ГЛАВА 5: КОГО-ТО ВРЕМЯ ЛЕЧИТ

      Драко провел большую часть дня, настраивая варочную станцию и организовывая кладовую, ощущая при этом невероятную легкость бытия. Он получил больше, чем когда-либо мог ожидать; когда он был мальчиком, его будущее обещало лишь стратегические и политические союзы, договорной брак и управление поместьем. Ему не разрешалось иметь устремления за пределами особняка в Уилтшире, а он и не возражал. Разумеется, это ведь было буквально то, для чего тот был рожден: поддержание богатства и чистоты рода.       Sanctimonia Vincet Semper.       После шестого курса и получения перманентного символа его превратной преданности, который сохранился и по сей день, он и мечтать не смел, что когда-нибудь сможет позволить себе нечто столь же легкое и приносящее удовольствие, как мечта. Он должен был оставаться на коротком поводке до конца зрелости, и никакого снисхождения точно не заслуживал. Но к нынешнему моменту, весь его мир изменился настолько сильно, что одна только мысль о праздной жизни, заключенной в распоряжении богатством, которое нажил не он, вызывала тошноту. Его магистратура никогда не представляла из себя что-либо, кроме самореализации — попыткой сохранить рассудок, доказать себе, что тот способен на большее.       И вот, где он оказался — временно назначен Невыразимцем со своей собственной лабораторией.       Накануне Грейнджер, как и обещала, показала ему кладовую Ассоциации зельеваров, и от ее масштабов у него буквально захватило дух. Она была огромной, может, даже больше, чем библиотека в поместье Малфоев. Хотя, от кладовой явно не настолько разило Темной магией. Грейнджер оставила его составлять список всего, что он хотел бы забрать в ОТ, а сама вышла, чтобы поговорить с кем-то, и звучало это как спор шепотом. Его любопытство достигло пика, но он знал, что не стоило злоупотреблять везением, тем более, только что обретенным.       Она сдержала обещание не мозолить ему глаза и преимущественно держалась особняком, копаясь в бумагах и схемах, которые Драко не мог разобрать. Казалось, что ей вечно не сиделось на месте: она наматывала круги по комнате, пока читала, поглощая кофе чашка за чашкой — от его запаха Драко порой становилось дурно — а еще то и дело подставляла Маховик времени под прожектор и рассматривала его составляющие. Она выходила из кабинета больше раз, чем ему удавалось сосчитать, в основном, для того, чтобы проверить время в коридоре, а иногда — по другим делам, в которые он посвящен не был.       Она вернулась к обеду с кушеткой, о которой Драко благополучно забыл, левитируя ту за собой. Она опустила ее в углу комнаты и обратилась к нему с чем-то вроде торжествующей улыбки. — Ну, что скажешь? — лукаво спросила она.       Кушетка была старой и добротной, обивка выглядела мягкой, а подушки — манящими, но губы девушки довольно искривились явно из-за кричащей красно-золотой гаммы. Он мог бы догадаться о подобном. Грейнджер выглядела невероятно довольной собой, и он ни секунды не сомневался, что эти цвета кушетка приобрела совсем недавно. Он взмахнул палочкой и окрасил ее в глубокий изумрудный, прежде чем ухмыльнуться в ответ. — Идеально.       Она уперла руки в боки. Он засмеялся.       Ее взгляд упал на большую коробку, которую он принес из дома — доверху наполненную книгами, большую часть которых он приобрел во время учебы. Она тихо ахнула, невольно шагнув в ту сторону, но тут же спохватилась и посмотрела на него, молча спрашивая разрешения. Грейнджер была красивой ведьмой, он уже давно это понял, но в такие моменты она была особенно прекрасна — почти дрожащая от радостного волнения при виде старинных фолиантов. — Ни в чем себе не отказывай, Грейнджер, — сказал он, наблюдая за тем, как она ныряет в коробку и начинает осторожно доставать книги.       Каждую из них она держала как настоящее сокровище, и он смотрел на это с растущим благоговением и умиротворением. Он пытался вспомнить, когда проявлял хоть к чему-нибудь подобную бережность; и не смог воскресить в памяти ничего позже момента, когда впервые получил собственную волшебную палочку. Это молниеносное создание магической связи не могло сравниться ни с какой другой палочкой, которую он брал в руки с тех пор, и уж точно не с той, которая была предписана ему Министерством в последние шесть лет. Она сносно работала — просто была не его. — О, вот эта одна из моих любимых, — воскликнула она, поднимая потрепанный экземпляр “Сильнодействующих зелий”. — Очень пригодилась, когда я варила Оборотное на втором курсе. — Ты варила Оборотное на втором курсе? — Ну, с переменным успехом, — она вздрогнула, отчего у него вдруг возникла тысяча новых вопросов. — Мне удалось превратить Гарри и Рона в правдоподобных Крэбба и Гойла, однако волос, который, как мне казалось, я вырвала во время дуэли у Миллисенты Булстроуд, оказался кошачьим.       Он понял, что его рот открылся и вновь закрылся слишком много раз, прежде чем он наконец обрел дар речи. — Ты же понимаешь, насколько безумно это звучит? — Удивительно, что к этому времени тебе не рассказали эту историю уже тысячу раз, она одна из любимых у Рональда, — задумчиво протянула она, не отрываясь от книги и явно не осознавая, что только что основательно его ошарашила. — И зачем им понадобилось стать Крэббом и Гойлом? — Чтобы поговорить с тобой, так как мы были убеждены, что Тайную комнату открыл ты.       Он побледнел. — Ч-чего?       Она от души хохотнула, и он четко уловил это, даже сквозь звон в ушах. — Знаю, сейчас это звучит довольно глупо, правда?       Второй курс. О боги, он хорошо помнил то время. Отец все лето отравлял его разум комментариями о высоком статусе их крови, которые Драко увез с собой в Хогвартс. Девушка, стоящая перед ним сейчас, нежно улыбающаяся, глядя в его книги, стала первым человеком, в которого тот небрежно бросил слово “грязнокровка”. Он никогда не забудет, как омрачилось ее лицо, когда он сказал это, насколько глубоко оскорбленной та выглядела, несмотря на то, что продолжала стоять на своем. И не забудет чувство извращенного удовлетворения, которое он испытал, зная, что отец бы гордился им, будь он тому свидетелем. — Что я тогда им сказал? — тихо спросил он.       Она пожала плечами. — Пожелал смерти магглорожденным ученикам, особенно мне. Потом, сам того не зная, подтвердил, что не являешься наследником Слизерина, и вернул нас к исходной точке. Я пряталась в туалете, пока они говорили с тобой, но эффект зелья так и не прошел к нужному времени — мех потом сходил несколько недель.       Его затошнило.       К горлу подкатил ком.       Ему нужно было извиниться, она должна была знать, как ему, блядь, чудовищно жаль за… — Я чувствую, что ты вот-вот начнешь извиняться, но, умоляю, не надо.       Мерлин. Ничего-то она не упускала.       Подтверждение поразило его с силой тысячи проклятий: Гермиона Грейнджер навсегда останется умнейшей, самой выдающейся ведьмой. Девочкой, сварившей Оборотное зелье, когда той едва стукнуло двенадцать, всю юность потратившей на борьбу с Темными магами, способной каким-то образом отыскать в своей доброте силы, чтобы дать ему шанс на жизнь, которой он не заслуживал. А он навсегда останется Драко Малфоем — мелким засранцем, который когда-то желал ей смерти. — Гермио… — Ты знал, что в прошлом году они выпустили обновленную версию? — вмешалась она, помахав ему книгой. — Достать ее тяжело, но в том, чтобы быть знаменитой, есть пара-тройка преимуществ. Мне прислали предварительный экземпляр. Я принесу его завтра, он может пригодиться тебе в работе. — Не надо давать мне книгу, — едва смог произнести он. Каждый раз, когда она открывала рот, ему становилось стыдно, как никогда прежде.       Затем она посмотрела на него, приподняв бровь, без толики враждебности, которой та должна была быть исполнена. — Почему нет? — Я не могу принять подарок от тебя, — он желал ей смерти, Мерлина ради! И теперь она предлагает ему книжку? — Ты что, серьезно? — Предельно.       Она в неверии усмехнулась, и он задумался, как, после стольких лет, тот все еще умудрялся выбирать самые неправильные варианты ответа. — Ну ладно, пусть будет не подарок. Я просто принесу книгу сюда, раз уж так вышло, что это мой офис, и ни слова не скажу, если ты вдруг решишь заглянуть туда, преследуя нашу общую цель.       Он ничего не сказал. Попросту не смог. Она была права, как и всегда, что книга и впрямь могла пригодиться в этом около невыполнимом задании, которое он собирался на себя взять. И соврал бы, если бы стал утверждать, что не пытался раздобыть экземпляр уже несколько месяцев.       Из другой комнаты завыл будильник, и Грейнджер закатила глаза, прежде чем подняться на ноги. — Время обедать. Гарри и Рон хотят тайской еды, ты с нами?       Черта с два. Ему много чего предстояло упорядочить, обработать и обмозговать. — Нет, спасибо, думаю, я сначала разберусь тут. — Как хочешь, — она развернулась и направилась к выходу из кабинета, бросив через плечо взгляд на прощание. — Сверься с часами в коридоре хотя бы дважды, пока меня не будет!       Он лишь кивнул в знак согласия, и потом она скрылась из виду. Он глубоко, судорожно вздохнул и прижал ладонь к груди. Он не мог впасть в панику сейчас, не так скоро в их профессиональном сотрудничестве. Вряд ли это был последний раз, когда их история становится предметом обсуждения, и у нее были все права поднимать эту тему. — Сто, — прошептал он, зажмурившись. — Девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь, девяносто шесть…       И именно так он продолжал считать весь тот час, что ее не было, и он не сверялся с часами, как она просила, и не распаковал коробки, как обещал. Вернувшись, она не подошла к нему, предпочтя устроиться за столом и погрузиться в диаграммы.

#

— Пахлаву.       Драко остановился, жуя, и посмотрел в сторону Тео, который сидел, положив руки за голову и откинувшись в кресле так, будто его ножки не приходилось чинить уже трижды. Далеко не впервые Драко почувствовал болезненную тоску по мебели в поместье — покрытой узорами ручной работы и неуязвимой к износу.       Он дожевал, прежде чем ответить, так как не был животным. — Что? — Принеси ей пахлаву. Я подметил одну на витрине пекарни этим утром, выглядела просто божественно — я бы все простил, предложи ты мне кусочек. — Интересно, должно быть, живется у тебя в голове, — пробормотал Драко, вновь переключая внимание на свою тарелку. — Не думаю, что выпечка может послужить адекватным выражением раскаяния. — Ну, в твоих словах она явно не заинтересована, — пожал плечами Тео. — Об этом я в курсе. — Может, тебе стоит просто смириться и идти дальше?       Он резко поднял голову и увидел беспечную ухмылочку Тео; это был не первый раз, когда он подавал Драко идею отступиться от попытки извинений, и не в первый раз Драко эту идею отметал; Теодору Нотту было очень удобно “просто смириться и идти дальше”, когда он не носил напоминание о каждом своем проступке в виде клейма. Для Драко же не проходило ни дня, чтобы его рука не ныла от фантомного жжения Метки, навсегда запечатленной на коже. — Я хотел сказать, что дело может быть вообще не в тебе, — наседал Тео, с привычной легкостью игнорируя недовольную линию губ Драко. — Она сосредоточена на текущей работе, что бы та из себя ни представляла, и ей явно не нужен какой-то вечно жалеющий себя, забившийся в угол олух. Ей нужен соратник, разве не так?       В словах Тео был смысл, но он не стал бы признавать это вслух. — Вот скажи мне, ты согласился на эту работу только, чтобы добиться ее прощения? — Нет, — выпалил он. Не только. — Она обращается с тобой, как с врагом номер один? — Нет, она более, чем справедлива ко мне, — пробурчал он.       По правде говоря, единственный раз, когда она проявила хоть какой-то намек на настоящую враждебность, был когда он предпринял еще одну глупую попытку извиниться… снова. Всю неделю, что они провели вместе в маленьком офисе, она, казалось, чувствовала себя более, чем комфортно в его присутствии. Он показал ей наброски своего плана по деконструкции и реконструкции ингредиентов возрастных зелий, и, бросив ему быстрое: “Как считаешь нужным!” — она вернулась к работе, так, будто за секунду до этого не заставила его внутренности связаться в нервный узел. Она всегда наливала ему кофе, когда решала сделать себе еще чашку — что происходило пугающе часто, к слову — и каждый раз приглашала его присоединиться к их с Поттером и Уизли обеду. До сих пор он всегда отвечал отказом. — Судя по всему, она выбрала двигаться дальше, и тебе бы не помешало, — подытожил Тео, и ножки его стула с силой ударились об пол — к ужасу Драко. — Не царапай, блядь, полы. — Неженка, — пробормотал он и вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана. — Не кури в ебучей квартире. — Диктатор.       Драко бросил на него предостерегающий взгляд, который был целиком и полностью проигнорирован. Он не был так уж близок с Тео в школе, хотя, судя по тому, что узнал с тех пор, с Тео в те годы вообще никто не был близок, но поскольку их отцы сошлись на общей ненависти ко всему чужому, они сошлись на общей ненависти к своим отцам.       Люциус Малфой был холодным, жестоким и непреклонным мерзавцем, чье бесчестие и трусость затянули всю его семью не на ту сторону страшной войны. Но он, несмотря на это, все же любил Драко и Нарциссу тем единственным способом, который был ему известен. Самые худшие свои поступки он совершил во имя выживания их семьи; трусость чистой воды, но ведь сработало. Драко унаследовал эту трусость, вместе с предрассудками о превосходстве чистой крови, к счастью, ныне уже отброшенными. Да, Люциус был не самым лучшим отцом, но он все еще был у Драко.       Отец Теодора был зловещим, жаждущим насилия созданием. И никто не знал это лучше самого Тео, который большую часть жизни был жертвой его разрушительных вспышек агрессии. Так что у Тео была причина не отсвечивать в школе: из страха перед тем, что кто-то мог увидеть, задаться вопросом, написать отцу домой, после чего тот был бы оторван от единственного утешения, которое предлагала ему жизнь.       Драко было об этом известно, он беспокоился о Тео и сочувствовал ему больше, чем почти кому угодно другому, и все же ему доставило огромное удовольствие зацепить ногой ножку стула, на котором тот сидел, и толкнуть его. Руки Тео вытянулись вперед, чтобы удержаться за край стола; притворная горечь предательства промелькнула у него на лице, и незажженная сигарета жалко повисла на нижней губе. — И ты имеешь совесть называть себя моим другом? — возмутился он, хватаясь за грудь. — Ничего не могу с собой поделать. — Я прихожу сюда, среди бела дня, исключительно по зову своего большого сердца, чтобы послушать как ты охаешь и ахаешь по поводу Грейнджер, будто мы вернулись в класс зельеварения, а ты пытаешься скинуть меня на пол? — Тео впечатляюще умел все драматизировать, а, учитывая, что так считал даже Драко, это что-то да говорило. — Ты даже не спросил, как прошло мое собеседование.       Ох, черт.       Не спросил. — Блядь, прости, — сказал Драко, откладывая вилку и внимая. — Как прошло собеседование? — Кошмарно, — фыркнул он, прикуривая. Глаз Драко дернулся, когда облако дыма рассеялось по комнате. — Не хочу об этом. — Но ты только что… — Прошу проявить уважение к моим желаниям.       Драко вновь взял вилку и воткнул ее в свой обед с рвением явно более яростным, чем следовало. — Вопрос исчерпан. — Кажется, она сказала что-то вроде: “Ваше темное прошлое наверняка вызовет беспокойство у пациентов”. Вот тебе и справедливый мир, а? — продолжил он, выпуская колечко дыма с таким вопиющим пренебрежением к мебели, что это было почти, почти достойно уважения. — Я думал, ты не хочешь говорить… — Они что, думают, что я появлюсь у их коек в своей черной мантии? Которая, к слову, была безупречно сшита, и сжигать ее было крайне досадно, даже если и репутация у нее вроде как подпорчена, — не унимался он, пока Драко не начал массировать виски. — Вроде как подпорчена?       Тео отмахнулся, выпуская дым на недоеденный Драко обед. — Не хочу после стольких лет учебы просто перекладывать бумажки. Без обид, приятель. — Выпад засчитан, — вздохнул он, и, откидываясь на спинку стула, ответил. — К тому же, я больше не перекладываю бумажки. Ты подавался еще куда-то? — А вот чем ты сейчас занимаешься? — Тео сощурился на него, с самодовольной ухмылочкой на губах. — Помимо того, что из кожи вон лезешь, чтобы принести Золотой девочке ненужные ей извинения? — Хорошая попытка, Нотт.       Тео поджал губы, и в его глазах мелькнул намек на вину; Драко знал, что последует дальше еще до того, как тот открыл рот, чтобы сказать: — Знаешь, с рекомендацией можно далеко пойти… — Я не стану просить Грейнджер писать тебе рекомендацию. — Ты знал, что в честь нее и ее дружков назвали целое крыло в Святого Мунго? Меня бы с руками оторвали, — возразил Тео, наклоняясь вперед с такой искренней надеждой в глазах, что Драко поплохело. — Ты же знаешь, что я хороший целитель. Почему ты не можешь хотя бы спросить? — О, ну да, я прямо вижу, как удачно все пройдет: “Грейнджер, мне известно, что ты и так спасла меня от Азкабана, и наверняка жалеешь об этом на каждом общественном мероприятии, на котором мы оказываемся вместе, но, прошу, не могла бы ты найти в своем безумном графике немного времени, чтобы написать безупречное рекомендательное письмецо для одного из моих старых друзей-пожирателей, чтобы тот получил работу в крупнейшей больнице страны? Нет, ты его не помнишь, просто поверь мне на слово — мне, человеку, который всю юность осыпал тебя самыми последними словами и просто стоял и смотрел, пока его тетя тебя пытала”.       Тео уставился на Драко, не моргая. Драко, и глазом не поведя, уставился в ответ. — Очень жаль, — наконец произнес Тео, — что ты до сих пор ожидаешь от нее худшего.       Этого оказалось достаточно, чтобы смягчить взгляд Драко, так как слова Тео свинцом опустились к нему на дно желудка. — Это буквально полная противоположность тому, чего я ожидаю.       Тео расстроено покачал головой и пролепетал: — Если бы она была о тебе настолько херового мнения, то скорее отменила бы проект вовсе, чем стала бы просить тебя о помощи.       Драко усмехнулся, но вышло как-то вымученно — неестественно. — И именно поэтому ты совершенно ее не знаешь.       Но ведь в словах Тео была доля истины, не так ли? В конце концов, всю неделю она поддерживала довольно теплую и дружескую атмосферу. Она вовлекала его, постоянно убеждала в том, что он является неотъемлемой частью того, что они пытаются достичь, а не просто каким-то побочно нанятым существом. Он всю юность был не более, чем пушечным мясом, и вот, впервые в жизни, кто-то предложил ему роль, которая что-то значила. Она никогда не позволяла себе высказываться о нем столь же гнусно, как мог бы охарактеризовать себя Драко, и как он когда-то высказывался о ней.       И именно поэтому он не собирался просить ее о чем-то таком. Она согласилась бы, захотела бы познакомиться с Тео и тогда бы поняла, что он прекрасный целитель, и написала бы ему самое безукоризненное рекомендательное письмо, и лично бы передала его заведующему больницы. И ждала бы под дверью, пока все точки над “и” не были бы проставлены, и все не было бы выверено до последней запятой. Тео получил бы заслуженную должность, спасал бы жизни, помогал бы людям, а Драко бы остался в еще одном неоплатном долгу перед Гермионой Грейнджер — как будто и так уже не был обязан ей слишком многим. — Я не буду ее просить, — заключил он. — Ладно, — буркнул Тео, доставая еще одну сигарету. — Тогда буду сидеть здесь и сделаю все, чтобы запах табака навсегда въелся в твои шторы.       Драко вновь принялся за еду, мечтая о том, чтобы та стала пахлавой.