Башня

Сцена, которую снимали в тот день, была ключевой: Рапунцель запирают в башне. Я должна была сыграть отчаяние, страх, безысходность. — Фрау Шульц, — Клаус подошёл ко мне перед дублем. — Сегодня вы должны выложиться. Это сердце фильма. Забудьте про технику, мне нужны эмоции: живые, настоящие. Я кивнула, но внутри всё сжалось. Две недели он ругал меня за «слишком много эмоций», а теперь «забудьте про технику»? Я уже не понимала, чего он хочет. Переключиться с одного режима на другой за секунду? Я же не робот… Первый дубль. Я попыталась выдать эмоцию, крикнула. — Стоп! — Клаус поморщился. — Слишком театрально. Вы не на сцене своего учебного театра, фрау Шульц. Второй дубль. Я сбавила градус. — Слишком наигранно. Фальшиво. Третий. Четвёртый. Пятый. — Нет. Нет. Нет. Десятый дубль. Я уже не понимала, что делаю. Я злилась на него, на себя, на эту проклятую сцену. Он требовал то одного, то другого, и я не успевала перестраиваться. Как будто меня заставляли быть одновременно и льдом, и пламенем. — Всем выйти, — вдруг сказал Клаус. — Установите камеры с нескольких ракурсов и уходите. Группа зашевелилась, покидая павильон. Я осталась одна на площадке, в декорациях башни. Камеры работали. Клаус подошёл ко мне. Его лицо было непроницаемым. — Сейчас, фрау Шульц, я запру вас здесь по-настоящему. Вы останетесь одна в темноте, пока не сыграете так, как надо. Это единственный способ вытащить из вас правду. — Но… — начала я. — Никаких «но». Либо вы сделаете это, либо мы ищем другую Рапунцель. Он развернулся и вышел. Лязгнул металлический засов. Темнота обрушилась мгновенно. Я стояла посреди декораций, слыша только стук собственного сердца. Сначала я пыталась дышать. Считала про себя: вдох-выдох, вдох-выдох. Но воздух стал густым и тяжёлым, его не хватало. Я сделала шаг и наткнулась на холодную шершавую стену, отшатнулась. А потом в памяти всплыла сцена: раздевалка в школе, запертая дверь, паника, холодный пол, голос Луизы в телефоне. Я снова оказалась там. Та же темнота, та же ловушка. Только теперь Луизе не позвонишь, а охранник не взломает дверь, потому что тебя запер сам режиссер фильма. — Выпустите, — прошептала я сначала тихо. Потом громче: — Выпустите! Голос сорвался на крик. Я уже не играла. Я била кулаками в дверь, царапала её ногтями, колотила ногами. Кричала так, что срывала связки. — Выпустите меня, пожалуйста Пожалуйста! Никто не отвечал. Только камеры гудели в углах, записывая каждую секунду этого кошмара. Я сползла по двери на пол, обхватила колени руками. Меня трясло. Сердце выпрыгивало из груди, дыхание превратилось в короткие всхлипы. В ушах зазвенело. — Не надо, — шептала я в пустоту. — Пожалуйста, не надо. Я не хочу. Я не могу. Я была не Рапунцель, я была собой. Той, которую заперли, той, которая боится темноты и замкнутых пространств. Той, у которой слабое сердце. Той, которая уже один раз лежала на холодном полу раздевалки и молилась, чтобы дверь открылась. Сколько это длилось? Минуты? Часы? Я уже не понимала. В какой-то момент я перестала кричать, только сидела, прижавшись спиной к двери, и смотрела в темноту. Слёзы текли по щекам. А потом — звук засова. Дверь распахнулась, свет ударил в глаза и ослепил. Я зажмурилась, подняла руку, пытаясь закрыться. Клаус стоял на пороге. — Хорошо, — сказал он тихо. — Снято. Я попыталась встать, но ноги не слушались. Они подкосились, и я снова рухнула на пол. Всё тело пробирало крупной дрожью, зубы стучали так, что я боялась, что они в конце концов сломаются. Я не могла остановиться, не могла вздохнуть. Не могла ничего. Кто-то из группы подбежал, накинул на мои плечи плед. Кто-то подал воду, но я не могла взять стакан — руки тряслись слишком сильно. Я слышала голоса, но они доносились будто из-под воды. А потом подошёл врач. Он присел рядом, взял моё запястье, посчитал пульс. Его лицо стало серьёзным, даже испуганным. — Дышите, фрау Шульц. Дышите медленно. Смотрите на меня. Вдох. Выдох. Я пыталась, но сердце выскакивало из груди, мешая дышать. Он приложил стетоскоп, послушал, и его лицо стало ещё серьёзнее. — Срочно в больницу. — Что? — я попыталась сказать, но из горла вырвался только хрип. — В больницу, фрау Шульц. Сейчас же. Меня увезли на скорой прямо в шикарном бархатном платье Рапунцель. Я пришла в себя в палате с белыми стенами и потолком, с капельницей в вене. Кто-то делал укол, кто-то поправлял подушку, кто-то говорил тихим голосом, но я не разбирала слов. Я просто лежала и смотрела в одну точку. Клаус пришёл через час. Резкий запах его одеколона заполнил палату. — Фрау Шульц, — начал он. — Я перегнул палку. Простите. Я молчала. Смотреть на него не было сил. — Но кадры получились гениальные, — добавил он. — Лучшее, что я снимал. Вы были… настоящей. Я закрыла глаза. Настоящей. Да, я была настоящей. Такой настоящей, что чуть не сдохла на съемочной площадке прямо перед камерой. И это ему было нужно для гениального фильма. — Вот что я предлагаю, — продолжил он. — Месяц отпуска. Отдохните, приведите в порядок нервы и здоровье, отметьте праздники по-хорошему. И возвращаетесь. Обещаю, больше никаких закрытых замков. Он вышел. Я посмотрела на подвеску в виде башни Рапунцель из Диснейленда, которая лежала рядом на тумбочке. Она могла мешать процедурам, поэтому пришлось её снять. Теперь она была не светлым напоминанием о каникулах в Диснейленде, а настоящей отсылкой к тому, как я оказалась запертой. Вдруг меня прорвало. Я беззвучно расплакалась, глядя в потолок. Слёзы текли, я задыхалась, но не могла остановиться. Всё, что я копила неделями, выходило наружу. Я не знаю, сколько я так пролежала. Минут двадцать, наверное. А потом вспомнила про Лерину записку. Ту, которую она сунула мне перед отъездом со словами «прочитай, если станет совсем грустно». Я нашла сложенный вчетверо листок, развернула дрожащими руками. «Маргоша, если ты это читаешь, значит, тебе сейчас очень хреново. Но, пожалуйста, помни: как бы ни было плохо и пусто на душе, у тебя есть мы. Ты можешь обратиться к нам в любую секунду, мы не осудим и не отмахнёмся. Пиши прямо сейчас, расскажи, что у тебя стряслось. P. S. Ты самая талантливая и замечательная, что бы ни говорили всякие придурки. Не смей об этом забывать. Целую. Твоя Лера». В конце письма был отпечаток её помады. Я выдохнула, стало чуть легче. И тут меня резко осенило. Месяц отпуска — это же идеально! Мы полетим в Россию, и я увижу моих подружек вживую! Я расскажу им все, пожалуюсь на всех, они зарядят меня своей энергией, и я продолжу съемки, будучи уже новым человеком. Я уже улыбалась сквозь слёзы, когда зазвонил телефон. Луиза. — Марго! — её голос был взволнованным. — Как твои съемки? Я звонила тебе несколько раз, ты не отвечала, я уже испугалась. — Луиза… Кое-что случилось… Я в больнице. — Что?! Где? Я приеду! — Нет-нет, не надо, ты далеко, — запротестовала я. — Марго, — её голос стал твёрдым. — Рассказывай. И я рассказала. Про Клауса, про запертую башню, про панику, про сердце. — Это же… это как тогда, — тихо сказала Луиза. — Когда Эмили тебя заперла. Боже, Марго. — Похоже, — согласилась я. — Мы с Диего приедем, — твердо сказала она. — Что? Нет! Вы оба сейчас далеко, у вас свои дела… — Заткнись, — перебила она. — Мы обещали. Помнишь? Если у кого паника, какой-то провал — мы все собираемся и поддерживаем. — Луиза… — Не спорь. Просто скинь адрес больницы. После этого я хотела наконец позвонить Джонни, но тут дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что я подскочила на кровати. На пороге уже стоял он. Бледный как мел, с покрасневшими глазами, в которых горела ярость и страх. — Марго, — выдохнул он и в два шага оказался рядом. Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки дрожат. — Как ты узнал? — От твоего агента. Бросил всё, взял ближайший рейс. Я думал, что сойду с ума за эти семь часов полета. — Он отстранился, вглядываясь в моё лицо. — Что этот урод с тобой сделал?! — Джонни, тише, — я погладила его по щеке. — Всё уже позади. — Позади?! — он вскочил и заметался по палате. — Ты в больнице, под капельницей! Ты белее этой простыни! Я его самого сейчас найду и запру в этой чёртовой башне! Посмотрим, как ему понравится. И где он окажется после этого. — Джонни… — Нет, ты скажи мне! — он уставился на меня. — Он правда запер тебя? В темноте? Одну? Я молча кивнула. Его лицо исказилось. — Я его… — он сжал кулаки до побелевших костяшек. — Не надо, — я погладила его по руке. — Он, конечно, сделал очень опасный ход, но сцена будет просто огненной. Люди будут сходить с ума, просматривая её. А еще… мне дали месяц отпуска! Он замер. — Что? — Месяц, — я улыбнулась. — Целый месяц. И я знаю, куда мы полетим. Он смотрел на меня, не понимая. — В Россию, — сказала я. — На Новый год, мы успеваем! Салаты, снег, ёлка — всё будет! — Марго, ты… — он посмотрел на меня как на умалишенную. — Ты только что из реанимации, а думаешь о Новом годе? — Ага, — я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. — Потому что это будет лучшей терапией сейчас. Я хочу к маме, к девочкам, к снегу. Хочу хотя бы какое-то время пожить по-нормальному, а не выживать на съемках. Он смотрел на меня долго, внимательно, потом притянул меня к себе, уткнувшись в мои волосы. — Чокнутая, — прошептал он. — Моя чокнутая Марго. Конечно, летим, я куплю билеты. — Правда? — Правда. — Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. — Я сейчас готов на всё, лишь бы ты улыбалась. Хоть на Северный полюс, хоть в Москву. Я засмеялась впервые за долгое время. — Только пообещай мне кое-что, — сказал он. — Всё что угодно. — Больше никогда не позволяй никому запирать тебя в темноте. Ни для какого искусства. — Обещаю, — я легонько поцеловала его. — Если только это не будешь ты. — Я? — он приподнял бровь. — Ну уж нет. Если запираться где-то, то вместе. Никакого одиночества в темноте. — Договорились. Мы сидели, обнявшись, на больничной кровати. Я знала, что самое страшное позади. Впереди был месяц свободы.