2.13 Служанка княжны

Османская империя, Эдирне. Май 1447 года.       Тёплая нега лета окутала мраморную беседку сада. В траве изредка раздавалось стрекотание кузнечиков, а в воздухе витал аромат розового масла. На изогнутых перилах сидел крохотный королёк с жёлтым хохолком. Птица наблюдала за девочкой, умело орудующей кисточкой. На белом холсте мазок за мазком вырисовывался образ вечернего города.       К беседке подбежал Раду, спугнув серую птичку: королёк улетел вглубь сада.       — Это вам, — он протянул Айше цветок с изогнутыми белоснежными лепестками.       — Какой красивый, — воскликнула юная госпожа, любезно приняв подарок. — Где ты его нашёл?       — Я шёл вниз по течению и увидел целую полянку. Там много таких цветов.       — Никогда прежде не видела лилии рядом с рекой... — задумчиво проговорила девочка.       Раду вытянул шею, внимательно разглядывая изображение на холсте.       — Это же город за мостом! — удивился тот. — Вы бывали там?       — Нет, но видела очертания из окон резиденции, — соврала маленькая художница, не отвлекаясь от работы.       — И вы так хорошо запомнили его... Вот это да! Мне бы вашу память. Я был там лишь однажды, когда нас с братом везли во дворец. К сожалению, я совсем ничего не запомнил. Но эти серые башенки и мост похожи на настоящие, только уменьшенные во много раз. У вас определённо есть талант к рисованию...       — Не могу назвать это талантом, — смутилась девочка, — скорее результатом усердной работы. Меня начали обучать художественным искусствам ещё в детстве, как и многих других девушек из знатных семей.       — А вы сможете изобразить меня?       — Аллах запрещает нам рисовать лица людей. Если об этом кто-то узнает, нам с тобой не поздоровится.       — А что произойдёт, если художник изобразит на своём холсте человека?       — Перенося живое существо на полотно, мастер запечатляет не только его облик, но и частицу души. Он на века заключает чужую сущность под плотным слоем красок. Даже после смерти душа продолжает жить в картине. Мусульмане верят: в День великого суда усопшие сойдут в мир живых, но уже иными, ибо соприкосновение со смертью навсегда изменит их. Мёртвые явятся к художнику и станут требовать возвращения их душ. Однако это не под силу ни одному из живых. Живописец способен лишь отразить душу, но не прикоснуться к ней.       — А что случится, если покойники не получат то, за чем пришли?       — Они нападут на художника и утащат в ад.       — Звучит жутко, — Раду подтянул ноги, обхватив колени руками. — А вы сами в это верите?       — Конечно, не хотелось бы, чтобы умершие приходили за мной, но... Что плохого в желании сохранить память о дорогом тебе человеке?       — Каждый день видеть лицо близкого и осознавать, что его уже давно нет на свете... Разве это не пытка?       — Я верю, что образ любимого человека способен возродить в сердце надежду даже в самые тяжёлые времена. Картины дают нам уникальную возможность запечатлеть подлинное прошлое. Увековечить то, что давно утеряно. Благодаря кисти мастера ты не забудешь лик, который с годами будет стираться из твоей памяти... Это не пытка, а дар! Скажи, разве ты не скучаешь по матери? По отцу?       — Немного, — печально протянул мальчик.       — Неужели ты не хотел бы снова их увидеть?       — Прошло целых три года с моего отъезда из родных мест. В первые месяцы я сильно скучал, но со временем всё изменилось. Мне нравится здесь намного больше, чем дома. Вернее нравилось... — Айше осторожно коснулась его плеча в знак поддержки. — Я скучаю по нему, — прошептал Раду. — Вы не знаете, когда шехзаде Мехмед вернётся?       — Нет, — юная госпожа отрицательно покачала головой, стараясь скрыть неприязнь в голосе.       Она не могла понять, когда малыш успел так привязаться к султанскому отпрыску... Почему мысли о его возвращении делали её друга по-настоящему счастливым, а ей внушали ужас и страх?       Айше не рассказала младшему брату Влада о том, что случилось с ней в ночь бунта, боясь разрушить идеальный образ шехзаде, построенный в воображении доверчивого мальчика. При каждой их встрече Раду спрашивал о нём, но ей нечего было ответить: та не слышала о сыне султана Мурада с его отъезда из столицы. Он не написал Айше ни одного письма, не принёс ни одного извинения, оставляя ей только бесконечные думы о сказанных им в пылу словах.       В первые ночи после нападения её постоянно мучали кошмары. Она снова и снова слышала гневные крики, звон разбившегося стекла и топот ног, ощущала холод металла у горла. Спустя время сон стал ей ненавистен: стоило Айше закрыть глаза, она видела перед собой одни и те же пугающие картины, засевшие глубоко в подсознании.       — А это что такое? — спросил Раду, указав пальцем на верхнюю часть картины.       — Это? — задумчиво переспросила Айше, стараясь хоть на миг отвлечься от непрошенных мыслей и сосредоточиться на полотне. — Звезда, падающая с неба.       — Брат рассказывал мне, что видел такую, — вспомнил мальчик. — Последнее время я стал замечать, как Влад и Раслан уходят из казарм ещё до рассвета. А иногда, наоборот, возвращаются очень-очень поздно, когда все уже готовятся ко сну. Думаете, они что-то скрывают?       — Наверное, они тренируются, — юная художница неопределённо пожала плечами.       — Я слышал, как они обсуждали сына великого визиря. У вас есть только один старший брат, и, насколько я знаю, он уехал из столицы.       — Ну, может ты ошибся, и они говорили о ком-то другом...       — Возможно, — малыш задумчиво почесал затылок.       — И что же они сказали?       — Да толком ничего... Но мне кажется, они довольно близки.       — Близки? — усмехнулась Айше. — У такого недоверчивого человека, как твой брат, может быть только один близкий – он сам.       — Это правда, — закивал мальчик. — Влад ни за что бы не пошёл на уступки, даже ради самого близкого человека. Но Мирча рассказывал мне, что он не всегда был таким. Влад сильно изменился после смерти матери.       — А что с ней случилось? — осторожно спросила маленькая госпожа.       — По слухам их мать сама лишила себя жизни.       — Но как? Зачем она это сделала?       — Бояре поведали, что однажды ночью ей привиделось зловещее знамение. Увиденное потрясло её до глубины души, отчего она впала в тяжкий недуг, долгие месяцы пролежав в постели, не в силах подняться. И вот в один из дней служанка вошла в её опочивальню, но жены господаря там уже не было.       — Куда же она исчезла?       — Она... она поднялась на самую высокую башню вместе с Владом. Тогда ему ещё не было и пяти. Жена господаря хотела сброситься вместе с сыном, благо дозорные оказались рядом: им удалось отнять ребёнка у обезумевшей матери, но спасти её так и не успели.       Айше ахнула и отложила испачканную кисточку на стол.       — Он никогда не рассказывал мне об этом...       — Ещё бы. Вы виделись всего пару раз. Влад даже со мной этим не делился.       — О моей матери Сельчук-хатун тоже почти не говорит.       — Я слышал, что...       — Это всё неправда, — отрезала Айше. — Ты прекрасно знаешь, после чьего отъезда поползли грязные сплетни о моей матери.       — Вы говорите о шехзаде Мехмеде?       — Он сделал всё, чтобы очернить мою семью в глазах окружающих. Из-за него теперь все во дворце считают, что моя мать была блудницей, — девочка горько усмехнулась. — Уверена, обо мне они такого же мнения.       — Не то, чтобы все... — попытался успокоить её друг.       — Перестань! Я вижу, как они смотрят на меня. Как шепчутся за спиной. Никто из них не хочет даже подходить ко мне. В Ибрагиме все видят законнорождённого сына великого визиря. А кого они видят во мне? Дочь распутной пленницы, вот и всё!       — Но я же не сторонюсь вас.       — Поскольку ты понимаешь, что всё это глупая ложь!       — Я слышал, Мара Бранкович знала вашу мать. Если всё, что о ней говорят, – неправда, тогда почему наложница султана не может развеять гнусные слухи?       — Неужели ты веришь в эти сплетни? — возмутилась Айше, до хруста сжав в руке деревянное основание кисточки.       — Нет, но разве вы никогда не задавались вопросом, откуда она могла её знать?       — Сельчук-хатун запрещает говорить о матери в моём присутствии. Будто бы даже упоминание её имени является чем-то дурным и постыдным.       — Вы никогда не думали, что подобные слухи от части могли быть правдой?       — Что ты хочешь этим сказать? — юная госпожа поднялась со скамьи и угрожающе уставилась на собеседника, несущего полнейший вздор.       — Возможно она была близко знакома с семьёй Мары-хатун. Я имею в виду с её отцом...       — Так вот значит, какого ты мнения о моей матери! — брови Айше недовольно сдвинулись к переносице, а щёки заметно покраснели.       — Не совсем, вернее... Я не считаю, что...       — Уходи отсюда, я больше не хочу говорить об этом, — холодно бросила та, вернувшись к картине.       — Я... я... Простите...       Дочка Халиль-паши лишь пренебрежительно хмыкнула в ответ.       — В её поступке нет ничего постыдного — пробормотал Раду. — Люди редко приходят к такому образу жизни добровольно...       — Повторю в последний раз: моя мать никогда бы не стала таким заниматься! Если ты мне не веришь, нам не о чем разговаривать.       — Но вы же не знали её...       — Как и ты! Поэтому ни ты, ни кто-либо ещё не имеет права говорить подобные вещи о моей матери.       Балканец хотел сказать в свою защиту что-то ещё, но его речь прервал женский смех, раздавшийся за высокими кустами пурпурного барбариса. Айше сразу узнала этот голос: он принадлежал её наставнице.       Девочке редко доводилось слышать непринуждённый смех пожилой женщины. Сельчук всегда вела себя сдержанно. Ни одно чувство, кроме вечных негодования и раздражения, не могло возобладать над ней. Лишённая эмоций маска спадала лишь при встрече со старыми знакомыми. В такие моменты наставница вела себя совсем иначе, будто превращаясь в другого человека, которого она по какой-то причине скрывала от своей воспитанницы.       — Когда я была совсем маленькой, слуги соорудили в нашем саду небольшие качели из деревянной доски и плотных канатов рыболовов. Я могла качаться часами, совершенно забывая о времени. Это были такие счастливые и беззаботные дни, — с печалью в голосе произнесла Мара Бранкович, гуляя по саду вместе с Сельчук.       Раду поднялся со скамьи и осторожно вышел из беседки. Айше не сдвинулась с места, продолжая предавать блёклым деревьям на холсте более жизнерадостный вид.       Краем глаза она заметила, как мальчик машет ей рукой, призывая подойти. Юная художница старалась не обращать на него внимания, но ей и самой было жутко интересно, о чём говорит её скрытная наставница со своей подругой, ведь каждый раз, когда маленькая госпожа пыталась подслушать их разговор, они, будто чувствуя её присутствие, замолкали, либо просто прогоняли прочь. Мара редко вспоминала о жизни в Сербском деспотате: не любила ворошить прошлое, по которому сильно тосковала.       Любопытство победило, и Айше аккуратно спустилась к Раду. Его большие серо-голубые глаза сверкали необычайным интересом. Выражение вины на лице сменилось необъяснимым волнением. Он встал на цыпочки и прошептал ей на ухо:       — Только послушайте, — его палец указал на двух женщин, сидящих на скамье в тени высоких туй.       — Зачем? — Айше раздражённо закатила глаза.       — Они говорят о вашей матери...       — Все во дворце говорят о моей матери. Ты даже представить себе не можешь, как я устала...       — Нет же! — прервал её друг.       — Видимо слова Мары-хатун очень обрадовали тебя. Да, она хорошо знала мою мать. И что же... она подтвердила твои догадки? По твоему лицу вижу, что да.       — Просто послушайте, — взмолился Раду.       Айше скрестила руки на груди и приблизилась к кустам барбариса, сквозь ветви которого виднелись силуэты женщин. Девочка отвела взгляд, стараясь сосредоточиться на голосах.       — Хотя она и была лишь служанкой при дворе господаря, мне нравилось проводить с ней время, — вполголоса произнесла Мара-хатун.       — Как ваш отец позволил вам общаться с пленной девушкой? — непонимающе спросила наставница Айше.       — Милица не была пленной. Одно время я считала её своей родной сестрой.       — Так она была незаконнорождённым ребёнком?       Мара отрицательно покачала головой.       — Это был обычный день. Отец отправился на охоту вместе с воинами деспотата и обещал вернуться к обеду, но не сдержал своих слов. Мать тогда сильно переживала. Как только она увидела отряд отца, вышедший из леса около полуночи, была на седьмом небе от счастья. В тот день в нашем доме появилась она.       — Милица? — уточнила Сельчук и, получив утвердительный кивок от подруги, продолжила расспрашивать. — Но почему? Зачем ваш отец привёл в дом чужого ребёнка?       — Он сказал, что обнаружил её во время охоты в лесу совершенно одну. Возможно настоящие родители Милицы надеялись, что кто-то найдёт их дитя и оставит себе. А может просто бросили её в лесной чаще, дабы избавиться от нежеланного ребёнка.       — Милице несказанно повезло, что твой отец забрал её с собой... Подумать только! Ведь она могла умереть от голода.       — Её воспитанием занимались служанки моей матери. Когда Милица подросла, стала работать при дворце. Она следила за чистотой и порядком в моей спальне, читала мне перед сном, учила вышивать. Мы часто гуляли во дворе и кормили овец, которых на закате приводили в хлев пастухи, — Мара-хатун улыбнулась промелькнувшим перед глазами воспоминаниям, замолчав на миг, а после печально проронила. — Но в один из дней её забрали...       — Турки?       — Я так хотела побывать в лесу, что находился за пределами двора, — проигнорировав вопрос подруги, рассказывала женщина. — Я долго уговаривала Милицу пойти туда. Даже пригрозила, что выдам её тайну... Каким же эгоистичным и жестоким человеком я была, — Мара закрыла лицо руками.       — Вы ни в чём не виноваты, дорогая, — с состраданием произнесла Сельчук, взяв её за руку.       — Мы вышли на рассвете. Никто не знал, куда мы отправляемся, кроме стражника по имени Никола, который сопровождал нас в тот день... Мы наткнулись на османских разбойников в лесу. Их было пятеро. Никола велел нам немедля возвращаться обратно, а сам остался, чтобы задержать их. Он защищал нас до последнего, но они отрубили ему руки, а затем сбросили его тело в канаву...       — Надеюсь, душа Николы попала в лучшее место, — прошептала Сельчук-хатун.       — Мы понимали, что не успеем вернуться назад. Они всё равно настигли бы нас, ведь у них были лошади. Милица велела спрятаться в кустах и молчать, несмотря ни на что, потому что знала, что они сделают со мной, когда узнают, чья я дочь... — на её глазах выступили слёзы. — А потом она вышла к ним и сдалась. Помню, как громко кричала бедняжка, пока её избивали, требуя меня выдать... А когда она потеряла сознание, они ушли, забрав её с собой. По возвращении домой я поведала обо всём матери, слёзно умоляя спасти Милицу, но вместо этого меня заперли в спальне, чтобы преподать урок. Днями и ночами я сидела в своей комнате и молилась... Никогда не чувствовала себя настолько виноватой и бессильной, как в те дни — судорожное рыдание с хрипом сотрясло грудь Мары. — Отец был безумно опечален неожиданной вестью. Долгие месяцы он бродил по дому мрачнее тучи, не находя себе места...       — Должно быть, он сильно к ней привязался, — предположила наставница.       — Так же, как и все при дворе. Милица была отзывчивым и светлым человеком. Никогда не врала и не отказывала в помощи бедным, просившим подаяния. Вела праведную жизнь... Когда я слышу гнилые слухи, гуляющие по дворцу, меня начинает трясти от ненависти и презрения к злобным сплетникам, но понимаю, что должна молчать во благо вашей семьи.       — Правильно, не стоит вмешиваться и убеждать их в обратном, — уверенно ответила ей подруга. — Они всё равно вам не поверят. Только сами навлечёте на себя беду. Но в одном могу вас заверить, ваши молитвы и правда помогли. Милице повезло попасть во дворец султана. Она обладала незаурядной внешностью, что, конечно, сыграло ей на руку. Такие красивые девушки могут с лёгкостью очаровать любого, кого захотят.       — Думаю, Халиль-паша правда любил её... — вполголоса заметила Мара.       — Простите, но я считаю, что в ней было нечто… Великий визирь был готов отказаться от законной жены ради безродной пленной девушки. Кажется, она просто обворожила его.       — Вы плохо её знали. Милица не была способна на такое.       — Она разрушила его жизнь! — возмущённо воскликнула женщина. — Знаете, что произошло после того, как султан Мурад не одобрил их брак? Халиль-паша был готов воспротивиться приказу правителя! Он не хотел слушать близкого друга, который беспокоился о его репутации и семье. Мне страшно представить, что случилось бы с жизнью моего господина, если бы Милица осталась жива. Прошло уже пятнадцать лет, а он до сих пор не может её забыть! Даже после смерти она продолжает докучать нашей семье.       — Любовь способна разрушать не только чужие жизни, но и целые государства... Ибо когда в сердце правителя вспыхивает безумное пламя, он ведёт за собой в пропасть народы, а мирный закон сменяется хаосом.       — Вот именно! Я всегда говорила, что ему не следует брать эту девушку в жёны. Но он не хотел, чтобы она была простой наложницей. Не поймите меня неправильно, я занимаюсь воспитанием Айше с самого детства... Девочка стала мне почти родной дочерью, и я желаю ей всего самого лучшего! Просто Милица... Я никогда не любила её. Она была какой-то другой, не такой, как мы.       — Верно... Она не была похожа ни на кого, с кем я общалась прежде.       — Что вы имеете в виду? — настороженно поинтересовалась Сельчук.       — Её уже давно нет с нами, так к чему ворошить прошлое?       — Вы знаете о ней что-то, чего не знаю я? Прошу, расскажите...       Речь Сельчук прервал шелест раздвинувшихся ветвей кустарника. Женщина ахнула от удивления, а её взволнованный взгляд метнулся от пленного мальчика к воспитаннице.       — Айше-хатун... ч-то вы здесь делаете? Вы сказали, что плохо себя чувствуете и останетесь дома.       — Я соврала, — холодно отрезала девочка. — Не хотелось вновь гулять по дворцу под твоим надзором, поэтому уговорила отца взять меня с собой после того, как ты покинула резиденцию.       — Зачем вы обманули меня?       — Это всё, что ты хочешь мне сказать? — с обидой в голосе спросила Айше.       — Почему вы говорите со мной таким тоном?.. — растерянно пробормотала Сельчук.       — Тебе должно быть стыдно за свои слова, но вместо этого ты упрекаешь меня во лжи! «Мне страшно представить, что случилось бы с жизнью Халиль-паши, если бы Милица осталась жива», — повторила её слова юная госпожа. — Возможно тогда я выросла бы лучшим человеком, потому что меня бы воспитывала родная мать, а не ворчливая лицемерная старуха!       — Дорогая, ты неправильно истолковала мои слова... — наставница сделала шаг в её сторону.       — О, нет! По-моему здесь всё кристально ясно! — воскликнула дочь визиря, стараясь сдержать навернувшиеся слёзы. — Ты всегда ненавидела мою мать! Может просто завидовала ей?       — Прошу вас, перестаньте...       — Я расскажу обо всём отцу. Когда он узнает правду, вышвырнет тебя из нашего дома!       — Айше-хатун, Сельчук-хатун никогда не желала вам зла, — вмешалась в их разговор Мара.       — Вы ничем не лучше, — огрызнулась девочка. — Вы всегда были и остаётесь трусливой женщиной, у которой не хватило смелости защитить честь моей матери!       Мара опустила голову, ничего не ответив.       — Снова молчите? — с ненавистью спросила Айше. — Вам нечего сказать в своё оправдание?       — Правда принесёт вашей семье куда больший вред, чем ты думаешь, — стальным тоном ответила Мара-хатун.       — Поведайте всем то же, что рассказали Сельчук. Тогда все узнают правду.       — Это была лишь её часть, Айше...       — Вот, как вы оправдываете свою трусость. Хорошо, я вас поняла, — юная госпожа вытерла рукавом платья слёзы, бегущие по щекам. — Продолжайте молчать и дальше, если вам так угодно!       Айше развернулась и скрылась за зелёными стенами сада. Сельчук торопливо последовала за ней, но, завернув за угол, увидела перед собой лишь пустую мраморную беседку и картину, лежавшую в центре стола.