ГЛАВА 21: ЛЬВЫ И ЗМЕИ

— Да ты шутишь. — Вовсе нет, — хмыкнула она, цедя четвертый бокал вина. — Флитвик оставил небольшой участок на память, интересно, там ли он еще… — Если что-то и пережило последнюю битву, то оно — точно, — рассмеялся он, покачав головой. — Ты вообще представляешь, сколько часов она заставила нас его убирать? — Хочешь сказать, реальные будни Инспекционной дружины были далеко не таким гламурными, какими казались? — Шокирует, знаю, — ответил он, сверкнув безупречной улыбкой. — Поверить не могу, что это дело рук близнецов.       Она пожала плечами. — Я думала, все это знают. Действовали они, мягко говоря, неизящно. — Ну, может, — уголки его губ слегка опустились, и если бы он не провел последние пару часов с почти раздражающе широкой ухмылкой, она бы даже не заметила. — В школе я смотрел на все очень узко, особо не взаимодействовал с кем-либо за пределами небольшой области, на которую распространялось мое внимание. — И все же ты регулярно взаимодействовал со мной, — сказала она, возвращаясь к вину.       Уголки его губ опустились еще сильнее. — Ты определенно была в этой области, — сказал он, взглядом пригвоздив ее к месту. — И до сих пор там. — Уже по другим причинам, я надеюсь. — Да, — согласился он, и от чего-то в его тоне у нее скрутило низ живота. — Совсем по другим.       Они пробыли здесь гораздо дольше, чем она ожидала изначально; предполагалось, что к этому времени она уже будет взбираться на него дома Но вино их расслабило, и разговор полился чересчур легко — внезапно прошло два часа, их тарелки уже, наверное, успели вымыть, а вторая бутылка вина была выпита до дна. Сидеть там и смеяться в компании Малфоя было, если честно, самым веселым из всего, что с ней происходило за досадно долгое время. Ей хотелось повторить это — и очень скоро — однако взглянув на длинные линии его плеч, скользнув взглядом по рукам и остановившись на элегантных кистях, она решила, что эту часть вечера пора заканчивать. — Знаешь, — начала она, ставя пустой бокал на столешницу, — я думаю, что готова выпить кофе.       Он так быстро поднял руку, чтобы попросить счет, что она рассмеялась, и они даже относительно недолго спорили, кто же будет платить; Драко хотел закрыть счет полностью, тогда как Гермиона потребовала разделить сумму хотя бы пополам. — Обязательно всегда все усложнять? — вздохнул он, виновато глядя на официанта. — Только в случаях, когда ты отрицаешь здравый смысл, — сказала она, двигая к нему карту по поверхности стола. — Кофе остывает, Малфой. — Ладно, давай пополам, — быстро произнес он, тоже доставая карту. Она мысленно упрекнула себя за удивление тому, что он пользовался чем-то настолько маггловским, ведь это уже был не Малфой времен Хогвартса. Совсем не он.       Разобравшись со счетом, он ловко помог ей надеть пальто, чуть дольше задержав пальцы на нежной коже шеи, и она почти задрожала от вожделения. Боже, как же она его хотела. Она никого и никогда не хотела так жадно, как его в тот момент. Несмотря на то, что она когда-то любила Рона, она никогда не испытывала к нему такого страстного желания: ноги стали ватными, она была готова отдаться ему на этом самом столе, пожелай этого Драко. — Грейнджер, если ты будешь так на меня смотреть, то до дома мы не доберемся, — сказал он, тяжело сглотнув.       Значит, он тоже ее хотел.       Она взяла его под руку и позволила почти силой увести себя из ресторана. Предвкушение болезненно нарастало с каждый шагом в сторону точки аппарации, и то, что он то и дело искоса поглядывал на нее, совершенно не улучшило ситуацию. Малфой глухо выдохнул, усмехаясь, и она тут же залилась краской. — Так очевидно, да? — тихо спросила она, и он крепче сжал ее руку. — Нет, — ответил он, все еще посмеиваясь. — Я просто очень стараюсь не бежать.       Она разделила его веселье: они и впрямь были просто парочкой жалких, похотливых идиотов. Когда они наконец добрались до места назначения, она не стала терять ни минуты и взяла его за руку, тут же утягивая за собой в направлении своего скромного жилища. Они появились посреди коридора, немного пошатнувшись, пьяные от вина и общества друг друга, забыв как дышать.       И… черт возьми.       Что ей нужно было делать? Она никогда не умела быть сексуальной; в их с Роном интимной жизни со временем все стало происходить как бы само собой, думать ей не приходилось, а все последующие случайные встречи значили столь мало, что она предавалась мимолетному удовольствию без задней мысли. Ее известность, безусловно, обычно играла на руку, но Малфоя таким было не удивить, и уж точно не получилось бы обмануть его напускной уверенностью. Он слишком хорошо ее знал, что означало, что ей следовало быть собой — занудной, гиперактивной и нервной собой. И все это, пока он стоял там, будучи… ну… им. — Собираешься передумать? — спросил он, внимательно посмотрев на нее.       Она помотала головой. — Нет, просто нервничаю. Я не знаю, как…       Ее оборвал обжигающий поцелуй; Драко обхватил ее лицо ладонями и припал к губам с таким пылом, с которым не смог бы сравниться ни один из их прошлых поцелуев. Он стянул с ее плеч пальто, и она поддалась, обняв его за шею, как только руки освободились от рукавов. Он грациозно поднял ее, она обхватила его ногами за талию; все соображения о скромности вмиг улетучились, когда их языки переплелись. О боже, блядь, эта мята. — Спальня: твоя или моя? — спросил он, шагнув в коридор, даже не думая ее отпускать. — Моя, — сказала она, зарываясь лицом ему в шею, пытаясь скрыть безумную улыбку от мысли, что он уже считал какое-то место в этом доме своим. — Там кровать больше.       Ему не нужно было повторять дважды: он ускорил шаг и толкнул дверь носком ботинка. В то же время она покрывала замысловатыми узорами поцелуев нежную кожу его шеи, пробуя и наслаждаясь — она прошлась зубами по горлу, и он резко зашипел, впиваясь пальцами ей в бедра. — Бесстыдница, — игриво упрекнул он, опуская ее около кровати; у нее скрутило живот, когда он вдруг нахмурился. — Как бы сильно мне ни хотелось сорвать с тебя это платье, он на нас пялится. — Он?       Драко кивнул в сторону кровати, и, обернувшись через плечо, она увидела два огромных желтых глаза, взирающих на них обоих с чем-то вроде осуждения. Опустив голову к нему на плечо, она рассмеялась, и вскоре Малфой тоже начал смеяться. Она попыталась согнать Живоглота с кровати, но тщетно. — Обломщик хренов, — пробормотал Малфой, махнув на кота, который продолжал игнорировать их обоих. — Глотик… — мягко начала она, забравшись на край кровати и погладив кота, добившись в ответ лишь ленивого моргания. — Если дашь нам уединиться ненадолго, то я куплю тебе тот вонючий суп, от которого у тебя болят зубки, что скажешь?       Уши Живоглота дернулись, он еще раз моргнул, прежде чем потянуться — долго и сладко — и спрыгнуть на пол. Малфой с отвисшей челюстью наблюдал за тем, как кот мирно выходит за дверь. — Он понимает по-английски? — Если верить моей теории, — пожала плечами она, вставая с кровати и с новой силой ощущая смущение, начавшееся в коридоре. — Что теперь?       Молча, Драко быстрым взмахом палочки захлопнул дверь. Затем прошел вперед, чтобы положить палочку на прикроватный столик, но остановился, и Гермиона чуть не захихикала, когда он поднял палочку вновь, и раздался щелчок замка. Он медленно снял пальто, не отрывая взгляда от ее лица, за чем она наблюдала, пораженная. Потом он перешел к пуговицам на рубашке, быстро двигая длинными пальцами до тех пор, пока не оказался перед ней наполовину обнаженным. — Твоя очередь, — хрипло произнес он.       Подчинившись и медленно стянув с себя платье, она осталась в одном белье, мысленно коря себя за то, что не приложила к выбору комплекта больше усилий. Он прикрыл глаза и тихо выругался — от этого звука внутри нее что-то зажглось, и она шагнула к нему, потянувшись, чтобы расстегнуть ремень. Пока она делала это, его ладони легли на ее талию, нежно поглаживая изгибы так, будто она была чем-то невообразимо ценным — достойным поклонения. Когда он наконец освободился от брюк и туфель и стоял перед ней в одних боксерах, она не смогла отказать себе в удовольствии недолго полюбоваться им.       Перед ее взором предстало все: рваные шрамы, будто выходящие из самого центра груди, служившие доказательством небрежности ее лучшего друга на шестом курсе, Метка, которую невозможно было игнорировать, однажды вселявшая в нее жгучий страх, несколько светлых волосков кое-где на животе, и каждая впадинка и бугорок его плоти. Он был незабываем, но было заметно, как сильно тот напрягся под ее взглядом. — Ты прекрасен, — заверила она, и его плечи расслабились. — Я не знаю слов, которые смогли бы описать, каково это — смотреть на тебя в таком виде, Грейнджер, — с дрожью в голосе сказал он, и ей вдруг подумалось, не пора ли снова себя ущипнуть. — Можно тебя потрогать? — Боже, да, умоляю.       Так как ему все еще не требовалось повторять дважды, через секунду его руки уже были на ней, их губы слились друг с другом, а весь воздух вмиг покинул ее легкие. Еще никогда прежде ей не приносило столько счастья почти предсмертное состояние. Она упала на кровать и ликовала, когда он навалился сверху, раз за разом вжимаясь в нее бедрами в обескураживающе восхитительном ритме, пока его руки исследовали ее тело с безудержным желанием. У нее вырвался протяжный стон, когда его ладонь скользнула под ткань бюстгальтера, и вдруг он остановился. — Что-то не так? — на выдохе спросила она, поднявшись, чтобы посмотреть: его глаза были зажмурены. — Нет, — ответил он, усмехнувшись. — Я просто как-то пытался представить, какие звуки ты бы издавала… и сейчас пытаюсь не кончить в штаны, как какой-то ебучий подросток.       Она захихикала, потеревшись об него, и он издал глубокий, гортанный звук, будто попавший напрямую ей в кровоток: ей захотелось проглотить этот стон, сохранить память о нем в метафорической бутылке и пить из нее вечно. Он подался вперед, чтобы прикусить ее ключицу, и она с готовностью выгнулась навстречу. Его рот медленно заскользил по ее груди, оставляя за собой горячие поцелуи — потом по животу и бедрам… пока она не ощутила, как он оттянул резинку ее нижнего белья зубами. Это было слишком — слишком горячо, слишком хорошо — она в самом деле сходила с ума. — Все хорошо? — спросил он, обжигая дыханием ее кожу. — Блядь.       Он ухмыльнулся, и даже этот звук делал с ней что-то невыразимое. Он потянул белье вниз — по бедрам, затем вдоль коленей к лодыжкам, пока она не оказалась полностью открыта перед ним в своей наготе, бесстыдно наслаждаясь тем, как при виде нее у него перехватило дыхание. Он наклонился, и она замерла: все происходящее в корне отличалось от ее предыдущего опыта близости, даже поцелуи, которые он оставил на ее теле, все еще горели. Быть может, это и вправду было слишком, может, она закричит как банши, и он посмеется над ней, может, ей стоило сначала позаботиться о нем, может… — Расслабься, — промурлыкал он; его рот был опасно близко, и каждый вздох обдавал ее восхитительным жаром. — Скажи, как тебе нравится?       Он прижался к ее лону в долгом, страстном поцелуе, и она подалась вперед, а из горла вырвался такой вздох, будто тот был первым за много-много часов. Она зарылась пальцами в его волосы, взъерошивая их, пока те не упали ему на лоб — так ей нравилось гораздо больше. Он поднял на нее взгляд, и его глаза, яркие и сосредоточенные, были прикованы к ней, как к какому-то мифическому созданию — в тот момент, она примерно так себя и ощущала. — Скажешь? — вновь спросил он, прижимаясь языком к клитору. — О! — воскликнула она, ощутив кожей его улыбку, но ему, казалось, этого было еще недостаточно.       Она бессознательно двигала бедрами, показывая, как именно ей нравится, и он замер, наблюдая и запоминая с таким усердием, что она вовсе не удивилась бы, призови он перо, чтобы законспектировать. Ощущения были невероятными, она отчаянно пыталась сосредоточиться на каком-то одном из них: на его руках, придерживающих ее за бедра во время движения, или языке, так идеально прилегающем, надавливающем с правильной силой, или глазах, наполненных густой похотью, со взглядом исподлобья, или пронзительной вибрации его утробных стонов, пульсировавших в ней до самых пальцев ног — все это было слишком.       Видимо, решив, что обучение окончено, он опустил руки ниже и шире развел ее ноги, а потом, положив ладонь на низ ее живота, надавил и прижал ее к кровати. Она не сопротивлялась, настолько потерявшись во всеобъемлющем экстазе, что померкло все, кроме мужчины снизу и ощущений, которые он дарил. — Ну же, Грейнджер, — его голос был низким и вкрадчивым, что заставило новую волну удовольствия разлиться по телу, вынуждая ее прикрыть глаза. — Позволь довести тебя.       Он снова припал к ней ртом, безупречно подстраиваясь под ранее заданный ритм, лаская ее так, будто та была источником воды в пустыне. Ее спина была выгнута над кроватью, одна рука зажимала рот, пока другая тянула Драко за волосы; ее бедра начали дрожать под его напором. — Если выбирать, то я умер бы здесь, — он гортанно застонал, и она распахнула глаза, чтобы посмотреть.       Его выражение лица, этот дикий голод во взгляде… о боже.       О боже.       Он правда смог это сделать — она вот-вот кончит. Он это знал, наверняка чувствовал, она увидела, как дернулись его губы, и он почти довел ее там и тогда. Но, неумолимо и непреклонно, он выжимал из нее все больше, больше, чем она считала возможным дать. — О бо… Драко, пожалуйста, — застонала она, не зная точно, о чем просит, и его ладонь переместилась выше, чтобы схватить ее за грудь и зажать затвердевший сосок между длинными пальцами.       И этого хватило, чтобы отправить ее в полет. Ее зрение затуманилось, рот приоткрылся, и она забыла обо всем за пределами “здесь и сейчас”, обо всем, что не касалось него. Удовольствие накатывало волнами, и она позволила затянуть себя в самую пучину. Это было ослепительно, потрясающе и так стремительно, а когда она открыла глаза, то застала перед собой выражение его безоговорочного триумфа. — Единственное, что важно, — произнес он, вытерев рот о внутреннюю сторону ее бедра и покрыв кожу влагой. — Ты как? — Что за вопрос такой? — выдохнула она, и его плечи сотряслись от смеха — прозвучало как никогда очаровательно. — Теперь моя очередь.       Моргая, она все еще пыталась вернуться в это измерение, но он уже качал головой, продвинувшись выше и прижавшись к ней всем телом. — Не сегодня, Грейнджер. У меня несколько минут максимум прежде, чем я все безнадежно испорчу, и я хочу провести их в тебе. — Ты ничего не испортишь, — с придыханием произнесла она, убирая ему волосы от лица. — Все идеально.       В его взгляде читалось такое неподдельное влечение, что у нее закружилась голова, и он сократил расстояние между ними, начиная с медленного поцелуя — не смутил ее даже собственный привкус, который все еще ощущался на его языке. Боксеров на нем давно не было, она потянулась вниз, чтобы направить его в себя, и он зашипел, погружаясь внутрь, пока для нее переставали существовать небо и земля. Он начал двигаться, и каждый толчок посылал мурашки по ее спине. Она не могла отвести взгляд от его лица, искаженного чем-то близким к одержимости, смесью блаженства и агонии; его рука скользнула вниз, начиная выписывать круги вокруг ее все еще очень чувствительного клитора, и она вздрогнула. Ее стоны становились все громче и безудержнее, на что он отвечал тем же. Эти его звуки, их звуки… она могла бы слушать их вечно. Прикусив губу, она наблюдала за его движениями: казалось, что невозможно было кончить от одного только взгляда на мужчину, и все же… это оказалось возможно. Должно быть, выражение лица выдало ее, так как его взгляд потемнел еще сильнее. — Блядь, — выдохнул он, наклонившись для страстного поцелуя и ускорив руку. — Какая же ты красивая. — Прошу, — к тому моменту она была способна только на нечленораздельные звуки, полностью утратив когнитивные функции от удовольствия, но он, казалось, и так знал, о чем она просит.       Он ускорился, беспорядочно прижимаясь губами то к ее горлу, то к плечам, прежде чем мягко впиться зубами в сосок, что почти заставило сознание покинуть ее. В его рычащих стонах слышалось истинное наслаждение, он трахал ее с такой силой и стойкость, а его руки… ох.       Этого не могло быть.       Этого просто, блядь, не могло быть. — Вот так, да? — спросил он, тут же все понимая.       Ответом стал лишь невнятный лепет, симфония из множества “да”, “прошу” и “о боже, Драко”, и ему этого хватило. Он заставил ее вспыхнуть, заглушил каждый упрямый голосок в голове, который сомневался в том, насколько чудесно было бы разделить это с ним. Капли их пота смешивались, его рот отрывался от одной груди и сразу же припадал к другой, а потом возвращался к губам, а она, обвив ногами его талию, едва осознавала, как бедра сами поднимались навстречу каждому толчку. — Черт, Гермиона, да, вот так, — задыхался он, и на этом лимит был исчерпан.       Мир перед глазами вспыхнул яркими красками, она остановилась так резко, что это потрясло даже ее, а он, будучи глубоко внутри, был готов вознестись вместе с ней. Она изо всех сил старалась держать глаза открытыми, справляясь с волнообразными приступами эйфории, желая увидеть, как его обычная маска треснет и распадется на осколки — и это случилось. Его лицо исказилось, с великолепным рыком он навалился на нее, прижался к ней лбом и излился внутрь. Настала его очередь невнятно лепетать: бессвязные вопли восторга, бездыханная череда тихих “так хорошо” — его губы все еще касались ее, когда он окончательно обмяк.       Его плечи слегка дрожали, она обняла его и прижала к себе, понимая, что могла бы лежать так вечно. Он уткнулся лицом ей в шею и, тяжело дыша, позволил остаточному тремору от оргазма окончательно успокоиться, прежде чем обвил руками ее талию и перевернул их набок. Он не вышел из нее, не отстранился, а просто держал, и она держала его в ответ. Они лежали лицом друг к другу, позволяя глазам высказать то, что сами были не в состоянии произнести вслух.       “Вау”, — говорили ее.       “Вау”, — вторили его.       “Думаю, однажды я смогу полюбить тебя; может, уже люблю”, — как она надеялась, говорили ее, и хотела верить, что он понял.       Она прижала ладонь к его груди и ощутила бешеный стук сердца, что мгновенно вселило в нее какой-то необъяснимый покой. — Так быстро бьется, — прошептала она.       Он ухмыльнулся и увлек ее в неспешный, ленивый поцелуй. — Это ты виновата.       Она не смогла сдержать улыбку, решив, что это была одна из многочисленных ситуаций, за которую не стоило извиняться.