктора по телевизору. Кириенко объявил дефолт. Курс рубля рухнул в пропасть за несколько часов. В квартире на Котельнической это ощущалось как землетрясение. Витя был на взводе. Он бегал по гостиной с радиотелефоном, крича в трубку что-то про «обналичку», «заморозку счетов» и «срочный вывод в офшор». Он был бледным, взъерошенным, в одних трусах. Его трясло. — Кос, твою мать! Снимай всё! Плевать на проценты! В баксы, всё в баксы! — орал он, сбивая пепельницу со стола. Маша стояла в коридоре. Она была полностью одета: строгая юбка, блузка, удобные туфли. Рядом стоял Иван с маленьким рюкзачком за спиной. Они собирались выходить. Маша смотрела на беснующегося мужа без страха. Без сочувствия. С легким оттенком брезгливости, как смотрят на человека, который устроил истерику в общественном месте. — Витя, — сказала она в паузе между его криками. Он замер, дико глядя на нее. — Чего тебе?! Ты не видишь, у нас жопа?! Страна рухнула! — Мы уходим, — спокойно сообщила она. — У Ивана логопед. Потом мы заедем к маме. Вернемся к семи. — Какой нахрен логопед?! — взвыл Витя. — Ты новости слышала?! У нас миллионы горят! Мы нищими можем остаться к вечеру! А ты про логопеда?! Маша поправила лямку на рюкзаке сына. — Деньги горят у тебя, Витя. А у Ивана — занятие. Он не может пропускать букву «Р» из-за курса доллара. — Ты дура, Волкова? — он посмотрел на нее с искренним непониманием. — Я тебе говорю — война началась, экономическая! Сидите дома! — Нет, — она открыла входную дверь. — Мы поедем. Обед в холодильнике. Если не приедешь ночевать — позвони Изольде, чтобы она не грела. Она взяла Ивана за руку. — Пошли, Лисёнок. Папа занят. Они вышли на лестничную площадку. Витя остался стоять посреди гостиной с трубкой в руке. Он ожидал, что она испугается. Что начнет спрашивать: «Как мы будем жить?», «Что делать?». Что она включится в его панику, станет его зеркалом. А она просто перешагнула через «конец света» и пошла ставить ребенку звук «Р». Дверь захлопнулась. Для Вити это был звук дефолта не только рубля, но и чего-то еще, чему он пока не мог подобрать названия. Во дворе на Котельнической было пусто и тревожно. Даже воздух казался наэлектризованным. Привычного синего «Вольво» дядя Коли на месте не оказалось. Вместо него у подъезда дежурил черный «Гелендваген» с тонированными стеклами — машина усиления. Маша остановилась на крыльце, крепко держа Ивана за руку. К ней тут же подскочил старший смены охраны, Валера — огромный, бритый детина, который обычно был вежлив, но сейчас выглядел дерганым. — Мария Андреевна, машины нет, — выпалил он, преграждая путь. — Виктор Павлович всех отозвал в офис. Там... ну, сами понимаете. Запарка. — Я вижу, — спокойно кивнула Маша. — Значит, поедем на моей. Она свернула к гаражным боксам. Валера засеменил следом, гремя амуницией. — На какой «своей»? Мария Андреевна, Виктор Павлович велел никуда не выезжать! В городе бардак, банки штурмуют, обменники закрывают. Опасно! Маша не ответила. Она подошла к гаражу, достала связку ключей. Щелкнул замок. Ворота поползли вверх. В полумраке гаража, под слоем тонкой пыли, стоял тот самый красный Mercedes CLK. Купе, которое Витя подарил ей год назад и на котором она ездила от силы пару раз. Игрушка. Кабриолет для красивой жизни, которая сегодня закончилась. Маша нажала кнопку на брелоке. Машина хищно мигнула фарами. — Садись, Иван, — она открыла широкую дверь, откинула переднее кресло. Иван, молчаливый и сосредоточенный, сам забрался назад и ловко защелкнул ремень. Он привык к любым перемещениям. Маша села за руль. Кожа кресла была прохладной. Руки легли на руль привычным, уверенным хватом. Она повернула ключ. Мотор рявкнул мощным, сытым рыком, эхом отразившимся от стен гаража. Маша почувствовала, как по телу пробежала вибрация. Это было забытое чувство — чувство контроля над мощностью. Она включила передачу и резко, без раскачки, вывела машину во двор. Путь ей преградил «Гелендваген». Валера стоял перед капотом, раскинув руки, как вратарь. — Мария Андреевна! Не пущу! — заорал он, перекрывая шум мотора. — У меня приказ! Никого не выпускать! Маша опустила стекло. В салон ворвался горячий августовский ветер. Она сняла солнечные очки и посмотрела на начальника охраны. Взгляд её был спокойным и тяжелым, как у снайпера. — Убери машину, Валера. — Не могу! Виктор Палыч голову снимет! Сказано — дома сидеть! — У моего сына логопед. Ровно в десять ноль-ноль. Валера умоляюще прижал руки к груди (одной рукой все еще держась за кобуру). — Какой логопед?! Там дефолт! Там люди с ума сходят! Мария Андреевна, имейте совесть, вернитесь в квартиру! Маша заглушила мотор. В наступившей тишине её голос прозвучал особенно четко: — Хорошо. Ты выполняешь приказ. Я тебя понимаю. Она открыла дверь и вышла из машины. — Иван, вылезай. Сын послушно выбрался наружу. — Мы идем пешком, — громко объявила Маша, беря ребенка за руку и направляясь к арке ворот. — Тут до метро «Таганская» пятнадцать минут. Прокатимся в подземке, Иван. Посмотрим на народ. Она повернулась к побелевшему охраннику. — А ты, Валера, звони Вите. И объясняй ему, почему его жена и наследник в день массовых беспорядков едут на метро в толпе злых, обедневших граждан. Думаю, он оценит твою исполнительность. Она сделала шаг к воротам. Валера представил реакцию Пчёлы. Представил жену авторитета в давке метро. Представил, что с ним сделают, если с головы наследника упадет хоть волос. — Стой!!! — заорал он дурным голосом. — Стойте, Мария Андреевна! Он метнулся к своему джипу. — Уберите машину! — рявкнул он водителю. — Быстро, блядь! Джип с визгом отъехал в сторону. Валера подбежал к Маше, открывая перед ней дверь красного «Мерседеса». Вид у него был жалкий. — Садитесь. Пожалуйста. Только... только мы с вами. Кортежем. Вплотную. И чтоб окна не открывать! Маша едва заметно улыбнулась уголком губ. — Вот и молодец, Валера. Работаем. Она вернула Ивана в машину, села сама и снова завела двигатель. Красный «Мерседес» вырвался из ворот высотки. За ним, как привязанный, рванул черный джип с охраной. Маша вдавила педаль газа. Город стоял в пробках, люди бежали к обменникам, водители сигналили. Но Маша чувствовала себя абсолютно спокойной. Она ехала по своему маршруту. И «Бригада» ехала за ней, подчиняясь её графику, а не наоборот. Кутузовский проспект стоял. Это была не просто пробка. Это была агония города. Машины гудели, водители орали друг на друга, пешеходы перебегали дорогу в неположенных местах, штурмуя обменные пункты. На электронном табло банка, мимо которого полз красный «Мерседес», цифры менялись прямо на глазах. Утром было 6. Сейчас горело 12. Через минуту мигнуло и загорелось 14. Рубль превращался в пыль. Маша свернула в переулок, к неприметному отделению небольшого, но надежного (как говорил Дима) банка с иностранным капиталом. — Сиди здесь, Иван, — сказала она, глуша мотор, но оставляя работать кондиционер (ключ в замке, двери заблокированы). — Дядя Валера за тобой присмотрит. Охранник Валера, чей джип приклеился к бамперу «Мерседеса», тут же выскочил наружу, закрывая своим телом подход к машине хозяйки. Маша надела темные очки и вошла в банк. В общем зале царил хаос. Люди кричали, какая-то женщина плакала, прижав к груди сберкнижку. Очередь в кассу извивалась змеей. Маша прошла мимо очереди, прямо к двери с табличкой «VIP». Охранник банка преградил путь, но, увидев её золотую карту, молча отступил. В кабинете управляющего было тихо, но пахло потом и валерьянкой. Сам управляющий, обычно лощеный мужчина, сидел с расстегнутым воротом рубашки и непрерывно говорил по двум телефонам сразу. Увидев Машу, он на секунду замер, кивнул и жестом попросил подождать. — Нет, валюты нет... Я сказал, выдача только в рублях по курсу ЦБ... Нет, инкассация не приедет... Наконец он положил трубки. — Мария Андреевна, — он вытер лоб платком. — Простите. Сумасшедший дом. Если вы хотите снять... я не смогу. Касса пустая. Доллары вывезли еще утром. — Я не хочу снимать, — спокойно ответила Маша, садясь в кресло. — Я хочу убедиться, что они там. — Там, там... — управляющий нервно постучал по клавиатуре. — Счета заморожены для операций, но... вот. Ваша выписка. Он протянул ей листок. Маша посмотрела на итоговую строку. Сумма в долларах США была на месте. Ни цента не пропало. Но если пересчитать это на рубли по тому курсу, что горел на улице... Она стала богаче в три раза за одно утро. Пока Витя метался, пытаясь спасти свои миллионы, вложенные в "пирамиды" и оборот, её скромная "подушка безопасности", которую она кропотливо собирала три года, превратилась в настоящий капитал. — Спасибо, — она вернула листок. — Пусть лежат. — Самое мудрое решение, — выдохнул банкир. — Сейчас дергаться — смерти подобно. Маша вышла из банка. На улице палило солнце. Валера стоял у капота «Мерседеса», нервно оглядываясь на толпу у обменника. Маша села в прохладный салон. Иван сидел смирно, листая книжку. Она достала свой "секретный" телефон. Набрала номер. — Дима? — Маша! — голос Гордина звучал напряженно, но четко. — Ты где? — В машине. Еду по городу. Что происходит? — Полный крах, — коротко ответил он. — ГКО всё. Правительство объявило дефолт. Рубль отпустили. К вечеру может быть двадцать, а может и тридцать. — Что делать? — Если есть рубли — трать. Прямо сейчас. Покупай продукты, технику, мебель — что угодно. Завтра они станут бумагой. Если есть валюта — сиди на ней ровно. Не меняй. Ни в коем случае. Через месяц за сто долларов будешь пол-Москвы покупать. Маша посмотрела на свои руки, лежащие на руле. — Поняла. Спасибо, Дима. — Витя как? — осторожно спросил он. — Витя... спасает империю. — Ну, удачи ему. А ты береги себя. Маша нажала "отбой". И сразу набрала другой номер. — Алло? Мама? — Машенька! — голос матери дрожал. — Ты слышала? По радио говорят... Отец побежал в сберкассу, пенсию снимать, а там закрыто! Мы не знаем, что делать, у нас же на книжке гробовые были... — Мама, слушай меня, — Маша перебила её жестко, по-деловому. — Никуда не ходите. Отцу скажи — пусть вернется домой немедленно. Сберкасса — это бесполезно. Ваши деньги сгорели. — Как сгорели?.. Господи... — Так. Не плачь. Это просто бумага. Слушай внимательно. Я приеду через час. Привезу продукты. Крупы, консервы, масло, лекарства отцу. Всё, что нужно. — Машенька, да откуда же... У вас же самих, наверное... Витя... — У нас всё в порядке, мам. У меня всё в порядке. Маша посмотрела на Ивана в зеркало заднего вида. — Я всё решу. Ждите. Она бросила телефон на пассажирское сиденье. Включила передачу. Красный «Мерседес» рванул с места. Теперь она ехала не просто домой. Она ехала тратить рубли (которые Витя давал ей на хозяйство и которые валялись в бардачке) и спасать свою настоящую семью — родителей и сына. Витя справится сам. Или не справится. Это его война. А у неё — своя экономика. *** В квартире было темно, хоть глаз выколи. Шторы задернуты наглухо, словно снаружи шла бомбежка. Единственным источником света был экран выключенного телевизора, в котором отражался уличный фонарь, и тлеющий огонек сигареты. Витя сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Рядом стояла початая бутылка водки «Абсолют» — из горла, без стакана. Пиджак валялся где-то в углу, галстук висел на шее удавкой. Он выглядел не как авторитетный бизнесмен Виктор Павлович Пчёлкин. Он выглядел как человек, которого переехал каток истории. Маша вошла в гостиную, включив верхний свет. Люстра вспыхнула безжалостно ярко. Витя зажмурился, закрывая лицо рукой. — Выключи... — прохрипел он. — Глаза режет. Маша не выключила. Она прошла мимо него на кухню, стуча каблуками по паркету. Вернулась через минуту со стаканом воды и тарелкой бутербродов. Поставила перед ним на журнальный столик. — Поешь, — сказала она ровно. — И выпей воды. Тебе завтра нужна ясная голова. Витя отнял руку от лица. Глаза были красными, мутными, полными отчаяния. — Завтра... — он издал звук, похожий на смешок. — Нет никакого завтра, Маша. Он обвел рукой комнату. — Всё. Финита. Мы банкроты. Ты понимаешь это? Он потянулся к бутылке, но рука дрожала. — Счета заморожены. ГКО — бумага. Долги в валюте, а активы в рублях. Я должен столько, что меня легче убить, чем ждать, пока я отдам. Он посмотрел на неё снизу вверх. — Мы нищие, Маша. Нищие! Ты это понимаешь своим куриным мозгом? Твой «Мерседес», эта квартира, шмотки — это всё теперь фантики! Мы в жопе! Маша стояла над ним, скрестив руки на груди. Её не испугали его слова. И его тон. Она видела перед собой не крах жизни, а истерику уставшего, проигравшего игрока. — Мы не нищие, Витя, — сказала она холодно. — Нищие — это те, кто сейчас стоит в очереди за гречкой и не знает, чем кормить детей. А мы — живые, здоровые, и у нас полный холодильник еды. — Ты не понимаешь масштаба... — Я всё понимаю. Ты потерял деньги. Много денег. Возможно, все. Она пожала плечами. — Ну и что? Витя вытаращил глаза. — «Ну и что»?! Ты дура? Я жизнь на это положил! Я кровью харкал за эти бабки! — Ну так положи еще раз, — жестко перебила она. Она присела перед ним на корточки, глядя прямо в глаза. В её взгляде не было ни капли сочувствия. Там был ледяной расчет. — Ты Пчёла. Ты начинал с рэкета на рынке в Лужниках. У тебя не было ничего, кроме кастета и наглости. — И что? — А сейчас у тебя есть связи, опыт, имя и голова. Она ткнула его пальцем в лоб. — Мы просто обнулились, Витя. Система перезагрузилась. Тебе не привыкать. Вставай и начинай сначала. Ты же умеешь. Она выпрямилась. — А ныть и глушить водку на полу — это для слабых. Я выходила замуж за Пчёлу, а не за размазню. Витя смотрел на неё, открыв рот. Он ждал слез. Ждал, что она начнет причитать «как же мы теперь». Или что она соберет вещи и убежит к папе-профессору. А она стояла и смотрела на его крах как на рабочую задачу. Её спокойствие, её цинизм подействовали на него сильнее, чем ведро ледяной воды. — Ты... — пробормотал он. — Ты железная, Волкова. Ведьма просто. — Я реалист, — ответила она. — Ужин на столе. Котлеты и пюре. Иди ешь. Водку я убираю. Она взяла бутылку со стола. — И приведи себя в порядок. Ты пугаешь Ивана своим видом. Она развернулась и пошла к выходу из гостиной. — Маш? — окликнул её Витя. Она остановилась в дверях. — А ты... не боишься? Что реально придется... ну, в хрущевку переехать? На метро ездить? Маша обернулась. На губах играла едва заметная, горькая усмешка. — Я полжизни прожила в хрущевке и ездила на метро, Витя. Меня этим не напугаешь. А вот сможешь ли ты без золотого унитаза — это вопрос к тебе. Она вышла. Витя остался сидеть на полу. Но уже без бутылки. Злость на её слова начала вытеснять панику. «Обнулились, значит... Ну ладно. Ладно. Посмотрим, кто здесь размазня». *** Часы показывали три ночи. За окном, в тревожной, раскаленной от нервов августовской Москве, иногда слышались далекие сирены. Город не спал, переваривая катастрофу. В квартире тоже не спали. Из кабинета Вити доносился запах крепкого кофе и табачного дыма. Он звонил, что-то писал, шуршал бумагами. Он «встал и начал сначала», как она и сказала. Он спасал свой тонущий корабль. Маша сидела в своей спальне, на широкой кровати, поджав ноги. На коленях у неё лежал раскрытый ежедневник в дорогом кожаном переплете. В свете ночника её лицо казалось высеченным из мрамора. Она держала ручку занесенной над страницей «Планы на осень». Там, красивым почерком, было выведено: «Сентябрь: Италия, озеро Комо (бронь виллы)». «Октябрь: Ремонт в гостиной (заказ мебели)». «Ноябрь: Юбилей отца (банкет)». Маша решительно, с нажимом, перечеркнула всё это крест-накрест. Жирные чернильные линии перерезали планы на красивую жизнь. Италия утонула. Ремонт сгорел. Банкет отменяется. Она не испытывала сожаления. Только холодную ясность. На соседней, чистой странице она начала писать новый список. 1. Иван: оплатить сад за полгода вперед (валютой). 2. Работа: подтвердить заказ Диме. 3. Бюджет: режим строгой экономии. Автономность. Она подчеркнула слово «Автономность» дважды. Она больше не рассчитывала на Витю. Если он выплывет — хорошо. Если утонет — она не даст ему утянуть на дно Ивана. Она перевела свою жизнь в режим индивидуального выживания. В коридоре послышались тяжелые шаги. Витя вышел из кабинета. Шаги приблизились к двери спальни и замерли. Маша напряглась. Она представила, как сейчас повернется ручка. Как он войдет — уставший, злой или, наоборот, ищущий поддержки. Как он ляжет рядом, принесет с собой запах пепельницы и свои проблемы. Как он захочет поговорить или просто обнять её, чтобы почувствовать, что он не один в этом аду. Но она больше не хотела быть его громоотводом. Она хотела спать. Завтра ей нужно было быть сильной. Завтра ей нужно было строить свою жизнь. Маша бесшумно соскользнула с кровати. Босиком, на цыпочках, она подошла к двери. Замерла, прислушиваясь к дыханию мужа за тонкой преградой из красного дерева. Он стоял там. Может быть, собирался с духом, чтобы войти. Маша протянула руку к маленькой бронзовой вертушке замка. Раньше эта дверь никогда не запиралась. В их доме не было секретов друг от друга. Маша медленно, стараясь не шуметь, повернула фиксатор. Металлический язычок вошел в паз. Щелк. В тишине ночной квартиры этот звук прозвучал как выстрел с глушителем. Шаги за дверью затихли. Потом послышался вздох. И шаги удалились в сторону гостиной. Витя понял. Вход закрыт. Виза аннулирована. Маша прислонилась лбом к прохладной поверхности двери. Она заперлась не от бандитов. Она заперлась от мужа. Теперь это была не просто спальня. Это был бункер. Её суверенная территория, где действовали только её законы и где валютой были тишина и покой. Она вернулась в кровать, выключила ночник и впервые за долгое время уснула с чувством абсолютной безопасности.