Кухня

На следующий день на кухне уже кипела работа. Мама с ходу взяла командование на себя, выгружая продукты и распределяя, что и когда будем готовить. — Так, — бормотала она, водя пальцем по экрану телефона, где был открыт видео-рецепт рулета. — Сначала нужно раскатать тесто… Марго, давай муку! Я подхватила пакет и высыпала муку в миску. Мама сосредоточенно замешивала тесто, периодически сверяясь с рецептом и ругаясь себе под нос, когда что-то шло не так. — Чёрт, слишком жидкое, — говорила она, добавляя муку. — А теперь сухое. Ну как так-то?! — Мам, может, еще не поздно заказать доставку? — осторожно предложила я. — Исключено! — отрезала она. — Рулет должен быть домашним. Это традиция. Я подавала ей ингредиенты, чувствуя себя снова маленькой девочкой, которая учится готовить у лучшего повара в мире, даже если этот повар постоянно смотрит рецепты в телефоне и матерится как сапожник, когда тесто прилипает к скалке. В какой-то момент я подняла глаза и увидела Джонни. Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нас с умилительной улыбкой. Мама тоже заметила его взгляд. Обернулась, уперев руки в боки. — Чего стоишь и улыбаешься как кукла? — спросила она без злости. — Давай, помогай! Джонни моргнул, явно не ожидая такого поворота. — Я? — переспросил он. — Но я… я не умею готовить. Совсем. Любая моя попытка что-то приготовить заканчивается или разгромом кухни или пожаром. Марго не даст соврать. Я кивнула, пряча улыбку. — Это правда, мам. Помнишь, я рассказывала про креветки? Я его вообще стараюсь не подпускать к плите теперь. — Тем более! — мама была непреклонна. — Пора учиться. Не всегда же ходить по ресторанам и заказывать доставки. Иди сюда, будешь салат резать. Джонни посмотрел на меня, глазами говоря «спаси меня», но я только развела руками — с мамой не спорят. Он покорно подошёл к разделочному столу. Мама уже держала в руках огромный нож. Она протянула его Джонни, и я заметила, как он чуть напрягся, принимая инструмент. — Только не порежься, — сказала мама. — Нож очень острый. Джонни замер. Его лицо медленно наливалось краской. Он посмотрел на меня, потом на маму, потом снова на нож. Выражение лица у него было, будто ему семь лет и его только что отправили мыть посуду в первый раз в жизни. — Я… — начал он. — Я постараюсь. — Вот и славно, — кивнула мама и вернулась к своему рулету. Мы с мамой продолжили возиться с тестом. Джонни встал рядом с разделочной доской, на которой уже лежало все необходимое для оливье. Он взял огурец, посмотрел на него и медленно, очень сосредоточенно начал резать. Я краем глаза следила за ним, готовая в любой момент броситься на помощь. Но он резал аккуратно, старательно, выводя ровные кубики. Иногда останавливался, поправлял огурец, снова резал. Ничего не падало, не ломалось, не летело в стороны. — Смотри-ка, — одобрительно сказала мама, мельком взглянув на его работу. — Рука твёрдая. Джонни поднял глаза и улыбнулся. Как-то по-особенному, с облегчением, гордостью и детской радостью от похвалы. Мама отошла к холодильнику за очередным ингредиентом для начинки рулета, оказавшись в другом конце кухни. Я посмотрела на Джонни, который всё ещё сосредоточенно нарезал салат, и вдруг поняла одну важную вещь. Он больше не гость. Он не смотрит со стороны, не остаётся в роли наблюдателя. Он здесь, с нами. В этой суете, кухонной неразберихе, в новогоднем безумстве. Он режет салат, слушает, как мама ругается на тесто, ловит мой взгляд и улыбается. Он — часть семьи. Не потому что я так решила, не потому что мы поженились и родили детей. А потому что он впустил нас в свою жизнь и сам вошёл в нашу. Потому что он стоит здесь и делает то, что делают все — готовится к празднику вместе с нами. — Джонни, — позвала я шёпотом. Он поднял глаза, отвлёкшись от своего занятия. — М? — Я люблю тебя, — сказала я, глядя ему в глаза. Он улыбнулся, отложил нож, шагнул ко мне и коротко поцеловал в висок. — Я тебя тоже, — прошептал он, зарываясь в мои волосы. — Кхм-кхм… Оливье, между прочим, само себя не порежет, — раздалось у нас за спиной. Мы оба вздрогнули и отпрянули друг от друга, как подростки, которых застукали родители. Мама стояла в двух шагах, с пакетом молока в руках, и смотрела на нас с выражением, в котором смешивались строгость и плохо скрываемое умиление. — Хватит нежностей, — сказала она, но уголки её губ предательски поползли вверх. — Работаем, люди! У нас рулет недоделанный, салат не дорезанный, а вы тут… Джонни опять густо покраснел, пробормотал что-то невнятное на английском и поспешно вернулся к своей доске, быстро взяв нож, будто это могло его реабилитировать. Но я видела, как он улыбается, уткнувшись в разделочную доску. И видела, как улыбалась мама, хоть и подкалывала нас, хоть и смотрела строгим взглядом. Она принимала его, хоть и в своем фирменном стиле.