ГЛАВА 18: ДУБЛЬ ДВА

      “Меня просто бесит, что ты не даешь нам помочь”, — шептал Гарри, обняв ее; она пришла, чтобы взять на время мантию-невидимку, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ей предстояло что-то опасное: “Я волнуюсь за тебя, Гермиона”.       Она соврала, что мантия нужна лишь в качестве меры предосторожности, что точно не собиралась вновь пройти по пути их вторжения в ОТ на третьем курсе, что была в полной и абсолютной безопасности. Он не поверил ни на секунду — слишком хорошо ее знал, вернее, они оба слишком хорошо знали друг друга, и им одинаково плохо удавалось убедительно друг другу лгать. Она также знала, что он незамедлительно отправился бы обсуждать все с Роном, судя по подозрительно своевременному визиту их рыжеволосого товарища едва ли через час после того разговора, якобы чтобы убедиться, не забыла ли она поесть.       Она до смерти их любила.       Но было не время думать о них, ведь сейчас она пряталась под мантией, готовясь вернуться в стены ОТ за несколько лет до настоящего момента — в ночь, которая раздула пламя войны. Она повертела в руках маховик, висящий на шее, и сделала глубокий вдох. — Во сколько ты вернешься? — спросил Малфой, который облокотился на дверной косяк и выглядел при этом слишком уж хорошо.       Она медленно выдохнула. — Надеюсь, самое позднее — в семь. — Терпеть не могу, когда ты сама не знаешь. — Поверь, я тоже, — она усмехнулась. — Можешь не ждать, иди… — Даже не думай, — резко ответил он, глядя на нее с вызовом; она решила не принимать его. — Если не вернешься в семь, я сообщу Кингсли.       Привлечение Кингсли не принесло бы никакого результата, она просто сказала ему так сделать, чтобы успокоить. Ей льстило то, что в этой ситуации ему нужен был план на “крайний случай”. Хотя, если она в самом деле вдруг застрянет в прошлом, Министру точно следовало бы об этом знать, так что совсем уж бесполезным это указание не было. — Грейнджер? — позвал он тише, и она посмотрела на него. Вид у него был болезненный. — Прошу, будь осторожна.       Она улыбнулась настолько уверенно, насколько смогла, но вышло больше похоже на гримасу. — Я постараюсь. Не забывай сверяться с часами.       С этими словами она закуталась в мантию с головой и принялась крутить кольца маховика, пока не заболели пальцы, вслух считая обороты. Мир вокруг менялся с головокружительной скоростью, хоть и не закручивал ее в привычный водоворот, вызываемый перемещением в пространстве. На этот раз она уже была в нужном месте, правда, не в нужный период времени. Она смотрела, как офис менялся и расширялся во что-то удивительное: настенные часы становились больше, все новые и новые поверхности заполнялись всевозможными циферблатами, старинными и современными. Стеклянный колпак, много раз являвшийся ей во снах, гордо стоял в дальнем углу, защищая инкрустированное яйцо, из которого, как она знала, вскоре предстояло вылупиться колибри, чья жизнь должна была начинаться и заканчиваться снова и снова.       Она затаилась в том же углу и стала ждать, так как прибыла слишком рано: ее молодая версия только летела сюда вместе с друзьями верхом на существах, которых могла видеть только нынешняя она, и жизнь того, кого они все так отчаянно искали, должна была оборваться в тот же самый день. Яйцо треснуло, и у нее на глазах, сквозь мерцающую дымку, оттуда появилась колибри, сначала увеличившись, затем тут же уменьшившись, и снова обратившись в яйцо — жизненный цикл в всем своем великолепии и неотвратимости.       Раздался громкий звук, и ей пришлось зажать рот рукой, чтобы заглушить невольный возглас; когда дверь распахнулась, оттуда появились две фигуры в черных робах. Она задержала дыхание и благодарила всех известных ей богов за то, что была скрыта мантией. — Быстрее, нас вообще не должно тут быть, — прошипел один другому; она не узнала этот голос. — Не надо так нервничать. Когда мальчик коснется пророчества, нас призовут, — ответил второй. Его голос звучал ниже и спокойнее, но тоже не был ей знаком.       Второй — тот, что повыше, — проследовал в центр комнаты, и она очень надеялась, что громоподобный стук ее сердца казался таковым только ей. Со стороны казалось, что мужчина со злорадством смерял все помещение взглядом. — Темный Лорд будет крайне доволен — за один вечер получить и пророчество, и артефакт. — Бери уже какой-нибудь и пойдем! — злобно прошептал второй, проходя мимо, прямиком к большому стеклянному футляру, масштабы которого Гермиона позабыла за прошедшие годы.       В нем хранились маховики всех форм и размеров, сделанные из самых разных материалов; в глубине души ей очень хотелось получить возможность изучить их, чтобы понять, как работает ее собственный. Мужчина пониже взмахнул палочкой, и стекло испарилось — искусное владение чарами — но именно высокий, подойдя ближе, взял искомый предмет. Она вытянула шею, не выступая за пределы угла, но все же не смогла разглядеть, какой из маховиков он взял, прежде чем спрятать его в карман мантии. — Стекло верни, — потребовал он, чему первый тут же подчинился. — И ни слова Люциусу, иначе он заберет его — жалкий дурак совсем отчаялся. — Считаешь, я стал бы ему говорить? — усмехнулся в ответ первый, и они оба направились к соседней двери, которую, как она помнила, вот-вот откроет ее юная версия; именно там им предстояло столкнуться с пророчествами, обманом и смертью. — Его дни, считай, сочтены, но, может, хоть его пацан окажется полезнее.       Ей пришлось сглотнуть ком желчи, подступивший к горлу при упоминании Драко; эта ночь при любом раскладе стала бы для него такой же судьбоносной, как и для остальных, но от подтверждения, что его использование рассматривалось еще до уничтожения пророчества, все стало казаться еще более неизбежным.       Тогда ему не на что было надеяться, как и всем им… но теперь было. Если у нее когда-то все получилось, значит надежда определенно была.       Двое неизвестных поспешили в Зал Пророчеств, и она шепнула заклинание, чтобы дверь за ними не захлопнулась. Она тихо последовала за ними, стараясь делать каждый шаг легко и обдуманно, дыша медленно и ровно, держа палочку наготове прямо под тканью мантии.       Они прошли вдоль длинной череды скрытых в тени стеллажей, не произнеся ни слова. Следуя за ними, она попутно считала ряды сияющих сфер, зная, что в итоге они дойдут до номера девяносто семь, где то самое пророчество ожидало, пока его заберет мальчик, на чьих плечах лежала великая ноша. Она слегка отдалилась, когда неизвестные вдруг остановились двумя стеллажами поодаль, смутно ощущая иное оживление вокруг: другие Пожиратели тоже занимали свои позиции. Вся ее кожа вмиг покрылась тысячей мурашек, и она поняла — усиленно стараясь слишком долго об этом не думать — в насколько безумно опасное положение она себя поставила. Если бы кто-то из них нашел ее, то она мгновенно оказалась бы убита, и одному богу известно, какой эффект это бы оказало на течение времени — на настоящее и будущее. Она замерла, сфокусировавшись на высоком незнакомце слева от нее, у которого, как стало известно, находился маховик.       Ждать пришлось недолго, и вскоре у нее перед глазами начали разворачиваться известные события, и она наблюдала за этим, почти не дыша. Их молодые версии прибыли вместе, запыхавшиеся, медленно осознающие, что кто-то их подставил. Сириуса здесь не было, и они попали в ловушку. — Тут твое имя, — сказал молодой Рон.       Гарри, еще более бледный и болезненно выглядящий, чем она помнила, подошел к стеллажу, словно в трансе, отмахнувшись от предостережений юной ее и Невилла, и взял светящийся шар в руки. Люди вокруг нее зашевелились, и ей пришлось встряхнуть себя, чтобы вспомнить о необходимости следить не за друзьями, а за высоким мужчиной, укравшим маховик. Дальше шли стычка, отраженное проклятие, знакомый скрипучий хохот ведьмы, от которого шрам на предплечье начал гореть. Все это она игнорировала, как могла, сосредоточившись на цели: ему было не уйти от нее, только не с артефактом. — СЕЙЧАС! — крикнул Гарри, и все погрузилось в хаос.       Полетели проклятия, затрещали полки, пророчества скатывались вниз, разбиваясь на миллионы осколков, а она побежала в направлении цели — села Пожирателю на хвост, пока тот преодолевал длинные промежутки между стеллажами. — Джагсон, иди сюда, нужно сгруппироваться, — взревел Люциус, и мужчина, которого она преследовала, остановился. Джагсон. Блядь. Она ничего не помнила ни о каком Джагсоне.       Она едва успела отойти в сторону, прежде чем он пронесся мимо; к счастью, адреналин не дал ему времени разглядывать что-то в темноте. Мысленно она поблагодарила себя за быструю обучаемость, ведь достаточно было одного раза, когда кто-то учуял ее духи, чтобы та перестала ими пользоваться в случае необходимости получше спрятаться.       К тому моменту их молодые версии уже нашли убежище в Комнате времени — значительно позже, исходя из этого факта, Министерство решит, что именно тогда были уничтожены все маховики времени, но всего несколько лет спустя их выводы будут развеяны обнаружением как минимум одного, того самого, который сейчас висел у нее на шее — и, скорее всего, того же самого, который лежал у Джагсона в кармане мантии.       Когда в Комнате времени возобновилась битва, она отступила, с ужасом наблюдая за происходящим из дверного проема и отчаянно пытаясь удержать взгляд на конкретном Пожирателе смерти. Она увидела, как он поднял палочку и нацелился прямо на ее юную версию. — ИМПЕДИМИЕНТА! — взревел Джагсон, отбрасывая ее, Гарри и Невилла в другой конец комнаты.       Ее пробила дрожь от фантомной боли, когда тело молодой ее версии ударилось об шкаф, а после оказалось погребено под тяжестью упавших книг. Она вспомнила, как тогда подумала, насколько до смешного иронично было бы умереть именно так, прежде чем прийти в себя и выползти из-под завала. При воспоминании о том, что случилось дальше, она забывала, как дышать: невербальное проклятие Долохова, внезапная резь в груди и погружение мира во тьму. Все, что происходило дальше, было для нее в новинку. Гарри истерически вскрикнул и упал на колени рядом с ее обмякшим телом, пока Невилл пытался подползти к ним, подтягиваясь на руках. От этой картины ее сердце сжалось, пораженное острой болью и уколом любви к ним обоим.       Она инстинктивно сделала шаг назад, по глупости не посмотрев под ноги, и впечаталась спиной в грудь какого-то Пожирателя, собиравшегося присоединиться к схватке. — Что за… — раздалось сзади, когда они столкнулись.       Она мгновенно сорвалась с места, пускаясь в бегство.       Мантия-невидимка развевалась где-то позади, пока она бежала, больше не обращая внимания ни на шаги, ни на хриплое дыхание, обеспокоенная лишь поиском укрытия. Было слышно, что Пожиратели бежали за ней, стремительно приближаясь. Она сунула палочку в карман и схватила артефакт на шее, быстро вращая кольца, считая на бегу, и считая, и считая… — Фулгари! — закричали где-то за спиной, и она крутанула маховик один последний раз, прежде чем ее руки легли вдоль тела, а земля ушла из-под ног.       Она падала сквозь ткань пространства и времени, в горле уже зарождался крик, но вдруг ее спуск замедлился, а мир вокруг закружился. Только и оставалось, что надеяться, что та совершила достаточно оборотов, что установила верные координаты, и мир сжалился над ней, хоть один чертов раз. Приземление получилось жестким, и крик все же сорвался с ее губ по прибытии. Кто-то сразу же схватил ее, и она начала отбиваться, пинаться и бороться с мерцающими шнурами, мешающими достать палочку. — Грейнджер! — сквозь хаос раздался голос, и чьи-то руки отпустили ее. — Гермиона, это я!       Она знала этот голос. — Это… Мерлин… это же я, Малфой! — голос был громким и успокаивающим, удивительным образом заглушал панику в груди. С нее стянули мантию, и перед ней показалось лицо, которая она жаждала увидеть. В расширенных глазах Малфоя читалось нечто безумное, когда он взглянул на нее, прежде чем переключить внимание на веревки. — Еб твою ж…       Ему потребовалось едва ли три секунды, чтобы освободить ее, и всего мгновение, чтобы подхватить, поддерживая за затылок и крепко прижимая к груди. Его сердце билось так бешено, что ей вдруг стало страшно, не треснет ли у него ребро, но она только прикрыла глаза и слушала этот прерывистый стук. — Что случилось? — с трудом произнес он. — Тебя ранили?       А ранили ли? Похоже, что нет. Она была потрясена, ошеломлена, зла, абсолютно потеряна… но не ранена. — Нет, — ответила она, обхватывая его за талию и прижимаясь чуть крепче; казалось, он совсем не возражал, одна из его рук все еще держала ее затылок, а вторая успокаивающе поглаживала по спине. — Ты меня до смерти напугала, — прошептал он ей в кудри, и она ощутила теплое дыхание на макушке.       Она не знала, что ответить, и не могла рассказать, что все было зря, что она не смогла догнать Джагсона, что попала в передрягу, прежде чем узнала, куда он забрал маховик и что собирался с ним делать, что ей снова было страшно погибнуть — точно так же, как и в первый раз. — Прости, — все, что она сумела выдавить, и наружу вырвалась волна неожиданных и неуемных рыданий.       Он отклонился, чтобы вытереть слезы с ее лица большими пальцами, нежно держа за голову, прожигая ее взглядом. Ей так хотелось его поцеловать. Схватить за воротник, напомнить, что они оба были живы, что выжили, что больше не были воюющими детьми. Но было не время и не место для таких бездумных поступков, поэтому она прерывисто вздохнула и позволила ему помочь себе встать. — Мне надо… — она замялась, ясно осознавая, что все еще держалась за него, как за спасительную соломинку, и еще более ясно было то, что он делал то же самое, с той же решимостью, — …пойти домой, я совсем без сил, это все было… слишком. — Хорошая мысль, — согласился он, поддерживая ее под руку. — Я с тобой. — Все нормально, ты не обязан… — начала она, но он слегка сжал ее, затыкая. — Ненадолго, — настаивал он. — Расскажешь, что произошло, если захочешь, или включим “Космическую битву”, и обсудим все завтра. В любом случае, я иду с тобой. — “Звездные войны”. — Я так и сказал, — пожал он плечами, почти вынося ее из офиса по направлению к лифтам.       Она поддалась, не отыскав когнитивного ресурса, чтобы спорить. Правда заключалась в том, что она бы не успокоилась, не будь его рядом, и согласилась бы на что угодно, лишь бы тот не отпускал ее руку.

#

— Красное или белое? — крикнула Джинни с кухни. — То, которого больше. — Тогда красное.       Гермиона лежала на диване на Площади Гриммо; прошел целый день после ее провального визита в прошлое. Малфой сдержал слово и уснул с ней перед телевизором, пока Оби-Ван Кеноби сражался с краснолицым парнем. Она рассказала ему обо всем утром, и он ни на секунду не выпускал ее руку из своей. К сожалению, имя “Джагсон” почти ничего не пробудило в его памяти, поэтому она пришла сюда в смутной надежде услышать от Гарри какой-нибудь дельный совет, только чтобы обнаружить, что тот застрял на работе. Джинни оказалась дома и не позволила Гермионе убежать, поджав хвост. И вот так она оказалась здесь, с планами выпить огромное количество вина, попутно стараясь не сболтнуть лишнего.       Это все было так бессмысленно.       Она очень хотела рассказать обо всем друзьям, просидеть всю ночь, обсуждая все снова и снова, как они делали в детстве — как делали в первый раз. Они ни за что не выдержали бы войну друг без друга, и все же от нее ожидалось, что на этот раз она справится одна. Это было так мучительно несправедливо. Она могла поговорить с Малфоем, она это и сделала, но что-то между ними стремительно развивалось и менялось, и она не знала, что обо всем этом думать. Ей не хотелось нового, ей хотелось привычного. Напоминаний Гарри о важности человечности в выдвигаемых теориях, неожиданно проницательных замечаний Рона об истории волшебного мира посреди ее рассказов, она хотела, чтобы они смеялись над ее записями, но все равно внимательно их изучали. Ее убивала невозможность рассказать, и их она убивала тоже. — Итак, — начала Джинни, передавая ей полный до краев бокал, — какие-то проблемы с работой? — Ага. — Значит, обсудить мы это не сможем? — Неа. — Ну ладно, тогда давай двигайся, — она махнула рукой, и Гермиона подвинулась, чтобы освободить место на диване; Джинни уселась лицом к ней и выглядела слишком уж радостной для той, кому только что отказались что-то рассказывать. — Придется выбрать другую тему. — Есть что-нибудь на уме? — Угу. С кем собираешься идти на свадьбу?       Гермиона удивленно моргнула. Ей понадобилась секунда, чтобы осмыслить вопрос. Свадьба. Ах, свадьба Рона. Та, что должна была состояться через две недели. Через две недели Рон женится, и Гермиона напрочь об этом забыла, черт бы ее побрал. — С самой собой… — ответила она с вопросительной интонацией. — У тебя приглашение с опцией “плюс один”, — сказала Джинни, играя бровями. — Это опция, Джин. Значит, по желанию. — И с кем же ты желаешь ей воспользоваться? — все не унималась она; у Гермионы не было сил для всего этого. — Не сомневаюсь, что у тебя уже есть мысли по этому поводу. — Мы все решили, что ты пойдешь с Хорьком.       Что ж, может, у нее все-таки были силы для всего этого. Она села прямо, задрав подбородок, и посмотрела на подругу сверху вниз: прямо сейчас эта злостная ведьма, казалось, как могла сдерживала самодовольную ухмылку. — Кто это “мы”? — Гарри, Рон, Джордж, мама, Невилл, Луна… — С половиной из которых мы видимся раз в месяц — в лучшем случае. — Ну, это только еще раз доказывает, что тебе стоит проявлять проактивность в социальных взаимодействиях. — Уверена, что у вас есть и другие темы для сплетен, нежели… — Так это значит нет? — повысив голос, оборвала Джинни.       Гермиона только раскрыла рот, пытаясь выудить из головы хоть какой-нибудь довод: признаться, до этого момента она и не думала, чтобы его пригласить. Их отношения складывались лучше, чем когда-либо, причинами их немногочисленных перепалок становились только обязанность сверяться с часами и склонность Малфоя закармливать Германа вкусностями. Они разделили тошноту и сокровенные тайны на полу ее ванной; и суток не миновало с тех пор, как он обнимал ее, пока тонкий хлопок его рубашки пропитывался ее слезами. Все знали, что они работают вместе, на рождественской вечеринке делали их общие фото, в том числе, когда они танцевали — вне всяких сомнений, совместный поход на свадьбу не стал бы таким уж скандальным событием. Правда ведь? Они вполне могли пойти вместе как друзья, коими и были.       Но за этой мыслью тянулся вопрос, нежеланный, но важный: хотелось ли ей идти с ним, как с другом? — Тук-тук, — Джинни подалась вперед и постучала подушечкой пальца Гермионе по лбу. — Что там происходит? — Перестань, — она хлопнула ее по руке, словно та была надоедливой мухой. — Я не предлагала ему. — Но собираешься?       Гермиона горько усмехнулась при мысли о приглашении Малфоя на свадьбу, но вдруг ей стало не до смеха: разве вероятность того, что он согласится пойти с ней, была так уж мала? Между ними явно зрело нечто, от которого в животе возникало ощущение чего-то теплого и тяжелого. — Гермиона, — озадаченно выдохнула Джинни. — Ты его пригласишь? — А что, если он откажется? — прошептала она, ненавидя то, как неуверенно это прозвучало. — Значит, откажется, — пожала плечами Джинни. — Вот только он не откажется, более того, я крайне сомневаюсь, что ты вообще успеешь закончить вопрос. — Ты не можешь знать точно, — фыркнула она.       Малфой с легкостью мог ей отказать, если бы пришлось, и без колебаний отклонил бы предложение, которое было бы ему не по душе — сама возможность так поступить явно значила для него гораздо больше, чем банальная вежливость. — Я все знаю, — сказала Джинни, улыбаясь слишком елейно для своих угловатых черт. — Но даже, если бы не знала, то все равно была бы уверена, что он согласится — ты ему так сильно нравишься, что на это уже больно смотреть.       Гермиона молчала, пожалуй, минуты три, переваривая эту реплику. А затем рассмеялась так, что у нее задрожали плечи и свело судорогой живот — так громко, что снаружи дома раздался собачий лай. Джинни наблюдала за этим зрелищем с какой-то грустной улыбкой, безо всякого веселья, так, будто происходящее было чем-то скорее неловким. — Это же глупость, Джин. — А, то есть это — глупость? — удивилась она и покачала головой, отчего смех Гермионы вмиг стих. — Я говорю, что ты нравишься мужчине, и твоя первая реакция — это выть от смеха, пока стены не задрожат? — Не неси чепуху! — Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а легкие болезненно сжались; она заметила, что его отношение несколько изменилось, но узнать, что это были не только ее подозрения, было… как-то чересчур. — Да всем уже давно это ясно, — сказала она, раздраженно прочесывая пальцами огненно-рыжие локоны. — Самая выдающаяся ведьма, чтоб меня… — Ты явно что-то не так поняла.       Брови Джинни взметнулись вверх. — Да что ты? — Конечно, — закивала она, мысленно пытаясь найти разумное объяснение каждому прикосновению Малфоя, длившемуся чуть дольше, чем следовало. — Да, мы друзья, хорошие друзья, должно быть, всех вокруг просто немного шокировало то, что мы смогли прийти к этому от… — Он не сводит с тебя глаз, Гермиона. — Ну, это объективно неправда, — попыталась спарировать она, но язык сработал явно быстрее, чем мозг, а Джинни смотрела на нее с прямо-таки праведным терпением, какого Гермиона не видела на ней никогда прежде. — Точнее… это фактически неверно, и, к тому же, он… я… мы работаем вместе, у нас маленький офис, куда бы ему еще… не то чтобы он и вправду… — Ага, да, продолжай, пожалуйста, за этим чрезвычайно весело наблюдать.       Гермиона не продолжила, вместо этого крепче сжав бокал двумя руками и выпив все содержимое с такой жаждой, будто это была ее первая капля воды после долгого скитания по пустыне. Джинни последовала примеру, но продолжала неотрывно смотреть на Гермиону, будто ожидая чего бы то ни было, что должно было прозвучать дальше — быть может, какого-то признания. А было ли у нее это признание? Если допустить, что Джинни была права, то что Гермиона чувствовала по этому поводу?       С каждым днем Малфой нравился ей все больше: ей нравилось, как двигались его губы, как звучал голос, как смена его настроения всегда отражалась в глазах — радужки отливали серым, когда он закрывался, и становились голубыми в моменты откровений. Ей нравилось, как он ее касался, всегда в правильных местах, бессменно с идеальной степенью настойчивости. Нравилось, как он выглядел, особенно с растрепанными волосами и слегка съехавшими на нос очками. Нравилось его трудолюбие, ум, сообразительность. Нравилось его видение мира, освободившееся от оков старых убеждений, его работа над собой. Ей нравился он. Сильно.       Вот черт. — Ну вот же, — прыснула от смеха Джинни. — Я впервые тебя расколола. — Все очень плохо. — Ты чего, все просто замечательно.       Гермионе на ум пришли другие, более подходящие наречия, нежели “замечательно”: “кошмарно”? “Обескураживающе”? Каким-то странным образом это одновременно и имело смысл, и не имело никакого вовсе. — Я не буду его звать… я не переживу такого унижения, если вдруг выяснится, что это все — только у меня в голове.       Губы Джинни сомкнулись в решительную линию. — Стоило догадаться, что тебе понадобятся веские доказательства. — И как по-твоему мне их получить?       С восхищением и ужасом она увидела, как губы Джинни изогнулись во что-то гораздо более зловещее — в улыбку, обнажившую зубы; в ее глазах, в то же время, сверкнула недобрая искорка. — Есть у меня одна идейка.