Тридцать седьмая глава

Субботнее утро в квартире было залито солнцем. Пятилетний Иван сидел на ковре в гостиной. Он не играл в машинки и не смотрел мультики. Он строил. Перед ним возвышалась сложная, идеально симметричная конструкция из конструктора Lego (дорогого, привезенного из-за границы). Это был не замок и не гараж. Это было похоже на футуристический небоскреб. Иван работал сосредоточенно, тихо, иногда поправляя очки — у него обнаружилась небольшая близорукость, и Маша заказала ему стильную оправу, в которой он был похож на маленького профессора. Маша сидела в кресле с ноутбуком. Она работала. За эти два года её «удаленка» у Димы Гордина превратилась в полноценное партнерство в консалтинговой фирме. Она переводила контракты, анализировала риски. Она зарабатывала свои деньги — тихие, невидимые для налоговой Вити, но очень весомые. Дверь распахнулась. В комнату вошел Витя. Он выглядел отлично. Дорогой итальянский костюм (без галстука, суббота же), легкий загар (вернулся с Кипра, где решал вопросы с офшорами), уверенность хозяина жизни. Депутатский значок на лацкане пиджака тускло блестел. — Здорово, архитекторы! — громко сказал он, проходя в центр комнаты. Иван вздрогнул, но конструкцию не разрушил. Повернул голову. — Привет, пап. Витя подошел к сыну, оглядел его критически. Очки. Конструктор. Тишина. Ему это не нравилось. В пять лет пацан должен бегать, орать, лазить по деревьям. А этот... растет как в пробирке. — Всё строишь? — Витя хмыкнул. — Ладно. Дело хорошее. Но у отца для тебя новость получше. Он выпрямился и посмотрел на Машу. Она оторвала взгляд от экрана. Лицо спокойное, непроницаемое. — Привет, Витя. Ты рано. — Я по делу, — он сделал паузу, придавая моменту вес. — Короче, Маш. Я тут подумал. Ивану пять. Пора делать из него мужика. Хватит ему в кубики играть и с тобой юбки протирать. Он достал из кармана сложенный буклет. — Я договорился. С сентября он идет в кадетский корпус. «Преображенский». Закрытого типа, но с пансионом — на выходные домой. Там дисциплина, спорт, языки, военная подготовка. Элита. Пацаны из правительства там учатся. Он бросил буклет на столик рядом с ней. — Я уже взнос внес. Директору позвонил. Вопрос решен. Витя ждал реакции. Он ждал, что она вскочит. Что начнет кричать: «Какой корпус?! Он маленький! Я не отдам!». Он приготовился давить авторитетом, объяснять про «суровую мужскую школу», про то, что «время сейчас такое». Он был готов к бою. Маша медленно перевела взгляд с буклета на мужа. Она не закрыла ноутбук. Не изменилась в лице. — Кадетский корпус? — переспросила она. Тон был таким, словно он предложил купить новый сорт хлеба. — Да. Лучший в Москве. Там из него человека сделают. А то растет... — он кивнул на Ивана, — ботаником каким-то. В очках. — Понятно, — сказала Маша. Она вернулась к экрану ноутбука. Нажала пару клавиш. Витя застыл. — Что «понятно»? Маш, ты слышала? С сентября. Форму надо пошить, медкомиссию пройти. Займись этим. Маша снова подняла глаза. В них была абсолютная пустота. — Нет, Витя. Это «нет» прозвучало мягко, без вызова. Просто констатация факта. — В смысле — нет? — Витя нахмурился. — Я сказал — он идет. Я отец, я решил. — У Ивана с сентября подготовительный класс в гимназии при МГУ, — спокойно сообщила Маша, словно читала расписание поездов. — И музыкальная школа. И бассейн в «Лужниках» по вторникам и четвергам. — Какая музыкалка? Какое МГУ? — Витя начал закипать. — Я тебе говорю — кадетский корпус! Ему дисциплина нужна! — У него есть дисциплина. — Маша, не беси меня! Я оплатил взнос! Пять штук баксов! — Забери деньги, — она пожала плечами. — Или подари корпусу. Это благородно. Она снова уткнулась в ноутбук. — Иван никуда не поедет. Он живет дома. Учится там, где у него есть способности. Военная карьера его не интересует. — А ты его спросила?! — рявкнул Витя, поворачиваясь к сыну. — Иван! Иди сюда! Иван встал. Он был маленьким, худеньким, в этих своих очках, но смотрел на отца на удивление спокойно. — Ты хочешь быть офицером? — Витя присел перед ним. — Ходить в форме, стрелять, командовать? Как папа? Или хочешь гаммы пиликать? Иван посмотрел на отца. Потом на маму. Мама печатала. Она даже не смотрела в их сторону. Она была уверена. — Я хочу строить, пап, — тихо сказал Иван, кивая на свой небоскреб. — И я не хочу жить в казарме. Я хочу дома. Витя выпрямился. Он посмотрел на сына. Потом на жену. Они были командой. Единым фронтом. Но не агрессивным, а просто... существующим в другом измерении. Его крик, его деньги, его «я решил» разбились о тихий стук клавиш и спокойный голос ребенка. — Я отец... — растерянно пробормотал Витя. — Я имею право... — Ты имеешь право приходить на ужины, Витя, — сказала Маша, не поднимая головы. — И гулять с ним по выходным. Если у тебя есть время. А образование — это моя зона ответственности. Мы это обсуждали. — Мы не обсуждали! — Значит, я обсуждала это сама с собой. И приняла решение. Она закрыла ноутбук. Встала. — Пойдем, Иван. У нас английский через полчаса. Мистер Хиггинс не любит ждать. Она взяла сына за руку и направилась к выходу. Витя остался стоять посреди гостиной с буклетом кадетского корпуса в руках. Он чувствовал себя так, словно попытался отдать приказ по рации, у которой сели батарейки. Маша вернулась в гостиную через десять минут. За дверью детской слышался поставленный голос мистера Хиггинса: «Now, Ivan, repeat after me...». Витя никуда не ушел. Он стоял у окна, глядя на Москву-реку. Он явно перегруппировался и подготовил новые аргументы. Услышав шаги жены, он резко обернулся. В его позе больше не было вальяжности, только напряжение. — Ладно, Маш. Забудем про «мужика» и дисциплину. Ты мать, тебе жалко деточку, я понял. Он шагнул к ней, понизив голос. — Давай поговорим как взрослые люди. О безопасности. — Давай, — Маша села на диван, поправила юбку. — Я слушаю. — Ты вообще понимаешь, какой сейчас год? — Витя начал расхаживать по комнате. — Мы легализуемся. Я иду в Думу. Саша метит еще выше. Это другой уровень, Маша. Тут не утюгами пытают, тут взрывают вместе с машинами. Он остановился напротив неё. — У меня враги новые. Серьезные. Чечены, конкуренты, политика. Иван — моя ахиллесова пята. Если кто-то захочет меня достать — ударят по нему. Он ткнул пальцем в сторону буклета, все еще лежащего на столе. — Кадетский корпус — это режимный объект. Там забор три метра, КПП, военная охрана. Там все свои. Там он под колпаком. А твоя гимназия? Проходной двор для интеллигенции. Заходи кто хочет, бери что хочешь. Ты о его жизни думаешь или о скрипке? Маша выслушала его, не перебивая. Она смотрела на него тем самым взглядом, которым смотрела на биржевые сводки — оценивающе и холодно. — Я думаю о его жизни, Витя. Именно поэтому он не пойдет в корпус. — Где логика?! — взорвался Витя. — Я тебе говорю — там охрана! — Логика простая, — голос Маши был тихим, но перекрывал его крик. — Главная опасность для Ивана — это не террористы и не маньяки на улице. Главная опасность для него — это ты. Витя осекся. — В смысле? — В прямом. Твоя фамилия. Твоя репутация. Твои «понты». Маша встала и подошла к нему вплотную. — Ты хочешь засунуть его в закрытое заведение, где учатся дети силовиков и чиновников. Ты думаешь, он там будет своим? Нет. Там иерархия, Витя. Жесткая, стайная иерархия. Она загибала пальцы: — Как только он туда войдет, на нем загорится неоновая вывеска: «Сын Пчёлы». Сын бандита, ставшего депутатом. Для одних он будет мишенью, чтобы унизить. Для других — трофеем, чтобы подружиться и подобраться к тебе. Для третьих — заложником. Она посмотрела ему в глаза. — В закрытом коллективе, Витя, охрана снаружи не спасает от того, что происходит внутри. Ты хочешь, чтобы его били в туалете за то, что его папа ездит на «Линкольне»? Или чтобы его подсадили на что-нибудь, чтобы потом шантажировать тебя? Витя молчал. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он знал законы стаи. Он сам вырос в стае. Но он надеялся, что за деньги можно купить «элитную стаю», где не кусаются. — В гимназии при МГУ, — продолжила Маша, — всем плевать, чей он сын. Там ценят мозги. Там дети профессоров, музыкантов, дипломатов. Там другая валюта, Витя. Интеллект. Она усмехнулась. — Там его фамилия — это просто строчка в журнале. А не бренд. Чем меньше он светится, чем меньше он похож на «наследника империи», тем он целее. Она положила руку на спинку кресла. — Я выбрала стратегию «невидимки». Он ходит в обычной одежде, ездит на скромной машине с охраной, которая выглядит как водители. Мы прячем его на виду, Витя. Среди книг и нот. — А если... — начал Витя, но голос его дрогнул. — Если захотят убить — убьют везде, — жестко отрезала она. — Даже в бункере. Но делать из него живую мишень в погонах я не дам. Она взяла буклет кадетского корпуса и аккуратно опустила его в мусорную корзину. — Вопрос закрыт. Он остается в гимназии. Это безопаснее. Для него. И дешевле для тебя — не придется потом выкупать его из проблем, которые он найдет в казарме. Маша села обратно за компьютер. — У тебя есть еще вопросы по безопасности? Витя смотрел на буклет в корзине. Его аргумент «я защитник» рассыпался в прах. Она только что доказала ему, что лучшая защита от него самого — это держать сына подальше от его мира. — Нет, — глухо сказал он. — Вопросов нет. Ты... умная, Маша. Страшная ты баба. Он развернулся и пошел на кухню за водой. Ему нужно было запить эту горечь. Горечь осознания того, что он — токсичный актив для собственной семьи. Витя не сдавался. Раз с улицей и футболом не вышло (слишком жарко, да и Иван не проявил энтузиазма), он решил зайти через культуру. Мужскую культуру. В гостиной стоял огромный, плазменный телевизор Pioneer — гордость Вити, купленная за бешеные деньги. Он вставил в видеомагнитофон кассету, которую ему передали «свои люди» еще до официального релиза на видео. — Садись, Ванька, — Витя похлопал по дивану рядом с собой. — Сейчас я тебе покажу настоящее кино. Не эти твои мультики про слоников. А про жизнь. Про настоящего героя. Иван послушно сел, поправив очки. Ноги его не доставали до пола, и он скрестил их по-турецки. На экране начался **«Брат 2»**. Витя смотрел жадно, с восторгом. Он видел в Даниле Багрове себя — или того, кем он хотел бы быть. Справедливым, сильным, непобедимым, карающим врагов в любой точке мира, хоть в Москве, хоть в Америке. — Во! Видал? — комментировал он, когда Данила мастерил самопал. — Руки золотые. Наш пацан. Нигде не пропадет. Иван молчал. Он смотрел на экран, но не с восторгом, а с напряженным недоумением. Сцена в клубе. Перестрелка. Трупы. Кровь на стенах под бодрый саундтрек. Витя одобрительно хмыкнул: — Так их. Знай наших. Крыс надо давить. Он повернулся к сыну, ожидая увидеть в его глазах тот же азарт. — Круто, да? Один против всех! Вот это характер, понял? Иван оторвал взгляд от экрана и посмотрел на отца. Его лицо было бледным. — Пап, — тихо спросил он. — А? — А почему он их убил? — Ну как почему? — Витя удивился глупости вопроса. — Они же плохие. Бандиты, обманщики. Они наших обидели. — Но он же хороший? — уточнил Иван. — Конечно хороший! Герой! — А если он хороший, почему он не поговорил? Витя поперхнулся воздухом. — В смысле — поговорил? С кем? С этими уродами? Вань, ты чего? С ними нельзя говорить. Они только силу понимают. Добро должно быть с кулаками, понял? Иван нахмурился, обдумывая эту мысль. На экране Данила Багров шел по коридору, стреляя в людей. — Но если он убивает, — медленно, подбирая слова, сказал Иван, — значит, у них тоже есть мамы? И дети? Витя закатил глаза. — При чем тут мамы? Это война, Иван! На войне врагов уничтожают. Или ты, или тебя. Третьего не дано. — Это глупо, — вдруг сказал Иван. Витя аж привстал. — Чего?! — Это глупо, — повторил пятилетний мальчик, глядя на экран, где «хороший» герой добивал раненого. — Если все будут всех убивать, чтобы доказать правду, то никого не останется. И правды не останется. Останется только кладбище. Он сполз с дивана. — Мне не нравится это кино, пап. Оно злое. — Ты просто не понимаешь! — Витя начал закипать. Ему стало обидно за Данилу, за себя, за свою философию. — Это жизнь! Ты должен знать, как в жизни бывает! А то вырастешь размазней! — Я не хочу такую жизнь, — твердо сказал Иван. — В книжке про Хоббита написано: «Многие из живущих заслуживают смерти, а многие из умерших — жизни. Ты можешь вернуть им жизнь? То-то же. Тогда не спеши осуждать на смерть». Витя застыл с открытым ртом. Цитата из Толкина в ответ на «понятия» 90-х. Он смотрел на сына как на инопланетянина. Маленького, очкастого инопланетянина, который только что морально уничтожил его любимый боевик одной фразой. — Ладно, — буркнул Витя, выключая телевизор. Экран погас, оборвав песню «Полковнику никто не пишет». — Иди читай своего Хоббита. Интеллигент, блин. Иван кивнул и ушел в свою комнату. Витя остался сидеть перед черным экраном. Внутри было гадкое чувство. Ему казалось, что он хотел показать сыну Силу, а сын увидел в ней только Слабость и Глупость. И самое страшное — Вите на секунду показалось, что пацан прав. Вечер опустился на Москву, окрасив небо в густо-синий цвет. В квартире на Котельнической было тихо. Иван уже спал (или читал под одеялом с фонариком — Маша знала, но не мешала). Маша сидела в гостиной на диване, поджав ноги, и просматривала какие-то документы. Витя бродил по комнате. Обычно в это время он уже уезжал. В казино, в клуб, на «базу», к друзьям. Его ждала ночная жизнь столицы, где он был королем. Но сегодня он никуда не хотел. После поражения с кадетским корпусом и провала с «Братом 2» ему нужно было что-то доказать. Себе. Ей. Ему нужно было почувствовать, что это его дом. Что он здесь живет, а не просто заезжает с инспекцией. Он остановился посреди комнаты, сунул руки в карманы брюк и громко, чтобы прозвучало весомо, объявил: — Я сегодня останусь. Он посмотрел на Машу, ожидая реакции. Может, она удивится? Обрадуется? Напряжется? Спросит «почему»? Раньше, в самом начале их отчуждения, она запирала дверь. Это был конфликт. Это была искра. Маша медленно опустила документ. Сняла очки. Посмотрела на него спокойным, ясным взглядом. — Хорошо, — просто сказала она. — Это разумно. Ты выглядишь уставшим. Тебе полезно выспаться в тишине. В её голосе было столько же эмоций, сколько в голосе администратора отеля, подтверждающего бронь. Никакого «наконец-то ты дома». Никакого «я не хочу, чтобы ты оставался». Полный нейтралитет. Витя переступил с ноги на ногу. — Ну да... Выспаться, — буркнул он. Он сделал шаг к ней, намекая на продолжение. На то, что «остаться» может означать не только сон. Маша аккуратно сложила бумаги в стопку. Встала с дивана. — Изольда Карловна поменяла белье сегодня утром, — сообщила она будничным тоном. — В гостевой спальне. Там проветрено, шторы плотные, тебе солнце утром мешать не будет. Она улыбнулась — вежливо, заботливо. — Полотенца чистые в ванной, на верхней полке. Если проголодаешься — в холодильнике сыр и ветчина. Витя замер. Гостевая. Она даже не допустила мысли, что он пойдет в главную спальню. В её спальню. В ту комнату, где когда-то они были мужем и женой. Она определила его в гостевую. Туда, где ночевала его мама, когда приезжала из деревни. Или Фил, когда оставался после пьянки. Место для визитеров. — В гостевой, значит... — протянул он, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота. — Конечно, — кивнула Маша. — Там самый удобный матрас. Ты же жаловался на спину. Она прошла мимо него к двери своей комнаты. — Спокойной ночи, Витя. Не шуми, пожалуйста, Иван спит чутко. Она скрылась за дверью своей спальни. Щелчка замка не последовало. Ей больше не нужно было запираться. Замок был у него в голове. И у неё в голосе. Она знала, что он не войдет. Потому что ломиться в закрытую дверь — это одно, это страсть или насилие. А войти туда, где тебя вежливо попросили пройти в «номер для гостей» — это унижение. Витя остался стоять в полумраке гостиной. Он был Виктором Пчёлкиным. Депутатом. Миллионером. Человеком, которого боялась половина Москвы. Но в этом доме он был всего лишь гостем, которому любезно предоставили ночлег и чистое полотенце. Он развернулся и побрел в гостевую комнату. Лег на чужой, холодный, идеально застеленный матрас. И долго смотрел в потолок, слушая тишину, которая звенела громче любого выстрела. Система окончательно закрылась. Доступ запрещен.