Рапунцель

За две недели до отъезда я позвонила продюсерам, чтобы уточнить график и прикинуть, успеем ли мы с Джонни выкроить недельку на Новый год в Москве. — Перерыв на праздники? — спросила женщина на том конце провода. — О, мисс Шульц, у нас съёмки идут практически без выходных. В Рождество и Новый год мы, к сожалению, работаем. Возможно, будут сокращенные рабочие дни, я уточню. Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Москва отменялась. Мама, девочки, снег, всё откладывалось. — Что случилось? — Джонни вошёл в комнату, увидел моё лицо и сразу напрягся. — Съёмки, — выдохнула я. — Без выходных. В Новый год я работаю. Он сел рядом, взял мою руку. — Солнышко… Мне так жаль, ты ведь так ждала этого… Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Знаешь, у меня тоже жесткий график на съёмках, но мне должны были дать недели две отпуска в конце декабря — начале января. Я думал, мы совместим выходные, сгоняем к твоим… Теперь эти две недели будут бессмысленными без тебя… — Джонни… — Просто… — он притянул меня к себе, уткнулся носом в макушку. — Просто я тоже ждал. Посмотреть на твой мир, на твою Москву… Слезы наворачивались на глаза сами по себе. — Может, летом выберемся? — всхлипнула я. — Можем даже не только в Москву, еще Питер рвануть, посмотрим на белые ночи. — Летом, — повторил он. — Договорились. Через два дня он улетел на свои съёмки. Мы прощались в аэропорту, и он обнимал меня так крепко, будто не собирался отпускать. — Звони, если что. Я всегда отвечу. — Никаких «если что». Всё будет хорошо, — пообещала я. — Я справлюсь. — Однозначно, — он поцеловал меня. — Ты у меня самая сильная. Я смотрела, как его самолёт поднимается в небо, и вдруг почувствовала себя очень маленькой и одинокой. Но потом собралась с мыслями: меня ждали мои собственные съемки, и сейчас нужно было сфокусироваться на них. Съёмки фильма начались с эйфории. Европа, старые замки, павильоны с идеальным светом. Я впервые увидела платье своей героини на манекене, провела рукой по ткани и подумала: моё, точно моё. Первые дни я летала. Костюмеры, визажисты, команда, которая говорила на смеси немецкого и английского, режиссёр Клаус, с внимательным взглядом, который не упускал ни пылинки в кадре. Он молча наблюдал за первыми сценами, потом кивнул: «Хорошо. Но это только начало». Я впитывала каждую минуту, каждый кадр. Но уже к концу второй недели начала чувствовать что-то неладное. — Стоп! — голос Клауса резанул по ушам. — Фрау Шульц, ещё раз. Вы плачете, но слёзы должны быть сдержанными. Она не истеричка, она принцесса. Контроль! Я вытерла слёзы, кивнула. Дубль. Ещё дубль. Ещё. — Нет. Слишком много эмоций. Вы не в мыльной опере. Соберитесь. Я сжимала кулаки за спиной, чтобы никто не видел, сглатывала ком в горле. Система «проживать роль через личную боль», как учил Джонни, здесь не работала. Клаус требовал техники, безупречности, холодного расчёта. — Ваша блогерская мимика здесь не работает, — сказал он как-то при всей группе. Кто-то хихикнул. Я вспыхнула, но промолчала. Ночи становились бессонными. Часовые пояса сбивали режим, но дело было не только в них. Я лежала в гостиничном номере, смотрела в потолок и прокручивала в голове его замечания: «Недостаточно контроля», «Слишком много себя», «Вы не чувствуете ритм картины». Где-то далеко, на другом конце света, Джонни снимался в своём проекте. Мы созванивались урывками. Я говорила «всё хорошо», но он наверняка понимал, что за этим кроется. — Ты уверена? — Да, — улыбалась я. — Просто устала. Съёмки — это пиздец, как тяжело. — Да уж, держись. Скоро увидимся. И не забывай пить свои таблетки, пожалуйста. — Хорошо, милый. Я не рассказывала. Не хотела его грузить, не хотела признаваться, что трещу по швам. Однажды после особенно тяжёлого дня, когда Клаус заставил меня повторить одну сцену восемнадцать раз, я вернулась в номер и почувствовала знакомое сжатие в груди. Не боль, а давящее, тянущее чувство. Я села на кровать, пытаясь дышать глубже, выпила таблетку. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Опять усталое и бледное. Что ж, такое и было нужно для мрачной взрослой сказки. — Ты справишься, Марго, — сказала я себе вслух. — Ты справишься. Но голос звучал неубедительно.