ГЛАВА 7: ПЕРВЫЕ ШАГИ

      Тем утром Гермиона прибыла в Министерство с двумя термосами с кофе и невероятным количеством стыда. Она провела выходные, маринуясь в тоске и сожалениях — сожалениях о том, что не могла отпустить надежду на восстановление памяти родителей, несмотря на полное отсутствие улучшений, о том, что позволила себе напиться, зная, что два дня ничего не ела, о том, что говорила с Малфоем с такой злобой, что тот засомневался в себе, и о том, что провела весь следующий день, рыдая в подушку, будто это хоть как-то могло изменить ситуацию.       Она проснулась с утра пораньше; ей не давали покоя крутившиеся в голове мысли о том, как же ей восстановить тот хрупкий мостик, который они с Малфоем возвели между собой. Она жестоко и нечестно обошлась с ним в баре, потому что, конечно же, в возвращении его палочки было что-то личное. На самом деле ей стала приятна его компания, ей нравилось, как часто он предпочитал ее кабинет своему, нравилось делить с ним обязательство по сверке с часами, или слушать, как тот делает заметки о своих находках в многочисленных блокнотах в кожаных обложках — на каждой из которых красовались искусно вырезанные инициалы “Д.М.”, что она подметила с некоторой долей зависти.       И теперь ей нужно было как-то загладить вину. Она думала, не “слишком” ли будет сделать ему какой-нибудь подарок, или наоборот, этого будет недостаточно. В конце концов, он вырос в несметном богатстве, так что она полагала, что что бы она ни выбрала, оно не очень-то его впечатлит. Потом она подумала о предложении “мира” — быть может, ей стоило дать ему пару дней оплачиваемого отпуска, раз уж он работал столько же, сколько и она, а значит у него едва ли оставалось время на живое общение. В школе он всегда пользовался популярностью, так что, в ее представлении, в его календаре была целая очередь из встреч со слизеринцами, и она могла обеспечить ему время для них. За исключением того, что подобное могло сработать ровно наоборот: предложи она ему отпуск, он бы решил, что та все еще пыталась от него избавиться.       В итоге она остановилась на том единственном варианте, который, как она была уверена, он оценил бы, даже если бы она безнадежно все испортила, чего боялась: Драко Малфой любил слова, любил извинения и искренние раскаяния — видит Цирцея, он потратил большую часть последних шести лет на попытки принести их ей. Гермиона извинений не любила; для нее они почти ничего не значили — слова были придуманы для науки, а в случае людей значение имели лишь поступки. Но сегодня слова должны были значить очень много, сегодня она должна была пойти и выложить на стол все карты, пойти и сделать ту самую вещь, которую избегала годами, и должна была сделать это всерьез.       К ее приходу он уже был в своем кабинете — с закатанными рукавами, обнажившими удивительно хорошо сложенные предплечья, и волосами, вьющимися от пара котла и выбивающимися из зачарованной укладки. Он не поднял взгляд, когда она вошла, но она заметила, что шея у него тут же кое-где сменила цвет с белого на розовый. У нее промелькнула надежда на то, что то было не от гнева, и она глубоко вздохнула, успокаиваясь. — Я принесла кофе из дома, он всегда получается лучше, — сказала она, заходя в комнату и оставляя один из термосов на столе. — Остыть не должен — я его зачаровала.       Он посмотрел на нее, приподняв бровь в свойственной малфоевской манере, и она заметила почти не заметные темные круги у него под глазами — неужели он тоже провел выходные в беспокойных раздумьях? Он потянулся к термосу, а затем поднес его ко рту, чтобы сделать глоток, и она наблюдала за ним, как завороженная. — Откуда ты знаешь, какой кофе я люблю? — спросил он, окинув ее, слегка дерганую, взглядом. — Так уж вышло, что я вожу дружбу с парочкой твоих старых коллег, и они, быть может, об этом упоминали.       Он отставил термос и оперся ладонями на стол; она изо всех сил старалась не замечать, как хорош он был в этой позе. Попытки были тщетны. Невозможно было отрицать его привлекательность, все с этим были согласны, и это совершенно ничего не значило. — Часто болтают о моих предпочтениях в кофе, м? — самодовольно спросил он.       Она закатила глаза, хоть и его подкол значительно разрядил обстановку, и его ухмылочка не выдавала какого-либо расстройства — скорее, желание пошутить. — Ну, может, я сама поинтересовалась. — И зачем бы тебе это делать?       О, “самодовольство” — буквально его второе имя. — Нужно было что-то, чтобы растопить лед, — призналась она, и он тут же выпрямился. Дверь была открыта, и она не собиралась трусливо бежать. Она медленно втянула воздух, расправила плечи, и попыталась попасть словами прямо в цель. — Я хочу извиниться, Малфой. Мне не стоило так с тобой говорить; по правде, тогда у меня был просто кошмарный день, и я пила на голодный желудок. Но не то чтобы что-то из этого было оправданием вываливать все на тебя.       Здесь она растерялась, но он не стал издеваться и спокойно ждал, с явным любопытством. — Я попросила Кингсли вернуть тебе палочку, потому что захотела, чтобы она была у тебя — ты заслужил палочку, которая работает. А еще, потому что мы друзья, ну, или, по крайней мере, мы могли бы ими стать… думаю, я бы хотела, чтобы мы ими стали.       Боги, и к чему она вообще клонила? — И спасибо, что заступился за меня перед тем парнем, он мне и впрямь докучал. Мне стоило сказать, что я ценю то, что ты за мной присматриваешь, и это очень мило.       Малфой был человеком, обычно обрамленным в острые углы, но когда она подняла взгляд со своих туфель, то заметила, что все его черты смягчились. — И, наконец, я прошу прощения за то, что заставила тебя почувствовать себя здесь не в своей тарелке, — говоря это, она смотрела ему прямо в глаза, так как эта часть была самой важной. — Ты не был первым моим выбором, это правда, но я не сомневаюсь в том, что ты стал правильным. Я знаю, что между нами всегда не все было гладко, но ты — выдающийся зельевар. Твои теории и предполагаемые комбинации выглядят многообещающе, и я очень рада работать с тобой. Если есть что-нибудь, что я могла бы сделать, чтобы окончательно убедить тебя в этом, то скажи — я сделаю.       Ее руки крепко сжимали термос с кофе, чтобы скрыть дрожь от пристального взгляда Малфоя. Он изучал ее гораздо дольше, чем она рассчитывала, его губы сжались в тонкую линию. Она подумывала над тем, чтобы прочистить горло и предложить ему время на размышления, да и сутью искренних извинений ведь было отсутствие ожиданий прощения, так ведь? В целом, у него были все права на… — Что произошло, — спросил он тихим и мягким тоном, — что сделало тот день таким кошмарным?       Она не ожидала, что он задаст этот вопрос, она вообще слышала его нечасто, так как большая часть окружения уже и так все знала. Максимум, что она могла получить — молчаливые и сопереживающие взгляды или осторожные вопросы, которые не спровоцировали бы у нее нервный срыв. Она была благодарна ему за столь открытое любопытство, но сегодня был не тот день, чтобы вытаскивать это из ментальной коробки. — Долгая история для другого дня, — сказала она, попытавшись улыбнуться, — дня, в который я не буду пытаться принести извинения.       Он кивнул, делая маленький шаг ей навстречу. Чем ближе он подходил, тем легче становилось дышать; его надвигающаяся близость хорошо справлялась с ограждением ее от остального мира, и она не чувствовала необходимости анализировать это ощущение глубже, чем то, что хотела его присутствия. Она тоже подступила к нему, пока они не оказались достаточно близко, чтобы коснуться друг друга — если бы только кто-то из них протянул руку, но ни один этого не сделал. — Спасибо за кофе, — сказал он, и она невольно засмеялась. — Этот твой маленький чудо-аппарат довольно мудреный, и я все ждал, когда же ты надо мной сжалишься. — Всегда можно просто попросить, — сказала она, кладя руки на бедра, на что он улыбнулся, и она почти услышала слово, крутящееся у него в голове: З. А. Н. У. Д. А. — И в чем тогда веселье? — подразнил Малфой в ответ, чему она обрадовалась. — Ты совершенно не в себе, — вздохнула она, поворачиваясь к двери в ее кабинет. — Оставить открытой или закрыть?       Он замешкался, глядя на нее так, будто пытаясь что-то понять. — Оставь открытой.       Она кивнула и зашагала к двери, пока ее разум уже переключался на предстоящие повседневные задачи, но тогда она услышала его тихий голос снова: — Думаю, я бы тоже этого хотел, — произнес он еле слышно. — Чтобы мы стали друзьями.       Она остановилась и, заглянув через плечо, заметила, что он смотрел на нее с робкой улыбкой. Она быстро кивнула и скрылась из виду, по пути хватая маховик и опускаясь в свое кресло. Остаток утра она посвятила артефакту, изучая все, что только могла о нем узнать, и пытаясь убедить себя, что тот был единственной головоломкой, над которой она билась.

#

      Она пробиралась сквозь деревья, скрытая чарами невидимости, ищущая признаки того, что их лагерь был разбит неподалеку. Усталость брала верх, уже давно перевалило за сутки с тех пор, как она впервые прибыла сюда, и у нее едва ли было время, чтобы передохнуть. Она знала, что они были где-то здесь — просто не была уверена, где именно. Они не вели журнал посещенных мест — и на то были веские причины — и она, конечно же, не могла вспомнить точную локацию, спустя столько времени. Она даже не знала, что именно ищет — только то, что это было важно.       Она уже почти сдалась и собиралась вернуться в настоящее, когда наконец услышала их — услышала себя. — Рон! — послышался крик, и она тут же нырнула за ствол первого попавшегося дерева, выглянув из-за него, чтобы увидеть свою молодую версию, бегущую за высоким рыжим парнем. — Рон, подожди! — Гермиона, можешь ты оставить меня, хоть на минуту, блядь, в покое? — она поморщилась, вспоминая, как больно ее кольнули эти слова тогда. — Хоть секунду могу я не слушать, как вы двое шепчитесь по углам?       Думаешь, я не знаю, что вы говорите обо мне? — Мы… что? — взвизгнула молодая она. — Ты думаешь, об этом мы говорим? Это не личная беседа, Рональд, ты всегда можешь присоединиться… — К тому, как вы держитесь за ручки? Ну уж нет. — Держимся за ручки? Ты что, рехнулся? — А когда-то им был я, правда? А теперь он. Может, Скитер была права насчет вас двоих, надо было послушать… — Рональд.       Ох, как давно она не использовала этот особый тон. — Может, я просто идиот, Гермиона. Потому, что все это время я думал, что это про нас с тобой, все эти годы думал, что между нами что-то было, но ты просто пыталась подобраться поближе к нему… — Рональд! — И я повелся, а? Глупый, никчемный подпевала избранного и самой выдающейся ведьмы своего… — Сними его. — Нет. — Сними, ты носил его всю ночь, это он внушает тебе все это.       Гермиона смотрела на молчаливое противостояние их молодых версий, и в глубине души отчаянно желала выбежать и сказать им, что все пройдет, что они снова обретут друг друга — хоть и не в той форме, как им тогда хотелось. Но все станет лучше, намного лучше, чем тогда.       Она увидела, как Рон снял медальон с шеи и протянул его молодой ей, увидела, как напряжение вмиг спало с его плеч, как только он освободился, и как его глаза тут же наполнились слезами, и тот опустил голову. Юная Гермиона надела медальон на шею, ее руки задрожали, когда тот коснулся кожи на груди, и все ее тело мгновенно напряглось. Она и сама вздрогнула, вспоминая то ощущение: злобные, лживые шепотки, вызывающие ярость. Непрекращающуюся, медленно нарастающую ярость. Будто чайник на огне — безмолвный в начале и визжащий в конце. — Прости, — всхлипывал Рон. — Я не хотел этого, мне так жаль. — Знаю, — молодая Гермиона обняла его; ему всегда приходилось нагибаться, чтобы подстроиться под ее рост — и до сих пор было так. — Все в порядке, Рон. Ты ведь знаешь, что я к тебе чувствую.       Рон кивнул и опустил голову еще ниже, припадая к ее губам. Ее юная версия ответила на поцелуй, и сковавшее ее напряжение слегка ослабло, всего на мгновение. Она смотрела, как они стояли, вцепившись друг в друга, как в последний раз, и почувствовала, как ее сердце разбивается снова, хоть и с меньшей силой. В другой жизни, они могли бы быть вместе. Они бы шли по жизни рука об руку, провели бы бесчисленное количество рождественских дней в общем доме, спорили бы, каких животных взять из приюта, и вместе бы посещали чемпионаты по Квиддичу, раскрашенные в цвета любимой команды. Поженились бы и завели кучу детишек с непослушными рыжими кудрями, которые невозможно было бы расчесать. Как и всегда, они улучали бы каждый момент, чтобы заставлять друг друга смеяться.       В другой жизни, но не в этой.       А в этой они отдалились, поглощенные скорбью, горем войны и ее последствиями, они так и не смогли примирить себя нынешних с теми, в кого когда-то влюбились. Хоть это было и больно, и мучительно, и стало одним из сложнейших решений из когда-либо ею принятых, расставание было правильным выбором — для них обоих.       Она бы не променяла нынешние взаимоотношения с Роном ни на что на свете. Гарри и он были ее личными маленькими крестражами, каждый хранил в себе часть ее души, но и она знала, что хранила частички душ их обоих. И не важно, кто еще присутствовал на периферии их жизни: Джинни, Луна, Невилл, Кингсли, Джордж, даже Драко Малфой — их всегда было, есть и будет трое.       Именно поэтому она лишь улыбалась, глядя на объятия молодых себя и Рона и радуясь тому, что они были друг у друга в столь мрачные моменты жизни.       Когда они наконец вернулись в палатку, она последовала за ними, оставаясь на расстоянии, внезапно вспомнив, что у этой садистской беготни по воспоминаниям была причина. Она искала… нечто. Нечто, что они упустили в первый раз, нечто, что она уже нашла, нечто, выигравшее им войну. Она наблюдала за ними всю ночь, глядя на то, как ее молодая версия укрепляла защитные чары, которые узнавали ее, даже спустя столько лет. Слушала, как все трое обсуждали предстоящие дни, и следила за эфиром “Поттеровского дозора” на радио, пытаясь не заплакать, пока Ли Джордан зачитывал имена ее давно погибших однокурсников.       Прежде она возвращалась в этот момент всего единожды; большинство визитов приходились на места, в которых они не побывали в первый раз. Дело не могло быть в медальоне — Рон его уничтожил, так что возвращаться в это время было практически бессмысленно. Но она помнила палатку, помнила, как сильно была погружена в исследования, и что все они были разложены на столе, за которым они тогда сидели. С тех пор она стала старше, мудрее, опытнее. У нее было преимущество в виде знания будущего и возможности ретроспективного анализа одновременно, если бы она только могла попасть туда, взглянуть хоть глазком.       Ей нужно было дождаться, пока те уснут, а тот, кто должен дежурить, отправится проверять охранные чары, но она уже и так злоупотребляла временем. Малфой начал варить экспериментальные зелья только в начале недели, но ни один из вариантов еще не был достаточно успешен для тестирования. Более того, одна из микстур полностью сожгла левую бровь Малфоя. Он достаточно правдоподобно сделал вид, что его это не волновало, вот только следующие двенадцать часов он провел в широкополой шляпе, пока его бровь не отросла, не без помощи специального зелья, а еще вечно поворачивался к ней правой стороной лица, когда та пыталась с ним заговорить. В какой-то момент она услышала самый громкий и драматичный вздох, на который только был способен взрослый мужчина, и поняла, что он смотрелся в карманное зеркальце, которое, как утверждал, он при себе не носил. При этой мысли она хихикнула, после чего увидела, как из палатки высунулась густая темная шевелюра. Она задержала дыхание, мысленно ругая себя и проклятую левую бровь Драко Малфоя. — Гарри? — позвала юная она, выходя из палатки. — Ты что-то услышал?       Медальон все еще был на ней; ее руки дрожали, как и всякий раз после такого длительного ношения — она навсегда запомнила это ощущение. И все равно та пробудет в нем всю ночь; каждый из них слишком вольно общался с этой штукой, и все они страдали от последствий до настоящего момента. — Я подумал… — начал молодой Гарри, и стало почти жутко от того, насколько иначе тот когда-то звучал. Совсем не так, как жизнерадостный человек, которого она знала сейчас; таким Гарри был, пока делил разум с Волдемортом. Живой крестраж, о котором никто не знал. Она начала подозревать вскоре после этой ночи, когда их стало скорее двое, чем трое — когда у нее не осталось иных предметов для изучения, кроме Гарри. — Ничего. Просто паранойя. — Я буду дежурить первой, — сказала она, отступая в сторону и провожая его назад в палатку. — Все равно не усну с этой штуковиной.       Гермиона выдохнула; себя она знала слишком хорошо — мимо ей не проскочить. С Гарри или Рональдом? Легко. Она годами училась пускать пыль им в глаза. Себя она поймала бы в мгновение ока, а она уже знала, что подобного не случилось. Она поднялась из своего маленького укрытия на холм, возвышавшийся над палаткой, вытащила маховик и прокрутила, видя как мир вокруг начинал вращаться. Она закрыла глаза, чтобы притупить тошноту, вызываемую перемещением во времени — она научилась делать это, не ловя расщеп, лишь относительно недавно. Когда та открыла глаза, то снова оказалась в их офисе в Министерстве, в текущей реальности, на шесть лет позже того момента, в котором была несколько мгновений назад. — Грейнджер? — произнес сонный голос, от которого она повернулась и обнаружила Малфоя на кушетке — он вытащил ее из своего кабинета и устроился в углу у нее. Его глаза были почти закрыты, волосы растрепаны, очки сняты, а одет он был не в рубашку, а в обычную белую футболку. — Ты что здесь делаешь? — спросила она, убирая маховик в футляр. — Который час? — Три утра, — сказал он, и она замерла. — Ты должна была вернуться в шесть вечера. — Оу, — все, что ей удалось сказать. Она знала, что перешла все границы. — Я сообщил Кингсли, — сказал он, садясь. Она почувствовала укол вины, глядя на то, как тот застонал и потянулся. — Такое иногда происходит, думаю, он тебе сказал. — Да, — сказал он, щурясь на нее сонными глазами. — Он даже близко не разволновался так, как я ожидал, учитывая, что Золотая девочка пропала.       Она ненавидела это ебучее прозвище. — Почему ты до сих пор здесь? — спросила она, желая уйти от темы Кингсли и любых следующих из нее вопросов. — Хотел убедиться, что ты точно вернулась, — сказал он несколько виновато. — Зачем?       Он поднял на нее взгляд, и в его глазах вспыхнуло что-то, что она не смогла прочесть. — Так поступают друзья, разве нет?       Верно, друзья. Они ведь стали друзьями. Настоящим друзьям достаточно не все равно, чтобы прождать до трех ночи, дабы убедиться, что их друг вернулся обратно в настоящее время. — Что бы ты делал, если бы я не вернулась? — спросила она, пытаясь сдержать улыбку.       Его рот растянулся в усмешке, которую можно было ожидать только от него. — Обновлял бы свое резюме. — Урод, — фыркнула она. — Так, я уже тридцать часов на ногах, так что пойду домой, приму душ и буду спать в своей постели… — Где ты была? — спросил он, глядя на ее потрепанный вид.       Она легко могла соврать ему; она никому не рассказывала об истинной природе своих многочисленных проектов. Но она была так измотана, и он принял Непреложный обет, и это была и его работа тоже, и он, черт возьми, ждал ее возвращения. И поэтому, она вздохнула и начала разделять пальцами спутавшиеся кудри, пытаясь привести те в порядок. Она могла рассказать ему хотя бы половину правды. — Лох-Этив, девять лет назад.       Показалось, будто она запустила в него проклятием, судя по тому, как кровь вдруг отлила у него от лица, а расслабленная поза тут же стала скованной. Это несколько смущало. — Я полагал, что тебе уже порядком надоели палатки? — сказал он, пытаясь преподнести это непринужденно, хоть ничего и не вышло. Он понял, что попытка провалилась, поэтому глубоко вздохнул и спросил то, что, как она думала, хотел спросить изначально. — Зачем тебе возвращаться в военное время? Что-то не так? — Пока нет, — задумчиво протянула она. — Что-то уже было сделано, просто именно я еще этого не сделала. — Звучит как бред, — сказал он, покачав головой. — Кингсли считает, что мы упустили что-то в первый раз, и именно поэтому этот маховик оказался у кого-то из оставшихся приспешников Волдеморта, еще и пропитался Темной магией, — она заметила, как он все еще дергался при упоминании того самого имени. — Они не использовали его, чтобы остановить нас тогда, но он думает, что они собирались применить его, чтобы остановить меня сейчас. Я еще не поняла, что именно ищу, ну, по крайней мере, пока, но это “что-то” достаточно значимо, чтобы переломить ход войны.       Он долго молчал — слишком долго. Достаточно, чтобы она успела налить себе кофе, и, поколебавшись немного, снова заправить кофемашину и сделать еще чашку для него. Он не взглянул ни на кружку, поставленную перед ним после, ни на нее, севшую рядом на кушетку и закинувшую ноги на кофейный столик. Ни один мускул его лице не дрогнул за все эти, плюс-минус, десять минут, и она уже почти уснула к тому моменту, как он наконец заговорил, тихо и тяжело: — Ты все еще сражаешься, — произнес он, поворачиваясь к ней. — Война закончилась много лет назад, но не для тебя.       Она кивнула. — В каком-то роде. — Тогда я тоже в деле, — сказал он, и она уже начала отрицательно мотать головой. — Пожалуйста, послушай. Мы были по разные стороны, есть вещи, которые я знаю, а ты — нет. И я могу помочь, даже просто в исследовании. — Малфой… — Позволь мне побывать на правильной стороне, хоть раз, — просил он, глядя на нее большими, умоляющими глазами.       Голубыми, как она заметила, — все-таки не серыми.       И он был прав, разумеется, его вклад мог бы оказаться полезен, как не мог бы любого другого из ее друзей. Он знал вещи, которых не знали они, именно поэтому он не оказался в Азкабане и был нанят Министерством — у него была информация, а ей бы пригодилось все, что только можно было узнать. Они уже работали вместе, это был уже их общий проект, и он уже занимал кабинет по соседству. Было бы здорово прийти к нему и обсудить идеи, как он обсуждал с ней свои. Он был вторым по успеваемости в школе почти на каждом курсе, кроме Зелий, — обойти его было не так уж легко. Он прилежно учился, применял стратегию; он сыграл значительную роль в планировании рейда, о котором не унимался Гарри вот уже много лет. И ему нужна была эта возможность — это было видно невооруженным глазом. — Ладно, — сказала она, и он шумно выдохнул. — Увидимся в среду, а сейчас — спать.       Он облегченно кивнул и предложил проводить ее к очагам. Она знала, где те находились, конечно, ведь ходила туда и оттуда каждый день, уже как шесть чертовых лет, так что в сопровождении не нуждалась. Но та ответила согласием, и “спасибо тебе огромное”, и подождала, пока он соберет вещи и вернет кушетку на свое законное место. По пути она болтала что-то о встрече с Джинни на этой неделе, а он упомянул планы с другом Тео — имя показалось ей знакомым.       И все это было так нормально: двое друзей шли и говорили — совершенно обычное дело. Ровно до того момента, пока они не дошли до каминов, до того, как он отступил, пропуская ее вперед, как положил ладонь ей на поясницу и осторожно провел, до того, как подал ей горшочек с Летучим порохом, не отводя от нее глаз, и, продолжая смотреть, прошептал ей “доброй ночи” так, что в ушах у нее зазвенело. Когда она вышла из своего камина и приземлилась на диван, ощущения ее были далеки от обычных; она была совершенно растеряна и будто наэлектризована. Ей не удавалось уснуть еще три часа.