ГЛАВА 22: ШРАМЫ НАШЕЙ ЮНОСТИ

— А вот этот? — Упал с метлы, когда мне было десять, — тихо объяснял он, наблюдая за тем, как она скользит подушечкой пальца по небольшому шраму на его правом бедре. Она нагнулась и поцеловала его, и у Драко за грудиной что-то сжалось. Он сам бесцельно блуждал рукой по ее телу, пока не нащупал контуры шрамика на шее. При взгляде на эту отметину его пробрал леденящий душу холод, но ее смущенная улыбка принесла некоторое облегчение. — Этот я помню. — Тот же самый нож, — ответила она, поднимая предплечье, на котором его тетка вырезала то самое уродливое слово. Его вид больше не внушал ему такой же липкий страх, как раньше, теперь это казалось лишь частью ее истории, их истории, какой бы гнилой местами та ни была. Она положила руку ему на грудь, коснувшись небрежно расходящихся по коже борозд. — А этот помню я… так зла была на него тогда.       Конечно, была, ведь она заметила то, чего не заметил никто больше — она видела его насквозь уже тогда. — А эти откуда? — спросил он, поглаживая большим пальцем крошечные отметины, покрывавшие ее руки и плечи. — А, — она взглянула на них. — Все в хранилище Беллатрисы было защищено Заклятием Пылающей руки и Чарами умножения. Нас чуть насмерть не завалило раскаленным золотом.       Он замер — жестокость и извращенный ум его тети никогда не переставали удивлять, хоть он и сам становился их жертвой бесчисленное множество раз. Мысль о ней, едва оправившейся от ужасов, случившихся в поместье, и тут же запертой под стремительно увеличивающейся толщей проклятого золота, пробирала до глубины души. — Как вы выбрались оттуда? — спросил он, потому что, даже несмотря на то, что она лежала здесь, голая, в его объятиях, ему нужно было дополнительное подтверждение. — Дверь просто открылась и нас выплюнуло, — она так непринужденно пожала плечами, будто и вовсе не была среди тех немногих (трех) людей, которые, единственные за всю историю, выкинули нечто столь немыслимое, как решились ограбить Гринготтс. — А, ну и про дракона ты знаешь.       Ах да, точно, дракон.       Про дракона он знал. Он направил все силы на то, чтобы подавить очередной каменный стояк, почти возникший от мысли о Грейнджер на спине чертового дракона. Вместо этого, он взял ее за запястье — то самое, которое преследовало его в кошмарах почти десять лет — и крепко поцеловал вырезанные на нем буквы. Она проморгалась и посмотрела на него ясными блестящими глазами, и он вдруг задумался, как долго ему отведено наслаждаться этим, пока он все снова не проебет. Когда он отпустил ее, она сразу же схватила его запястье в ответ, повернув руку так, чтобы открыть злосчастную Метку. Он попытался отнять руку, но она не позволила. — Это не шрам, Грейнджер, — сказал он.       Он не смог прочесть то, что было скрыто в ее взгляде: это была не жалость, и не злость, которые он привык видеть в качестве реакции чаще всего; она смотрела как бы сквозь него, будто он был прозрачным, будто каждая мысль, каждое чувство, погребенное глубоко внутри него, открылись ее взору. — Ты правда так думаешь? — спросила она; ее изящные пальцы двигались вдоль очертаний оскверненного рисунка, а затем она наклонилась и прижалась к нему губами.       Он разрывался между тем, чтобы расплакаться или поддаться накатывающей тошноте — может, и то, и другое одновременно — поэтому вместо этого обнял ее за талию и притянул к себе, пока их губы не встретились в медленном, головокружительном танце. Зарывшись руками в густую копну кудрей, он мысленно поблагодарил Вселенную за то, что Грейнджер все же не подстриглась назло ему. — Давай проваляемся здесь все выходные, — прошептал он, покусывая ее нижнюю губу. — Я буду готовить, ты будешь голой, по-моему — чудесный план. — Звучит заманчиво, — ответила она, закинув ногу ему на бедро. Ему, пожалуй, должно было стать неловко от того, как легко она могла его завести, и, все же, не стало. — Но у меня планы. — Перенеси, — пробормотал он. — Поттер и Уизли наверняка смогут прожить без тебя пару дней.       Она хихикнула; и, блядь, это сводило его с ума. — Спорное утверждение, но ты соревнуешься не с ними, а с моими родителями.       Что ж, хреново ему.       Он мгновенно приостановил попытки трахнуть ее — не оставил их полностью, но перестал тереться теперь уже обмякающим членом о ее бедра. — Ты собираешься к родителям? — К их целителю, но потом, наверное, немного послежу за мамой, — подтвердила она. — Это завтра, всего на день. Кингсли уже подготовил международный портключ.       Он вспомнил то бесцветное выражение скорби и печали на ее лице после последнего визита туда — в тот день, когда она устроила ему публичный разнос в баре — и его сердце сжалось. Они тогда, считай, были почти не знакомы — просто два человека с мрачным общим прошлым, которые пытались поладить. По крайней мере, он не знал ее так, как знал теперь — они были как бы на периферии жизней друг друга. Сейчас они стали командой, и он поклялся, что больше не позволит ей корчиться от боли в одиночестве. — Может, кому-то стоит быть там с тобой? — неуверенно спросил он.       Она быстро покачала головой. — Рон и Гарри ездили первое время, но каждый раз происходит примерно одно и то же, да и бываю я там от силы по несколько часов.       Он нервно прокашлялся. — Я имел в виду себя.       Она затихла — а такое о Гермионе Грейнджер приходилось говорить нечасто, — и его накрыла волна горячего сожаления о сказанном. Он перешел черту. Между ними только-только начало что-то завязываться, а он уже решил вторгнуться в ее самое уязвимое. Даже не обдумав, насколько навязчивым будет подобное предложение, не обдумав вообще ничего… — А ты хочешь? — тихо спросила она.       Он подавил подступивший к горлу страх и решил сказать правду. — Я не хочу оставлять тебя одну.       Ее взгляд устремился к его лицу в поисках хоть намека на внутренние колебания, и он сосредоточился на том, чтобы не выдать бушующее внутри напряжение. Неужели, теперь всегда будет так сложно? Так болезненно? Неужели ему вечно придется дважды обдумывать каждое слово, сказанное этой женщине?       Ее губы растянулись в восхитительную улыбку, и он решил, что нет, не будет — и ему не придется. — Пожалуй, я была бы совсем не против, — сказала она, притянув его к себе за шею, пока их губы не встретились. Он застонал, целуя ее и вновь пьянея от этого вкуса. — Но, полагаю, до конца дня нам можно ничего не делать. — О, а я как раз надеялся сделать очень много всего, — сказал он, проводя рукой по ее спине и наслаждаясь остающимися после касаний мурашками. — Комплекс высокоинтенсивных упражнений, если быть точным.       Она засмеялась и прильнула ближе, что заставило его невольно задаться вопросом: что же такого он сделал в прошлой жизни, чтобы в конце концов оказаться здесь, потому как в этой он совершенно точно не сделал ничего столь достойного. Следующие три часа они провели в постели, изучая, пробуя и обнимая друг друга; она отзывалась на каждое его движение, каждый стон, каждый признак трепетного желания. Когда они изрядно вспотели и устали, она вытянула его из кровати и потащила за собой в душ, где они нежно вымыли друг друга дочиста. — Секс в душе далеко не так хорош, как кажется на бумаге, — сказала она, когда его ладони заскользили вверх по внутренней части ее бедра. — Опять ты со своими пошлыми книжками, — пробормотал он, оторвавшись, чтобы набрать мыло.       Когда они были чистыми — по-настоящему — и одетыми — к сожалению — он устроил ревизию ее кухонных ящиков, едва найдя достаточно продуктов, чтобы сообразить какое-то подобие ужина на двоих. Она нагнулась к нижней полке, чтобы достать сковородку, и перед ним открылся потрясающий вид на ее идеальную круглую задницу, отчего он резко втянул воздух. Сущее коварство.       Все это ощущалось как-то иначе: возможность протянуть руку и дотронуться до нее так, как ему хотелось, заключить ее в объятия и почувствовать, как она растворяется в них. Он не знал, что делать с волной чувств, охвативших его, и не мог облечь ее в слова. Вместо этого он принялся нарезать грибы, а когда она, проходя мимо, провела рукой по его пояснице, призрачное тепло этого касания длилось еще несколько минут.       К моменту сервировки — он улыбнулся, осознавая, что уже знал, где у нее хранились тарелки — Грейнджер как-то взяла на прокат документальный фильм о космических шаттлах и включила его. Воцарившаяся атмосфера была такой домашней: слушать, как маггловский ящик повествует об исследованиях космоса, сидя на диване со своей магглорожденной ведьмой, поедая блюда, приготовленные без щепотки магии — в такие моменты он не мог сдержать вспыхивающей неприязни к родителям, которые делали все, чтобы он никогда не познал приземленных радостей подобной жизни. Но он не собирался жаловаться на них сегодня, только не тогда, когда Грейнджер готовилась к встрече со своими родителями, утраченными в том смысле, который Драко не мог даже помыслить.       После ужина, они, закинув ноги друг на друга, досматривали документалку слипающимися глазами; Грейнджер положила голову ему на грудь, и он утонул в аромате жасмина. Когда фильм закончился, она взяла пульт (крайне замысловатое устройство по уверению Драко) и выключила телевизор, громко зевнув. Он не знал, каков был дальнейший протокол, так как остаться на ночь его не приглашали, несмотря на то, что он планировал присоединиться к ее поездке на следующий день. Он мог бы просидеть, паникуя, добрых минут десять, а еще мог бы встать и молча уйти, но это было явно не тем, чего ему хотелось. Честность — вот, чего ему хотелось, поэтому, набравшись смелости, он спросил: — Хочешь, я пойду к себе?       Она нахмурилась, прежде чем податься вперед и обвить его шею руками, припадая к нему в сонном поцелуе. — Только попробуй, — прошептала она.       Что ж, значит, было решено.       Он отправился вслед за ней в спальню и разделся, после чего нырнул под простыни и развел руки, чтобы она смогла лечь в его объятия — и все равно ему пришлось подавить ухмылку, когда она сделала именно это. Уткнувшись ему в шею, она вздохнула, расслабляясь подле него. — Обычно я очень нервничаю за день до встречи с ними, — тихо произнесла она, закрыв глаза и прижавшись к нему щекой. — Но сегодня я просто счастлива.       Он поцеловал ее в макушку, слушая убаюкивающие звуки мерного дыхания. — Я тоже счастлив, — прошептал он.       И он правда был.

#

      Он догадывался, что ее будильник зазвонит рано, но отнюдь не в столь нечеловеческий час. Синяя вспышка обожгла его сетчатку сквозь закрытые веки, вырывая Драко из необычно приятного сновидения. Рядом с ним зашевелилась Грейнджер, застонав и потянувшись, и он открыл один глаз, чтобы посмотреть на нее. — Что за нахуй? — выдохнул он, резко садясь и безнадежно хватаясь за край простыни.       У дальнего края кровати стоял высокий, полупрозрачный олень, который смотрел на него так, будто вот-вот рванет вперед. Гермиона открыла глаза и, увидев зверя, побледнела, став почти одного цвета с простыней, под которой они прятались. — Гермиона, ставь чайник, мы будем в шесть, — заговорил олень голосом Поттера, и Драко бросил взгляд на часы на стене.       05:59. — О, Драко, прости меня, пож…       Ее прервал громкий звук, который невозможно было ни с чем спутать — камин внизу ожил, а затем послышались чьи-то неуклюжие шаги — та самая поступь, которую он слушал каждое утро в течение шести лет подряд. Драко задумался, какова вероятность, что Грейнджер простит его, если он аппарирует подальше отсюда прямо сейчас. — Гермиона, вставай! — крикнул Уизли, и Грейнджер выскочила из постели, начиная искать одежду. — Или я начну нажимать все кнопки на твоей кофе-машине подряд! — Только, блин, попробуй! — крикнула она в ответ, в прыжке пытаясь натянуть штаны, прежде чем развернуться и обратить внимание на Драко, который не знал, куда себя деть. — Прости, я даже не подумала… они все равно здесь ненадолго. Я принесу тебе кофе, можешь пока отдохнуть… если хочешь… ты, конечно, можешь делать, что угодно.       Не успел он хоть немного осмыслить происходящее, как она наклонилась, чтобы быстро чмокнуть его в губы, а затем убежала, крича что-то неразборчивое из коридора. Какое-то время он сидел, продолжая сжимать простыни, прежде чем упасть обратно на подушку. Должно быть, он пялился в потолок минут десять, прежде чем вновь начал осознавать собственное тело, которое, в свою очередь, оказалось чудовищно бодрым для шести утра. Их приход, казалось, совсем ее не удивил, да и они ввалились сюда так, будто их ждали… может, для них такое — норма? Ему вдруг вспомнился тот звонок по Сети, который он прервал во время его прошлого, обусловленного болезнью пребывания здесь. Неужели ему придется привыкнуть прятаться в спальне, пока эта гиперактивная парочка будет вытаскивать ее из теплой постели, несмотря на то, что Драко хотел бы поваляться подольше?       Так не пойдет.       Он откинул покрывало и нехотя встал. За этим последовала оценка доступных вариантов действий: он мог остаться здесь и спасти Грейнджер от разговора, к которому (точно он не знал) та могла быть еще не готова, или мог одеться и выйти к ним, тем самым давая двум вышеупомянутым дуболомам достойную тему для сплетен на рабочем месте.       Он выбрал второй вариант. — …она взбесилась из-за того, что я увидел платье, но откуда мне было знать, что оно вообще там висит? — Драко услышал обрывок фразы Уизли, пока медленно шел по коридору. — Ты видишь огромный чехол для одежды за несколько дней до свадьбы и не можешь сложить два и два? Честно скажу, Рональд, тебе крайне повезло, что она тебя любит, — смеялась Гермиона. — А то я не знаю. В любом случае, как настрой на сегодня? Ты знаешь, что мы в любой момент… — Уизли запнулся на полуслове, когда Драко вошел на кухню, потирая глаза.       Все трое посмотрели на него с крайне ошарашенным выражением лица, однако лицо Грейнджер, помимо шока, еще и залилось густым румянцем. Ему вдруг стало интересно, позволит ли она ему как следует загладить вину, когда все уйдут, но, пожалуй, он уже и так знал ответ. — Неужели нельзя дождаться более приемлемого для общения времени? — спросил он, красочно изобразив недовольство.       Парни молчали до тех пор, пока Уизли наконец не оторвал взгляд от Драко и не перевел его на раскрасневшуюся ведьму посередине, сверкнув веселыми искорками. — Он что, спал на твоих гриффиндорских простынях? — спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.       Поттер тоже еле держался, тогда как Грейнджер, казалось, готова была вот-вот взорваться. — Рональд, — предупреждающе произнесла она, но рыжего, судя по всему, это не остановило — должно быть, у него выработался иммунитет к подобному тону. — Поверить не могу, что ты трахаешься с Малфоем, прикинь, если бы я сказал тебе это год наз… Ай! Черт возьми, Гермиона! — с нескрываемым восторгом Драко увидел, как Грейнджер огрела Уизли по голове свернутой в рулон газетой. — Как ты, блин, так быстро ее скрутила?       Она прищурилась. — Магия.       Он сощурился в ответ, и Драко засмеялся быстрее, чем успел это осознать — все трое вновь глянули на него с удивлением, которое плавно перетекло в замешательство, а то, в свою очередь, превратилось в какое-то общее понимание.       Как выяснилось, вторжение Поттера и Уизли к ней домой в районе шести утра было не просто обычным явлением, а почти ежедневной рутиной. Они передвигались по кухне, как у себя дома, призывая содержимое того или иного шкафчика, даже не заглядывая внутрь; при этом, вся троица вела диалог, используя странную смесь из оскорблений и комплиментов, наполненных глубокой любовью друг к другу. Драко счел все это зрелище довольно занимательным, но не таким занимательным как тот факт, что Грейнджер опустила руку к нему на колено, когда он расположился поблизости.       Когда эти двое ушли, оставив после себя лишь пустой холодильник, и они вновь остались наедине, Драко внезапно почувствовал всю тяжесть вины за свое неоговоренное появление. — Извини, — мрачно произнес он, не обращая внимания на ее ответную гримасу. — Надо было спросить, прежде чем заявляться сюда. — Зачем это? — спросила она, ставя кружки в раковину. — Ну, может, еще рано, я не был уверен, хочешь ли ты… — Чтобы люди знали? — устало выдохнула она, и он кивнул. — Лично я не против. Мне нечего скрывать, а тебе?       Мерлин, конечно же нет. Ему хотелось забраться на чертову крышу и кричать об этом, пока не сорвется голос. — Совершенно нечего.       На этом разговор было решено считать оконченным, и она побежала в душ, перед этим потянувшись и быстро его чмокнув. Им полагалось прибыть в Министерство пораньше, чтобы забрать портключ, так что Драко ненадолго заскочил домой, чтобы помыться и переодеться, а затем вернулся, чтобы присоединиться к ней. Того мимолетного облегчения, отразившегося в ее чертах по его возвращении, хватило, чтобы он четко решил, что какие бы отношения не сложились между ними, она больше никогда не отправится к родителям в одиночестве.       Портключ ожидал их именно в том виде, который она описала — им оказалась шляпка в деревенском стиле, завернутая в ужасающий кусок твида. Она сжала его руку, и он сжал ее в ответ в десять раз сильнее, когда они вместе потянулась к шляпе. Очутившись посреди больницы, она, не теряя ни секунды, потащила его по чрезвычайно чистым коридорам; вокруг пахло антисептиком и прочей химией, что разительно отличалось от уютных запахов, которые он привык ассоциировать с Грейнджер. Они остановились перед мощной дверью одного из кабинетов, и она втянула ртом воздух — при виде ее беспокойства, его сердце, казалось, выкручивало кульбиты внутри грудной клетки. — Все будет хорошо, — сказал он, сжав ее ладонь. — Ты увидишь их, поймешь, что все в порядке, а потом я приготовлю что-нибудь итальянское.       Его не приглашали остаться на ужин, и уж точно не просили готовить, но ни одна земная сила не заставила бы его бросить ее справляться с послевкусием этой поездки в одиночку. Его слова, вероятно, немного взбодрили ее: в уголках карих глаз появились насмешливые морщинки, когда она вновь посмотрела на него. — В фартуке на голое тело? — спросила она, закусив губу, и он почувствовал совершенно неуместное оживление в брюках. — Ненасытная ведьма.       Внутри их ждала ведьма, представившаяся Драко целительницей Сивой, и он заметил ее удивленный взгляд, вызванный его появлением и адресованный Грейнджер. Целительница Сива оказалась прямолинейной и прагматичной женщиной, которая умела сообщать кошмарные новости с правильным сочетанием сочувствия и отстраненности — навык, который, по соображениям Драко, можно было получить лишь за долгие годы работы. Он наблюдал за тем, как Грейнджер все воспринимала — не отмечалось никакой динамики или улучшений, никаких признаков, что ее родители начали вспоминать что-либо, связанное с Гермионой или с той жизнью, неотъемлемой частью которой она когда-то была. Они были в добром здравии: ее отец начал играть с соседом в сквош, проиграв первые четыре матча, но выиграв пятый, а мать все еще проводила выходные на местном рынке, где продавала свои глиняные изделия.       Им досталась довольно мирная жизнь, вдали от военной мясорубки, через которую прошла их дочь, вдали от боли и страданий, которым они наверняка подверглись бы, если бы остались. Его уважение к Грейнджер росло с каждой секундой, проведенной в этом кабинете, с каждой незначительной новостью, на которую она реагировала улыбкой, словно вызванной чем-то поистине революционным. Но затем целительница Сива сделала глубокий вдох, от которого лицо Грейнджер помрачнело, и, вместе с этим, сжалось его сердце. — Гермиона, есть одна вещь, которую, как мне кажется, вам следует знать, но вряд ли она вас обрадует, — осторожно подвела целительница Сива. — Говорите, — попросила Грейнджер, поерзав на стуле.       Целительница Сива бросила хоть и короткий, но далеко не незначительный взгляд на Драко, прежде чем продолжить: — В прошлом месяце ваша мать обращалась в клинику репродуктивного здоровья и, если верить записям, обсуждала с доктором возможности зачатия в ее возрасте. — Оу, — произнесла Грейнджер, бледнея. Сердце Драко почти выпрыгнуло из груди, ожидая, что она в любую секунду рассыпется на кусочки, но этого не произошло. — Это… неожиданно. Вам известно что-нибудь о результатах? — Нет, — целительница Сива покачала головой, сдержанно улыбнувшись. — Полагаю, это была просто консультация. — Это же… — начала Грейнджер, активно моргая. — Я полагала, что она уже давно в менопаузе. — Может, именно поэтому она и решила проконсультироваться. — Да, это имеет смысл.       Но для Драко это не имело ни малейшего смысла, ни на йоту, как ни крути: как она до сих пор сидела ровно? Как умудрялась сохранять спокойствие? Почему не плакала, не кричала? Не поддалась праведному гневу на мир, и все те выборы, которые была вынуждена делать? — Я продолжу держать вас в курсе по поводу особенно важных новостей, как и всегда, — сказала целительница Сива, вставая со стула и побуждая Грейнджер сделать то же самое. — Спасибо, — ответила она, пожав целительнице руку.       Драко молча шел за ней по длинным, ярко освещенным коридорам, и продолжил хранить молчание даже после выхода из больницы. Снаружи они тут же оказались под лучами палящего солнца — он почти забыл, что зима в Англии означала лето в Австралии. Он внимательно наблюдал за Грейнджер, пока они шли к ближайшей точке аппарации, и, хоть он точно и не знал, куда именно они направлялись, все равно был готов следовать за ней денно и нощно, каким бы длинным ни был ее путь. Когда они достигли какой-то детской площадки, она наконец заговорила, не сводя глаз с качелей, на которых неизвестный ребенок умолял отца раскачать его посильнее. — Я сделала то, что было лучше для них, — сказала она, так тихо, что получился почти шепот. — Да, так и есть, — быстро подтвердил он, беря ее за руку. — Они здесь, играют в сквош, и лепят вазы, и живут, благодаря тебе. — И я не жалею об этом. — И не надо. — Почему тогда мне так грустно? — ее голос дрогнул, и что-то у него за грудиной дрогнуло тоже.       Он притянул ее к себе, утыкая лицом в шею, и крепко обнял, тут же ощутив, как горячие слезы пропитывают ткань его рубашки, но не придав этому значения. — Иногда поступать правильно — это очень больно, — было всем, что он смог сказать, хоть и явно осознавал, что на его суждения о совершении правильных поступков едва ли стоило полагаться: что он вообще мог об этом знать?       Он обнимал ее, пока ее дыхание не выровнялось, а слезы не перестали капать ему на воротник, после чего она наконец расслабилась, изможденная. Она отступила и безжалостно потерла веки; он остался неподвижным, не касаясь ее. Какая-то крошечная часть него испытывала стыд за то, какой завораживающе красивой она казалась ему в тот момент, с торчащими во все стороны волосами и поблескивающими глазами — ему лишь хотелось, чтобы это было следствием чего-то более приятного. — Мама сейчас на рынке, — шмыгнула она, расправляя плечи. — Продает вазы. — Хочешь купить какую-нибудь? — Каждый раз, — усмехнулась она, но в этом звуке не было никакого веселья. — Но не могу: если она увидит меня, это может навредить. Я была, мягко говоря, неопытна в заклинании, когда наложила его на них, так что результат вышел далеко не таким изящным, как могло бы быть с тобой, откажись ты от работы.       Наверное, где-то в прошлом в самом деле существовал момент, где Драко мог бы отказаться от работы, напуганный почти невыполнимой задачей создания чего-то принципиально нового, под страхом причинения еще большего вреда. Сейчас ему было жаль того Драко, который столько всего упустил бы. — Как думаешь, мне безопасно показываться перед ней?       Она нахмурилась. — Думаю, да. Вы встречались всего раз, и ты тогда был ребенком. — Тогда я достану тебе вазу, — он бы смел с прилавка все вазы, если бы с ее лица никогда не сходила расцветшая в ответ на это улыбка.       Когда они прибыли на рынок, полный лавочек местных ювелиров, кожевников и продавцов подержанных гаджетов — некоторые из которых особенно заинтриговали Драко — Грейнджер указала на прилавок, расположившийся в самом дальнем конце улочки, за которым сидела женщина, глубоко погруженная в чтение книги. Он чуть не засмеялся — даже без отчетливых внешних сходств сразу было понятно, что та была матерью Гермионы. Он осторожно подошел к ней, периодически заглядывая через плечо на Грейнджер, ошивающуюся возле отдела с пиратскими DVD, — в ответ та благодарно улыбалась ему. Миссис Грейнджер оказалась миниатюрной женщиной с густыми, но, на удивление, прямыми волосами, глазами, того же цвета и разреза, что и у ее дочери, а во время чтения ее рот сжимался в точно такую же, как у Грейнджер, сосредоточенную линию.       Он обвел взглядом вазы, большая часть которых была расписана разнообразными цветочными орнаментами: нарциссами на абрикосовом фоне, колокольчиками на мятном, ромашками на нефритово-зеленом. За исключением одной: на ней был запечатлен лесной массив под чистым голубым небом, опоясывающий тело вазы, и маленькая палатка, затерявшаяся среди деревьев. — Это Королевский лес Дин, — сказала миссис Грейнджер, вырвая Драко из раздумий.       Его горло тут же пересохло. Большую часть их седьмого курса печально известное трио пряталось в этом самом лесу — от него, его отца и им подобных — и не нужно было быть гением, чтобы осознать, почему Гермиона выбрала это место. — Вы из Англии? — спросил он, и глаза миссис Грейнджер расширились от удивления. — Как и вы, судя по акценту! — хохотнула она, и о боги… у них был одинаковый смех. — Я родом из Оксфордшира, а вы? — Уилтишир, приехал на выходные, — ответил он, стараясь сохранять непринужденность. — Почему именно лес Дин?       Миссис Грейнджер рассеянно поморгала и опустила взгляд на вазу. — Мы с мужем часто ходили туда в поход. Сейчас я уже многого не вспомню, должно быть — старость, но точно помню, что там мы были очень счастливы.       Он изо всех сил старался не думать о том, как маленькая Грейнджер держала за руку кого-то из родителей, пока они шли по лесу, или как вслух зачитывала инструкции по установке палатки, как важная маленькая зануда, которой та и была, или как жарила зефир на костре, не ведающая об ужасах, которые ждали ее впереди. Пытался не думать и о семнадцатилетней, голодной и холодной Грейнджер, которая оплакивала потерю родителей и их участия в своей жизни, ища убежище от мира, стремящегося причинить боль ей и ее близким, в месте, где она когда-то была в безопасности. Он правда старался, но совершенно ничего не вышло. — Я бы хотел купить ее, можно? — спросил он, указав на вазу с лесом. — О, чудно, конечно, — миссис Грейнджер вскочила со стула и начала суетиться. — Упаковать, как подарок? — Да, пожалуйста.       К тому времени, когда они тем же вечером оказались у Грейнджер, и она крепко прижимала к груди вазу, пока Драко прижимал к своей букет пионов, он пришел к нескольким важным выводам: во-первых, он был безнадежно в нее влюблен, и это пугало. Они провели вместе три великолепных дня, и он был не готов к тому, что в понедельник это закончится. Во-вторых, став свидетелем непреходящей любви Грейнджер к родителям и обнаружив, что ее мать неосознанно искала дочь в радостных воспоминаниях о ночевках под кронами величественных деревьев, он вдруг испытал давно забытое чувство тоски по родному дому.       Быть может, настало время ему ответить на письма матери.