Часть 97

На кухне Норы воцарилась торжественная тишина. Огромный шоколадный торт, украшенный магическими свечами, которые периодически меняли цвет с золотого на изумрудный, сиял в центре стола. Молли, вытирая слезу умиления, шепнула: «Давай, Гарри, загадывай самое заветное!». Я смотрел на пляшущие огоньки, но в голове не было ни мыслей о победе над Волан-де-Мортом, ни мечтаний о новой «Молнии». Мой взгляд, как примагниченный, замер на Элли. Она стояла прямо напротив, в своем шикарном платье, окутанная облаком лавандового парфюма, и в её глазах, отражавших пламя свечей, я видел всё своё будущее. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как внутри всё поёт. — Я хочу... — начал я, и мой голос, на удивление, прозвучал твердо на всю кухню. — Чтобы моё желание всегда стояло рядом со мной. Моё единственное желание — это ты, Элли. На все следующие сто лет. В кухне стало так тихо, что было слышно, как Рон выронил вилку. Элли замерла. Её лицо мгновенно окрасилось в такой густой пунцовый цвет, что изумрудный кулон на её шее стал казаться почти белым. — Поттер! — выпалила она, судорожно пытаясь спрятать руки за спину. — Это... это всё твои дурацкие шуточки! Немедленно задувай, пока я не превратила тебя в подсвечник! Я закрыл глаза, набрал побольше воздуха и... Дунул. Но стоило мне выпустить струю воздуха, как раздался подозрительный хлопок. Видимо, Сириус или близнецы добавили в торт какой-то «праздничный ускоритель». В ту секунду, когда Элли выдергивала последнюю свечу, торт решил, что его миссия — взлет. ШЛЕП! Я открыл глаза и понял, что мир стал шоколадным. Густой, сладкий крем залепил мне очки, нос и, кажется, даже затек за воротник. Я стоял, не видя ничего, кроме коричневой пелены, и чувствовал, как с кончика моего носа медленно сползает вишенка. В кухне раздался взрыв хохота. Сириус сполз со стула, Рон икал от смеха, а Элли...Я услышал её знакомое хихикание. Она подошла ближе, и я почувствовал её пальцы, которые осторожно сняли с моих глаз очки. — Ну вот, милый, — прошептала она, и я почувствовал, как она сама едва сдерживается, чтобы не расхохотаться мне в лицо. — Теперь ты не просто пахнешь лавандой, ты еще и выглядишь как... как очень сладкое недоразумение. Элли стояла в шаге от меня, в своем идеальном изумрудном платье, и пыталась не расхохотаться, хотя её плечи мелко дрожали. Она выглядела такой чистенькой, такой пахнущей лавандой, что во мне проснулся истинный мародерский азарт. — Ну что, негодница, — ухмыльнулся, и, кажется, кусок крема при этом упал мне прямо в рот. — Иди-ка сюда, поцелую!) Я сделал решительный шаг к ней, широко расставив руки, перепачканные в шоколаде и сливках — Поттер. — она издала такой звонкий, возмущенный писк, что Букля на шкафу испуганно захлопала крыльями. — Назад! Не подходи ко мне! Ты... ты ходячая кулинарная катастрофа! Ни за что! Она начала пятиться к двери, но я, пользуясь ловкостью ловца, преградил ей путь. — Эл, ну это же шоколад! Он полезен для настроения! — поддразниваю ее, делая вид, что сейчас вот-вот прижму её к себе. — Гарри, нет! Клянусь, я тебя превращу в сервировочный столик! — она снова пискнула, когда я почти коснулся её плеча своим грязным локтем. — Молли, помогите! Ваш Гарри окончательно сошел с ума на почве воссемнадцатилетия! Я наслаждался ситуацией. Видеть её такую — испуганную (в шутку) и заливающуюся смехом — было лучшим подарком. Я чувствовал себя абсолютно свободным. В этой грязной футболке, в шоколаде, под прицелом её сверкающих глаз... я был безумно счастлив — Ладно, — я замер в сантиметре от её лица, обдавая её запахом какао. — Один поцелуй в чистую щеку — и я иду мыться. Или... я обнимаю тебя прямо сейчас, и мы оба идем в душ... по очереди, конечно. Элли замерла, прикусив губу. Она посмотрела на мой перепачканный нос, потом на свои чистые рукава, и в её глазах мелькнула та самая нежность, которую не могла скрыть никакая вредность. Но тут Сириус перестал смеяться. Его лицо внезапно стало очень серьезным, а в глазах отразилась такая глубокая печаль, смешанная с гордостью, что на кухне мгновенно смолкли все шутки. Даже Рон перестал жевать, почуяв важность момента. Крёстный медленно выудил из внутреннего кармана мантии пожелтевший, чуть надорванный по краям конверт и маленькую бархатную коробочку. — Подожди, Гарри, — тихо сказал Сириус, останавливая меня жестом. — Прежде чем ты пойдешь отмываться от этого шоколадного безумия... Есть кое-что, что ждало этого дня слишком долго. Я замер, чувствуя, как капли крема на моем лице внезапно стали холодными. Элли притихла рядом, её рука сама собой нашла мою, и она крепко сжала мои пальцы, словно передавая мне свою силу. — Это письмо твоего отца, — Сириус протянул мне пергамент. — Он написал его за несколько дней до... того Хэллоуина. Он отдал его мне со словами: «Если меня не будет рядом, когда ему стукнет восемнадцать, отдай это. И пусть Элли будет рядом». Я дрожащими руками развернул лист. Почерк был летящим, небрежным, так похожим на мой собственный. «Здравствуй, Гарри. Если ты читаешь это, значит, ты уже совсем взрослый. Наверное, ты сейчас стоишь такой же лохматый и несносный, каким был я в твои годы. Рядом с этим письмом лежит кольцо твоей матери — я хочу, чтобы оно досталось той, кто станет твоим домом. И я очень надеюсь, Гарри, что ты сейчас не один. Я смотрю, как вы с малюткой Элли возитесь на ковре в гостиной Годриковой Впадины. Ты только что попытался отобрать у неё игрушечную метлу, а она в ответ дернула тебя за волосы и наложила на твои очки заклятие невидимости (Лили клянется, что это случайный выброс магии, но я-то вижу этот хитрый взгляд Стоунвердов!). Гарри, я надеюсь, что вы там не деретесь так же отчаянно, когда вырастете. Хотя, зная породу Блэков и Стоунвердов, вы наверняка уже успели разнести половину Норы или Хогвартса. Береги её, сын. Она — твоя искра. А ты — её опора. Мы с Лили очень любим вас обоих. Помни об этом всегда». У меня перехватило дыхание. Слова застряли а горле, а буквы перед глазами поплыли. Я чувствовал, как Элли, читавшая письмо через моё плечо, начала мелко дрожать. Она всхлипнула — громко, по-детски, — и уткнулась лицом в мой перепачканный шоколадом локоть, уже не заботясь о своем шикарном изумрудном платье. — Они... они любили меня тоже, — прошептала она сквозь слезы. Я отложил письмо и открыл коробочку. Там лежало тонкое кольцо с крошечным, чистым как слеза бриллиантом, который в свете свечей сиял ярче любого «Люмоса». Это было кольцо Лили. Кольцо, которое мой отец хотел видеть на пальце Элли. Я посмотрел на неё — заплаканную, с припухшими губами, в пятнах моего торта, но такую невероятную и родную. Я понял, что Сириус прав. Мы действительно не перестали драться, но теперь в этой «драке» было столько любви, что хватило бы на весь мир. — Мы всё еще деремся, пап, — прошептал я, глядя в пустоту, словно отец мог меня слышать. — Но я её никуда не отпущу. На кухне Норы повисла такая тишина, что было слышно, как догорает фитилек последней свечи в остатках торта. Я стоял, сжимая в одной руке пожелтевший пергамент с почерком отца, а в другой — крошечное, сияющее кольцо мамы. Мои пальцы, всё еще испачканные в шоколадном креме, мелко дрожали. Я посмотрел на Элли. Она стояла рядом, прижав ладонь к губам, и в её глазах, полных слез, отражалось всё моё детство, которого у меня не было, но которое она сейчас возвращала мне одним своим присутствием. Я чувствовал, как внутри всё переворачивается от нежности. Папа знал. Он видел нас на том ковре в Годриковой Впадине и уже тогда понимал, что мы — одно целое. Я не стал ждать бала, смокингов или идеального момента. Я просто взял её за руку. Её пальцы были холодными, и я осторожно, почти невесомо,надел кольца мамы ей на палец. Оно пришлось точь-в-точь по размеру, словно магия самой мамы выбирала эту тонкую ручку. — Чтобы папа знал — я выполнил его просьбу, — прошептал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты — мой дом, Эл. Навсегда. Элли всхлипнула, глядя на сверкающий камень на своей руке, и в этот момент тишину бесцеремонно нарушил Сириус. Он подствистнул, откидываясь на спинку стула с самым довольным видом на свете. — О-о-о, — протянул крёстный, и в его глазах заплясали мародерские чертики. — Ну наконец-то! А я ведь с самого вашего младенчества знал, что вы будете вместе. Помню, как Джеймс ворчал: «Блэк, смотри, этот мелкий опять пытается зацеловать Элли, а она в ответ кусает его за нос! Это точно любовь!». Вы уже тогда были неразлучны, как палочка и заклинание. Элли мгновенно надулась. Её трогательная нежность тут же сменилась привычным, искристым возмущением. Она явно была раздражена тем, что Сириус превратил такой сакральный момент в очередной повод для подколок. — Сириус! — выдохнула она, густо краснея и пытаясь спрятать руку с кольцом за спину (хотя на самом деле она крепко сжимала мой палец своей ручкой). — Я никого не кусала! Это была... самооборона! И вообще, Поттер, не думай, что это кольцо дает тебе право не мыть посуду после торта! Я не выдержал и рассмеялся, притягивая её к себе, несмотря на то, что я всё ещё был в шоколаде. Она ворчала, дулась и строила из себя «леди Стоунверд», но я видел, как она то и дело бросает быстрый, влюбленный взгляд на кольцо моей матери. Я только что надел ей на руку самое дорогое, что у меня было, и ожидал… ну, не знаю, нового стона, признания или хотя бы ещё одной порции слёз. Но Элли не была бы моей Элли, если бы не выкинула что-нибудь в своём стиле. Она вдруг резко выпрямилась, её взгляд из затуманенного стал дьявольски хитрым. Она медленно подняла руку и, вместо того чтобы любоваться бриллиантом, с самым невозмутимым видом показала мне средний палец  — О, теперь мой палец украшен, смотри! — выпалила она, тыча мне факом прямо в лицо, так что сверкающий камень оказался аккурат на уровне моих очков. — Видишь, Поттер?! Теперь мои оскорбления в твой адрес официально спонсированы твоими родителями! Сириус, который только что пытался выглядеть серьёзным крёстным, просто согнулся пополам, хлопая ладонью по столу. Рон подавился оладушком, а Молли прикрыла рот рукой, не зная, ругать ли Элли за непристойность или смеяться вместе со всеми. Я не отводя взгляд смотрел на этот сияющий «фак». В этом была вся она. Невероятная, шикарная и абсолютно невыносимая. В груди разлился такой жар, что мне стало плевать на шоколад на лице. — Очень красиво, Эл, — ухмыльнуося я, чувствуя себя самым счастливым человеком в мире. — Этот палец никогда не выглядел так убедительно. Я перехватил её руку, игнорируя её попытку вырваться, и вместо того чтобы обидеться, начал покрывать её личико быстрыми, нежными поцелуями. Я целовал её в нос, в пылающие щёки, в подбородок, оставляя на ней крошечные шоколадные «метки». — Поттер! Фу! Прекрати! — пропищала она, пытаясь увернуться, но при этом продолжая гордо держать «фак» перед моим носом. — Ты меня всю испачкал! Я смеялся, чувствуя её тепло и слыша её звонкий смех сквозь притворное возмущение. Это был лучший день рождения. С кольцом на её среднем пальце и шоколадом на наших лицах. — Ладно, — выдохнул я, наконец отстранившись и глядя на ее лицо, теперь всё в мелких шоколадных «веснушках» от моих поцелуев. — Идем отмываться. А то Молли нас в таком виде в гостиную не пустит, скажет, что мы осквернили ковер. Я подхватил ее за талию и, игнорируя ее притворные протесты, потащил в сторону ванной. — Поттер, пусти! Я сама дойду! Мои ноги еще не в шоколаде! — возмущалась она, но при этом крепко обхватила меня за шею, оставляя на моем затылке отпечатки своих маленьких пальчиков. Дверь ванной захлопнулась с глухим стуком, отсекая нас от гомерического хохота Сириуса и причитаний Молли о судьбе кухонного кафеля. Мы остались вдвоём в тесном, наполненном паром пространстве, где пахло мылом и... ну, теперь ещё и кондитерской лавкой. Я посмотрел в зеркало и едва не застонал. На меня глядело нечто коричневое, лохматое и подозрительно счастливое. Очки были заляпаны так, что я видел мир как сквозь слой карамели. Элли стояла рядом, прислонившись к раковине, и её лицо представляло собой карту шоколадных островов, которые я сам же там и наставил своими поцелуями. — Поттер, посмотри на меня! — взвизгнула она, тыча пальцем в зеркало. — Я похожа на пятнистого гиппогрифа! Она схватила мочалку с такой решимостью, будто это был меч Гриффиндора, и включила горячую воду. — Иди сюда, чудовище! Я тебя сейчас отдеру до самого основания, пока ты не начал привлекать мух со всего Уилтшира! Она набросилась на меня, яростно натирая мою щеку намыленной губкой. Я пытался увернуться, но в тесной ванной маневрировать было сложнее, чем на метле в грозу. — Эл, полегче! Ты мне сейчас кожу сотрешь вместе с очками! — хохотал я, перехватывая её руки. — Раз уж ты такая смелая, давай я тебе помогу! Выхватил у неё мочалку, и мы устроили настоящую дуэль. Мы возились у раковины, разбрызгивая воду и пену во все стороны. В какой-то момент я не рассчитал силы, и струя из крана, ударившись о мою ладонь, рикошетом окатила Элли с ног до головы. Её изумрудное платье в секунду потемнело, прилипая к телу, а волосы превратились в мокрые сосульки. Она замерла, с открытым ртом, глядя на свои намокшие рукава. — Ты... ты это сделал? — прошептала она, и в её глазах вспыхнул такой азартный огонь, что я понял: мне конец. — Ну всё, Поттер. Война объявлена! Она рванула на себя шторку душа, затягивая меня под теплую струю прямо в одежде. Мы стояли под водой, полностью промокшие, тяжелые от намокшей ткани, не переставая смеяться. Шоколад стекал с нас коричневыми ручьями, смешиваясь с пеной шампуня. Я прижал её к кафельной стене, чувствуя, как мокрая ткань её платья облегает её фигуру, и это было... боги, это было чертовски шикарно. Я заворожено смотрел, как вода смывает «веснушки» с её носа, оставляя только чистую, сияющую кожу. — Я теперь вся мокрая! — она выдохнула, обвивая мою шею мокрыми руками. — Это ты винов... Я заставил её замолчать единственным способом — прижался своими губами к её, пробуя на вкус воду и остатки сладости. Когда её мокрые руки обвились вокруг моей шеи, а изумрудная ткань платья, тяжёлая от воды, прилипла к её телу, мир за пределами душевой шторки просто перестал существовать. Струи тёплой воды с шумом разбивались о кафель, смывая остатки шоколада, но я чувствовал только жар, исходивший от Элли. Я прижал её к мокрой стене, и в этот миг во мне не осталось ничего от того правильного мальчика из чулана под лестницей. Я терял рассудок. Вкус воды на её губах, аромат намокшей лаванды и то, как она доверчиво выгибалась в моих руках, заставляло моё сердце колотиться так сильно, что оно, казалось, вот-вот проломит рёбра. Я чувствовал каждое её движение, каждый судорожный вдох. Мои пальцы, всё ещё сжимавшие её талию, ощущали через мокрый шёлк изгибы её тела, и от этого осознания по венам бежал настоящий огонь. Это был не просто поцелуй — это была стихия, в которой мы оба тонули, и мне не хотелось спасаться. Я растворялся в ней до потери себя , понимая, что эта шикарная, вредная и такая невозможная девушка теперь официально моя. Пар от горячей воды заполнил всё пространство за шторкой, превращая тесную душевую кабину в наш персональный кокон. Единственное, что имело значение — это Элли в моих руках. Когда её губы вновь нашли мои, я почувствовал, как земля окончательно уходит из-под ног. В груди всё горело так сильно, что, казалось, даже леденая вода не смогла бы остудить этот пожар. Мои пальцы, запутавшиеся в её мокрых волосах, дрожали от переизбытка чувств. Я вжимал её в себя, чувствуя каждый изгиб её тела через мокрый шёлк изумрудного платья, и осознание того, что эта невероятная, колючая и такая ранимая девушка сейчас принадлежит только мне, пьянило сильнее любого огневиски. Я чувствовал себя героем тех самых книжек про любовь, которые всегда казались мне глупостью. Но сейчас... сейчас я понимал, что готов отдать всё — свою славу, свои силы, саму жизнь — лишь бы этот момент в облаке пара никогда не заканчивался. Каждое её прерывистое дыхание, каждый тихий всхлип восторга, который она прятала в моих поцелуях, отзывался в моём сердце набатом. Я нуждался в ней как в воздухе. Она была моим исцелением, моим домом, моей единственной истиной в мире, полном лжи и войны. Внезапно за дверью раздалось настойчивое шарканье, а затем — подозрительная тишина. Я замер, не разрывая объятий, чувствуя, как Элли тоже напряглась под моими руками. — Э-э... Гарри? — голос Рона прозвучал прямо за дверью, приглушённый, но полный ужаса и любопытства одновременно. — Слушай, я тут проходил мимо... а почему в щели под дверью видно две пары ног? И почему там такой всплеск, будто вы там... ну... Я услышал, как он сглотнул, и воображение Рона явно заработало на полную мощность, подпитываемое всеми теми главами из его «вредной книжки». — Поттер! — прошептал он, и его голос сорвался на испуганный писк. — Вы что там... обнаженные?! Прямо в ванной моей мамы?! О Мерлин, мои глаза! Я ослеп, даже не глядя! Гарри, если ты там... это... ну, делаешь «это», то знай — Сириус уже ищет фотоаппарат, а Молли готовит вторую порцию успокоительного! Элли мгновенно прижала ладонь к моим губам, её глаза округлились, а щёки, и без того раскрасневшиеся от горячей воды, вспыхнули пунцовым. Я чувствовал, как она едва сдерживает дикий, нервный смешок. Я ухмыльнулмя ей прямо в ладонь. Ситуация была настолько нелепой, что мне хотелось расхохотаться в голос. Мы стояли в душе полные раздетые, насквозь мокрые, в испорченном праздничном платье и джинсах, а мой лучший друг за дверью уже рисовал в голове картины калибра «только для взрослых» — Рон, уйди! — гаркнул я, пытаясь придать голосу строгости, хотя у самого внутри всё вибрировало от смеха. — Мы просто... смываем шоколад! Иди ешь свой торт и не считай чужие ноги! — Смываете?! — донеслось возмущённое из-за двери. — Тридцать минут?! Гарри, я не маленький, я знаю, сколько времени нужно, чтобы смыть крем! Я ухожу, но знайте — я всё расскажу Гермионе! Я услышал, как его шаги стремительно удаляются, и на мгновение в ванной воцарилась тишина, нарушаемая только шумом воды. Я посмотрел на Элли. Вода стекала по её лицу, ресницы слиплись, а помада была безнадёжно размазана, но для меня ничего не было прекраснее ее. — Раз уж он всё равно так думает... — прошептала она, и в её глазах, потемневших от страсти, вспыхнул дерзкий, почти опасный огонек. — Может, дадим ему повод для сплетен ещё на пять минут? Я ухмылнулся, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её слов. Я притянул её к себе ещё ближе, чувствуя, как мокрая ткань платья соскальзывает с её плеча. — Пять минут? — выдохнул я ей в самые губы, обдавая её жаром своего дыхания. — Боюсь, негодница, пяти минут мне не хватит, чтобы выразить всё то, что ты со мной творишь. Я снова накрыл её губы своими, и на этот раз поцелуй был ещё глубже, ещё отчаяннее. Мы стояли в этом тумане, абсолютно мокрые, в испорченной одежде, и нам было плевать на Рона, на Сириуса и на весь мир. В эту секунду мы действительно были единственными людьми во вселенной. Каждое прикосновение ее мокрого тела к моему через одежду отзывалось во мне глухим, тягучим жаром. Я чувствовал, как внутри меня натягивается невидимая струна, и это было почти больно — я хотел ее так сильно, как никогда в жизни чего то. Мои ладони, скользившие по ее талии, горели, и в голове пульсировало дикое, первобытное желание просто сорвать это мешающее платье, чтобы почувствовать ее кожу своей кожей. Каждая ее линия, каждый тихий вздох, который она прятала в моих поцелуях, толкали меня в бездну, из которой нет возврата. Но в ту секунду, когда ее рука скользнула по моей шее, я заставил себя остановиться. В самой глубине моего сознания, сквозь этот дурманящий туман страсти, пробилась одна четкая мысль: я люблю ее больше всех в этой жизни. Больше своей жизни, больше победы, больше всего света, что во мне остался. И именно поэтому я не хотел ее торопить. Я видел, как дрожат ее ресницы, чувствовал, как она доверчиво выгибается в моих руках, и понимал, что она отдаст мне всё, если я попрошу. Но я хотел, чтобы это было идеально. Чтобы ни тени страха, ни капли сомнения не осталось в ее глазах. Я хотел быть для нее не просто парнем, а тихой гаванью, где ей никогда не придется защищаться. Я медленно отстранился, тяжело дыша, и прижался лбом к ее лбу. Вода стекала по нашим лицам. — Тише, лисеночек... — выдохнул я, и мой голос был таким хриплым, что я едва узнал его. — Мы... мы не будем спешить. Я никуда не тороплюсь, слышишь? У нас впереди целая вечность. Я чувствовал, как она обмякла, услышав мои слова. В ее взгляде, полном затаенной нежности, я увидел такое облегчение и благодарность, что мое сердце просто зашлось от любви. Я поцеловал ее в кончик носа — нежно, почти по-детски, чтобы разрушить этот давящий жар. — Иди... переодевайся, — я мягко подтолкнул ее к выходу из душевой кабины, набрасывая на нее огромное полотенце. — А то Рон сейчас действительно приведет Сириуса с аврорами, решив, что я тебя тут... хм... запер магией. Мы вышли из ванной в пустой коридор — Рон, судя по всему, уже убежал докладывать «новости» Гермионе. Я шел за ней, насквозь мокрый, шлепая босыми ногами по ковру, и чувствовал себя самым сильным человеком на свете. Из за нее… *** Комната Норы погрузилась в мягкий, обволакивающий полумрак. Единственным источником света стал небольшой магический костер, который я развел прямо в центре магией, заставив поленья бесшумно танцевать в воздухе. Тени причудливо скользили по стенам, а запах дыма смешивался с ароматом подсыхающей лаванды. Мы сидели на ковре, плечом к плечу, укрывшись одним огромным шерстяным пледом, который пах домом Молли. Элли уже переоделась в свою любимую мягкую пижаму, и её влажные волосы, всё еще пахнущие тем самым мылом из душа, пушистым облаком рассыпались по моим плечам. Я замер, боясь даже вздохнуть. Моё сердце просто застыло, когда я смотрел на неё в этом неверном свете огня. Она казалась мне чем-то хрупким, созданным из лунного света и тумана. Я видел, как блики пламени отражаются в её глазах, делая их глубокими, как лесные озера, и как подрагивают её ресницы, когда она в сотый раз перечитывала пожелтевшие строки письма моего отца. Внутри меня всё кричало от нежности. Это было нечто более глубокое — тихое, благоговейное чувство, от которого в горле стоял ком. Я смотрел на её тонкие пальцы, бережно сжимающие пергамент, и понимал: всё, что мне нужно в этой жизни — это вот так сидеть с ней, чувствовать её тепло и знать, что она дышит со мной в унисон. Я осторожно обнял её за плечи, притягивая ближе, и она доверчиво уткнулась носом в мою шею. В этот момент я почувствовал себя самым сильным человеком во всей магической Британии. Не из-за шрама, не из-за палочки. А потому, что я мог стать для этого «лисеночка» целым миром. — Гарри... — прошептала она, и её голос был таким тихим, что его едва можно было отличить от треска огня. — Ты слышишь? В письме папа написал... «Береги её, она — твоя искра». Она подняла на меня взгляд, и я увидел, что её глаза снова блестят от слез. Но это были слезы облегчения. — Кажется, я наконец-то дома, Гарри. По-настоящему. Только не зазнавайся! Я прижался лбом к её лбу, закрывая глаза. В этой тишине, нарушаемой только дыханием спящей за окном Норы, мы наконец-то были свободны. Магический костер в центре комнаты постепенно затихал, превращаясь в россыпь багровых угольков, которые подмигивали нам из темноты. В комнате было тепло, тихо и так уютно, что казалось, будто стены Норы раздвинулись, впуская в себя целую вселенную, созданную только для нас двоих. Теперь я полулежал на ковре, прислонившись спиной к кровати, и Элли дремала у меня на груди, укрытая краем пледа. Я перебирал ее пряди, вдыхал родной запах и чувствовал, как внутри меня разрастается что-то огромное, не вмещающееся в грудную клетку. Глядя на то, как блики огня играют на её лице, я вдруг поймал себя на мысли, от которой перехватило дыхание. Я мечтал о семье. По-настоящему. Не о той призрачной картинке из зеркала Еиналеж, а о реальной жизни с этой невозможной девчонкой. Я представлял наш дом — маленький, шумный, пахнущий выпечкой и её духами. Я видел детей... сорванцов с моими вечно растрепанными волосами, но с её невероятными, искристыми глазами. Такими же проницательными и полными жизни. Мне было плевать, что война еще не окончена, что нам по восемнадцать и мир вокруг трещит по швам. В эту секунду я точно знал: я хочу просыпаться рядом с ней и через десять, и через пятьдесят лет. Я осторожно приподнял её подбородок, заставляя её открыть заспанные глаза — Эл... — прошептал я, и мой голос дрогнул от избытка чувств. — Знаешь, о чем я сейчас подумал? Глядя на письмо отца... Я подумал, что однажды в таком же доме, как этот, будут бегать маленькие люди. И у них обязательно будут твои глаза. Чтобы я мог тонуть в них трижды в день, а не только когда ты на меня ворчишь. Элли замерла. Её зрачки расширились, а по лицу пробежала целая гамма чувств: от шока до той самой густой краски, которая всегда заливала её щеки, когда я был слишком честен. Она резко выпрямилась и несильно ударила меня своим кулачком в грудь. — Поттер! Ты... ты совсем с ума сошел от своего дня рождения?! — выпалила она, хотя её голос дрожал. — Какие дети?! Какие глаза?! Нам по восемнадцать, придурок! Нам еще школу закончить надо, и... и вообще, не слишком ли много ты хочешь на один день рождения?! Я не выдержал и тихо рассмеялся, перехватывая её руку и прижимая её ладонь к своим губам. Её возмущение было таким знакомым, таким «эллинским», что я просто не мог удержаться от того, чтобы не подразнить её еще немного. — Ну, раз уж мы заговорили о планах... — хитро прищурился, притягивая её обратно в объятия. — Я тут посмотрел на семью Уизли и подумал... Семь детей — это как-то несерьезно для Избранного. Давай ориентироваться на пятнадцати! Представь: целая команда по квиддичу, запасные игроки и еще несколько человек для массовки в гостиной. Все вредные и постоянно выписывающие мне штрафы. — Пятнадцать?!  — Элли чуть не свалилась с меня от ужаса. — Поттер, я тебя сейчас прямо здесь прокляну! Ты... ты хочешь превратить меня в ходячий инкубатор для маленьких гриффиндорцев?! Это.. жестокое обращение с будущим моей фигуры и нервной системы! Никаких пятнадцати! И никаких десяти! И вообще... иди спи на пол, ты бредишь! Она возмущалась так искренне и громко, что я поспешил закрыть ей рот поцелуем, чтобы не перебудить всю Нору. Она еще пару секунд пыталась брыкаться, что-то мыча про «безумных Поттеров», но потом обмякла, тихо хихикая в мои губы. В этой шутке было столько надежды на то, что у нас действительно будет это будущее, что мы оба затихли, просто наслаждаясь моментом. *** Рассвет в Норе всегда начинался со скрипа половиц и далекого запаха свежезаваренного кофе Молли, но в этой комнате, под завалами одеял и подушек, время замерло. Солнце только-только заглянуло в окно, окрашивая всё вокруг в нежно-персиковые тона. Я проснулся с ощущением абсолютного, почти осязаемого счастья. Память услужливо подкинула вчерашние признания, тепло её тела и безумные разговоры о «пятнадцати маленьких Поттерах». Не открывая глаз, я блаженно улыбнулся и протянул руку вправо, желая коснуться мягких локонов своей негодницы. Мои пальцы нащупали что-то пушистое и теплое. Я начал медленно гладить ее по головушке, перебирая пряди, но внутри шевельнулось странное подозрение. «Странно... — пронеслось в моей сонной голове. — Неужели я вчера так сильно обслюнявил её волосы в порыве страсти? Почему они такие... жесткип? И почему она начала так странно вибрировать? Неужели это новый вид штрафного возмущения?» Я провел ладонью чуть дальше, нащупав что-то подозрительно напоминающее... ухо. Острое, мохнатое и явно не принадлежащее человеку. — Милая, ты что, решила трансфигурировать себе уши, чтобы лучше слышать мои мысли о будущем? — пробормотал я, всё еще отказываясь верить в очевидное. Я заставил себя разомкнуть веки. Прямо на подушке, там, где должна была лежать самая шикарная девушка во вселенной, сидел Живоглот. Огромный рыжий котяра Гермионы смотрел на меня своим приплюснутым лицом с таким нескрываемым презрением, будто я только что предложил ему съесть порцию гнилых дождевых червей. Он издал короткое, властное «Мяу!» и боднул мою ладонь своей приплюснутой головой, требуя продолжения ласки. — Ты... ты не Элли, — выдохнул я, в ужасе отдергивая руку. Я резко сел в кровати, озираясь по сторонам. Подушка рядом была пуста, простыни еще хранили тепло её тела, но моей любимой не было. Комната, которая ночью казалась центром мироздания, вдруг стала огромной и пугающе тихой. — Элли? — позвал я, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапного одиночества. — Лисеночек, ты где? Если это твоя новая шутка со скрывающими чарами Но в ответ только Живоглот спрыгнул с кровати и с важным видом зашагал к двери, которая была приоткрыта. Сердце пропустило удар. Где она? Ушла на кухню? Или... или вчерашний разговор о детях напугал её настолько, что она решила сбежать в сад к гномам? Я вскочил, натягивая футболку на ходу, и бросился в коридор, надеясь увидеть её макушку на лестнице. Я летел вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и моё сердце колотилось где-то в районе горла. Паника — глупая, иррациональная паника — сдавливала грудь. После той ночи, после каждого шёпота и того кольца на её пальце, проснуться и обнаружить на подушке морду Живоглота вместо её улыбки казалось личной катастрофой. Я ворвался на кухню, едва не снеся дверной косяк. Молли стояла у плиты, напевая что-то весёлое, и переворачивала золотистые тосты. — Молли! — выдохнул я, пытаясь отдышаться. — Где она? Где Элли? Она... она ушла? Я чувствовал себя мальчишкой, который потерял самое ценное сокровище. В голове крутились дурацкие мысли: вдруг она испугалась моих слов о детях? Вдруг решила, что я слишком тороплю события? Миссис Уизли обернулась, ласково глядя на мой растрёпанный вид и дикие глаза. — Ох, Гарри, успокойся, дорогой. Она просто не смогла усидеть в четырёх стенах в такое ясное утро. Ты же знаешь, как она любит природу. Элли ушла в лес, к ручью. Сказала, что ей нужно «подышать магией рассвета» и собрать немного росы для какого-то своего зелья. Я почувствовал, как напряжение в плечах мгновенно спало, сменившись тёплой волной облегчения. В лесу. Конечно. Она ведь сама как часть этого леса — дикая, неуловимая и прекрасная в своей любви к ветру и деревьям. Но вместе с облегчением пришло и жгучее желание немедленно оказаться рядом. Я нуждаося в ней физически. Мне нужно было увидеть её в лучах утреннего солнца, среди папоротников, чтобы убедиться, что всё это — и письмо, и кольцо — не было сном. — Спасибо, Молли! — крикнул я уже на бегу, хватая со стола яблоко (наверняка эта идиотка не ела) — Гарри, постой! — донеслось мне вдогонку. — Надень куртку, в лесу ещё сыро! И передай ей, что оладушки остывают! Я выскочил на крыльцо. Трава была серебряной от росы, а лес за садом стоял, окутанный лёгким туманом, призывая меня. Я бежал по тропинке, чувствуя, как утренняя прохлада обжигает лёгкие, и улыбался как последний идиот. Лес встретил меня прохладой и шепотом листвы. Я шел на звук воды, стараясь не хрустеть ветками, пока не вышел к небольшой заводи, где ручей замедлял свой бег, превращаясь в зеркало. Я замер, прислонившись к стволу старого дуба. Элли сидела на поваленном дереве, свесив босые ноги к самой воде. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рассыпаясь золотыми искрами по её плечам и волосам. Она выглядела настолько органично в этой дикой тишине, что моё сердце снова пропустило удар. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается нежность, от которой щипало в глазах. Моя лесная нимфа. Моя невозможная Стоунверд. Она начала тихо напевать. Это была какая-то старая баллада, мелодичная и светлая. Её голос лился чисто, как сама вода в ручье, и я видел, как пара лесных птиц опустилась на ветки совсем рядом, завороженно слушая её. Но вот в песне началась мужская партия — низкая, рокочущая. Элли, не открывая глаз, набрала в грудь побольше воздуха и попыталась изобразить её бархатным, низким басом. Получилось что-то среднее между ворчанием проснувшегося гнома и мяуканьем простуженного Живоглота. Она забавно сморщила нос, стараясь вытянуть низкую ноту, и её лицо приняло такое сосредоточенно-серьезное выражение, что я не выдержал. Тишина леса взорвалась моим коротким, но звонким смешком. Элли подпрыгнула на бревне, едва не свалившись в воду. Она резко обернулась, прижав ладони к груди, и её глаза были огромными от испуга. — Поттер! Ты... ты... Идиот! Она покраснела, осознав, что я слышал её «оперные» таланты. Её щеки вспыхнули пунцовым, а губы обиженно надулись. — Ты давно там стоишь?! Я вышел из тени деревьев, не в силах перестать улыбаться. — С той самой ноты, где ты превратилась в очень грозного дракона, — я подошел к ней, чувствуя, как утренняя роса холодит лодыжки. — Знаешь, Эл, у тебя отлично получается мужская партия. Особенно та часть, где ты звучишь как Сириус, пытающийся петь после пяти кружек пива. — Уйди! — она шутливо замахнулась на меня сорванным цветком, но в глазах уже плясали знакомые смешинки. — Я просто... я тренировала голосовые связки! Иди к своему Живоглоту, раз он такой пушистый и молчаливый! Но я подошел к ней и обнял за плечу чувствуя как она наконец расслабляется в моих руках. Лес вокруг ручья, казалось, специально затих, чтобы не перебивать наш импровизированный концерт. Утренняя прохлада приятно бодрила, а солнечные блики, прыгающие по воде, создавали ощущение, что мы находимся в каком-то заколдованном театре, где зрители — только любопытные белки и пара застывших на ветках дроздов. — Ладно, Стоунверд, — я поудобнее устроился на поваленном стволе, чувствуя, как её плечо прижимается к моему. — Раз уж я прервал твой сольный номер, давай попробуем дуэтом. Только чур, ты поешь свою партию, а я — свою. Без гномьих басов. Мы начали старую балладу о влюбленном единороге. Мой голос, чуть хрипловатый спросонья, на удивление гармонично переплетался с её чистым, нежным сопрано. В этот момент я чувствовал себя абсолютно в раю. Я смотрел на её профиль, на то, как она прикрыла глаза, полностью отдаваясь мелодии, и понимала: вот оно, счастье. Только этот лес и её голос. Но Элли не была бы собой, если бы не превратила романтику в балаган. — Хватит! — она резко оборвала высокую ноту и хитро прищурилась, тыча в меня травинкой. — Слишком приторно, Поттер. Нас сейчас стошнит радугой. Давай поменяемсч ролями! Я буду суровым рыцарем, а ты... ты будешь прекрасной девой, томящейся в высокой башне! У меня чуть не упало яблоко которое как раз собирался скормить “дикому лису” — Эл, ты серьезно? Я — дева? У меня щетина растет, если ты не заметила! — Никаких отговорок! Пой! — скомандовала она, принимая максимально пафосную позу и снова пытаясь изобразить тот самый «бархатный» мужской бас, который больше напоминал ворчание голодного Хагрида. — «О, прекрасная дева, твои очи как звезды...» — пробасила она, едва сдерживая смех. Я понял, что сопротивление бесполезно. Я набрал в грудь воздуха и выдал девчачью версию таким невероятно писклявым голосом, что птицы с ближайшего дуба в ужасе снялись с места. — «Ах, мой рыцарь, мой спаситель в дырявых доспехах!» — заголосил я, заламывая руки и закатывая глаза к небу. — «Спаси меня от этого страшного Живоглота и накорми оладушками Молли!» Я кривлялся от души, выводя такие безумные рулады, что у самого заложило уши. Элли согнулась пополам от хохота, её волосы закрыли лицо, а из глаз брызнули слезы. Я продолжал пищать, изображая обморок прямо на её коленях: — «О, мой герой, твои усы колются, как малинник Уизли!» Элли, всё еще содрогаясь от хохота, внезапно перестала смеяться в голос. Она просто обняла меня, прижимая мою голову к своему животу и утыкаясь носом в макушку. Её руки, всё еще чуть дрожащие от недавнего веселья, нежно перебирали мои волосы. Это было так внезапно и так до невозможности приятно, что я мгновенно затих. — Ты невозможный идиот, Поттер, — прошептала она, и я почувствовал, как её сердце бьется прямо у моего уха. — Самый лучший идиот во всей Британии. Я закрыл глаза, впитывая её тепло. Раздражение, которое она пыталась изобразить секунду назад, полностью растворилось в этой лесной тишине. Мы сидели у ручья, и я чувствовал себя маленьким ребенком, которого наконец-то нашли и согрели. Но.. спокойно же Элли не живется. Конечно Лес вздрогнул от резкого всплеска, и тишина ручья разлетелась вдребезги. Я только успел увидеть озорной блеск в её глазах, прежде чем почувствовал, как почва уходит из-под ног. — А теперь, дева, прими ка ванну! — этот звонкий выкрик Элли был последним, что я услышал в вертикальном положении. Секунда свободного падения, и ледяная утренняя вода сомкнулась над моей головой. ШЛЕП! Холод был таким внезапным, что у меня перехватило дыхание. Я вынырнул, отплевываясь и протирая запотевшие очки, которые чудом не уплыли по течению к хижине Хагрида. Моя футболка мгновенно потяжелела, а джинсы прилипли к ногам, как вторая кожа. Я обернулся к берегу, готовый выдать тираду про «коварство Стоунвердов», но замер. Элли стояла на поваленном дереве, согнувшись пополам от хохота. Она указывала на меня пальцем, её волосы рассыпались по плечам, а в глазах плясали такие искры чистого, детского восторга, что моё раздражение испарилось быстрее, чем роса на солнце. Я смотрел на неё из воды и чувствовал, как внутри разливается нелепое, сумасшедшее тепло, которое было сильнее любого холода. Я любовался каждой складкой её пижамы, каждым движением её плеч, и понимал, что готов падать в этот ручей хоть каждое утро, если это заставит её так смеяться. — Поттер! — выдохнула она сквозь смех, вытирая слезы. — Твоё лицо! Ты выглядишь как... как очень мокрый и очень оскорбленный гиппогриф! Я ухмыльнулся, чувствуя, как во мне просыпается мародерский азарт — Ах так, Стоунверд? Значит, водные процедуры? Я резко подался вперед и, прежде чем она успела отпрыгнуть, схватил её за щиколотку. Элли пискнула, теряя равновесие, и через мгновение она с громким всплеском приземлилась прямо в мои объятия. Брызги разлетелись во все стороны, превращая нас в два абсолютно мокрых и абсолютно счастливых существа посреди лесной чащи. Я прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит — то ли от холода, то ли от хохота. Её мокрая одежда липла к моей, и этот контраст между ледяной водой и жаром её тела сводил меня с ума. Вода в ручье была ледяной, обжигающей, но я этого почти не чувствовал. Всё моё внимание, всё моё существо было сосредоточено на девушке, которую я только что утянул за собой. Элли оказалась прижата ко мне, её мокрая пижама мгновенно потяжелела, а волосы, пропитанные речной водой, облепили её лицо и плечи тёмными прядями. Я обхватил её за талию, удерживая в этом хаосе брызг и смеха. Мои ладони медленно скользили по её мокрым волосам, убирая прилипшие локоны с её лица, а потом я коснулся её щек — холодных от воды, но пылающих от недавнего хохота. Я замер в миллиметре от её рта, чувствуя её прерывистое, горячее дыхание. В этот миг, посреди лесного ручья, растрепанный, мокрый до нитки и продрогший, я чувствовал себя так, будто выиграл не одну войну, а тысячи. Каждая капля воды на её ресницах казалась мне драгоценным камнем. — Ну что, негодница? — прошептал я прямо ей в губки, едва касаясь их своими, так что мой голос вибрировал в её дыхании. — Тебе всё ещё очень смешно? Тебе весело, что ты только что совершила покушение на Избранного и скинула своего парня в ледяную воду? Признавайся, Стоунверд... каешься ли та в содеянном преступлении? Хотя бы на один жалкий процент? Я видел, как в её глазах, потемневших от восторга и прохлады, заплясали самые дерзкие чертики на свете. Она вызывающе вскинула подбородок, даже не пытаясь отстраниться. — Абсолютно не каюсь! — выпалила она, и её голос сорвался на счастливое хихиканье. — Мне очень даже смешно, и я бы сделала это снова, даже если бы в ручье жили сто голодных кальмаров! Я не выдержал. Её наглость, её радость и то, как она смотрела на меня — как на своего самого любимого придурка во вселенной — окончательно выбили почву у меня из-под ног. В груди всё просто взорвалось от невыносимой, сладкой нежности — Ах так? Значит, никакого раскаяния? — ухмыльнулся, прижимая её к себе ещё крепче, чувствуя, как наши сердца выстукивают один и тот же сумасшедший ритм через мокрую ткань. — Тогда готовься к суровому приговору. Я накрыл её губы своими в жадном, мокром и невероятро жарком поцелуе. Вода вокруг нас продолжала шуметь, птицы над головой возмущенно ухали, но для меня в этот миг не существовало ничего, кроме её вкуса, её холодных пальцев, запутавшихся в моих волосах, и этого сумасшедшего утра. *** Холод лесного ручья наконец-то начал пробираться под кожу, напоминая, что на дворе раннее утро, а не середина июля в Египте. Элли стояла на берегу, обхватив себя руками, и её зубы начали мелко выстукивать дробь, хотя глаза всё еще искрились шальным восторгом Я выбрался на траву вслед за ней, чувствуя, как мокрые джинсы весят тонну. Но в голове уже созрел план — коварный, и, честно говоря, абсолютно бесполезный с точки зрения медицины. Но кого это волнует, когда перед тобой стоит промокшая «негодница»? — Так, Стоунверд, — я постарался придать голосу максимум напускной заботы, хотя внутри всё вибрировало от предвкушения. — Мы не можем допустить, чтобы будущая королева штрафов подхватила магический насморк. Я медленно, намеренно задерживаясь на каждом движении, перекрестил руки и снял свою мокрую футболку через голову. Влажная ткань неохотно скользнула по коже, открывая плечи и пресс, над которым я втайне работал всё лето в Норе. Прохладный воздух коснулся моего торса, но мне было жарко — я чувствовал на себе её взгляд. Элли мгновенно замерла. Её наглый ответ застрял где-то в горле. Я видел, как она судорожно зукусила губу, отчаянно пытаясь смотреть куда угодно — на пролетающую мимо сову, на мох, на собственные босые пальцы — только не на меня. Но её зрачки, расширившиеся до предела, выдавали её с потрохами. — На, — я с самым серьезным видом подошел к ней и накрыл ее плечи свой мокрой, тяжелой футболкой Элли посмотрела на облепившую её мокрую ткань, потом на мой обнаженный торс, с которого всё еще стекали капли воды, подчеркивая каждую линию мышц, и издала тихий, возмущенный стон. — Поттер... — прошептала она, и её голос подозрительно дрогнул. — Ты идиот. Твоя футболка мокрая! Она только усугубляет ситуацию! Теперь я не просто мерзну, я еще и пахну тобой на весь лес, и мне... мне тяжелее дышать! Я только улыбнулся, чувствуя себя абсолютным победителем. Подхватил её на руки, прежде чем она успела выдать новый штраф. Она была такой легкой, такой родной, прижавшейся к моей горячей груди — Ничего, лисеночек, — я прижался губами к её мокрому виску и припустил в сторону дома. — В Норе есть камин, горячий чай и... очень много сухих пододеяльников. Дотерпишь? — А если нет?)) Я нес её по лесной тропинке, чувствуя, как её мокрое платье холодит мою кожу, но внутри у меня всё полыхало от нежности. Элли прижалась к моему плечу, и я уже готов был замурлыкать от счастья, как вдруг её рука, соскальзывая, зацепилась за край моего промокшего кармана. Она нащупала что-то плотное и влажное. Я и глазом моргнуть не успел, как Элли выудила на свет насквозь промокший обрывок колдографии. На нём, едва различимая из-за пятен воды и времени, махала рукой Чжоу Чанг. Я замер, и сердце моё рухнуло куда-то в район желудка. — Поттер? — её голос прозвучал так тихо, что у меня по спине пробежал мороз, который был посильнее ледяного ручья. Я судорожно сглотнул. Чёрт, я совсем забыл про эту карточку! Это было фото из старого выпуска «Пророка» — то самое, где Чжоу давала интервью. Я вырезал его полгода назад, когда мы с Элли только начинали наши «шпионские игры». Я тогда собирал информацию о тех, кто был близок к Диггори (Она была его подругой), чтобы понять, не угрожает ли им что-то... Это была чистая паранойя, сухая стратегия. Я засунул этот клочок в карман старых джинсов в тот вечер, когда мы с Элли поссорились из-за её безопасности, и с тех пор ни разу их не надевал. Для меня это была — рабочая улика из прошлого. Но сейчас, когда мокрое лицо другой девушки прилипло к моей голой груди прямо перед глазами Элли... это выглядело как катастрофа. Лицо Элли мгновенно изменилось. Всё её утреннее тепло, всё это «лисёночное» озорство испарилось в один миг. Она не стала кричать. Она просто... отстранилась. Её пальцы, сжимавшие карточку, побелели. Она смотрела на размокшую Чжоу, и я чувствовал, как стена между нами вырастает со скоростью заклинания «Глиссео». Она аккуратно положила фото мне на ладонь, и её прикосновение было холоднее льда. — Эл, это... это из того дела по Седрику, помнишь? Из старой газеты... — я заикался, пытаясь донести до неё, что это всего лишь мусор из прошлого. — Я просто надел эти старые джинсы! Помнишь я надевал их на 4 курсе? Она медленно подняла на меня взгляд. В нём не было ревности в обычном смысле — там была какая-то острая, колючая обида. Будто я притащил в наш идеальный рассвет кусок чужого, старого горя. — Ясно, Гарри, — тихо сказала она. Всего два слова, но они прозвучали как удар хлыстом. Она не спрыгнула с моих рук, но я почувствовал, что она больше не обнимает меня. Её тело стало напряженным, как натянутая струна. Я безумно, до дрожи люблю ее, и видеть, как эта случайная бумажка разрушает нашу магию, было невыносимо. В груди всё болезненно сжалось. Я видел, как её пальцы дрогнули, когда она положила фото мне на ладонь. Её взгляд... боги, я готов был выдержать Круциатус, лишь бы не видеть этой тихой, острой обиды в её глазах. Каждая клеточка моего тела кричала о том, что мне плевать на всех Чжоу мира, что в моей голове и сердце есть место только для одной. Но как это доказать, когда ты стоишь полуголый, мокрый и держишь в руках «призрак» своего прошлого? Я чувствовал себя предателем, совершившим преступление по неосторожности. Мы дошли до Норы в полном молчании. Как только мои ноги коснулись крыльца, Элли молча соскользнула с моих рук. Она не пошатнулась, не обернулась. Она просто прошла мимо Сириуса, который застыл с кружкой кофе, и скрылась в дверях. Звук её шагов по лестнице был четким и холодным. Я рванул следом, игнорируя недоуменный взгляд крестного. Ворвавшись в нашу комнату, я увидел, как она сгребает свои сухие вещи с кровати. — Эл, послушай... — начал я, и мой голос сорвался. — Это мусор. Клянусь тебе. Я надел эти джинсы только потому, что они были первыми под рукой. Она ничего не ответила. Она даже не посмотрела на меня. Элли просто зашла в ванную и закрыла дверь на щелчок. Этот звук ударил по моим нервам сильнее, чем взрывное заклятие. Я остался стоять посреди комнаты, насквозь промокший, с этим дурацким клочком бумаги в руке, чувствуя, как мой идеальный день рождения рассыпается в пыль. Я подошел к двери и прислонился к ней лбом, слыша, как зашумела вода. — Лисеночек... пожалуйста... не закрывайся от меня. Тишина в комнате после щелчка дверного замка ванной стала почти невыносимой. Я стоял посреди ковра, с которого натекла целая лужа, и сжимал в кулаке этот проклятый клочок бумаги. Мокрое фото Чжоу впивалось в ладонь, напоминая о том, как легко разрушить то, что строилось по кирпичику. Дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге возникла Гермиона. Она окинула взглядом мой полуголый вид, капающую с джинсов воду и запертую дверь ванной, из-за которой доносился оглушительный шум крана. — Поттер, ты идиот, — констатировала она без тени сомнения, подходя ближе и выхватывая размокшую бумажку из моих пальцев. — Я видела, как Элли пролетела мимо нас на лестнице. У неё был такой вид, будто она собирается трансгрессировать прямиком в Азкабан. Что это? Она взглянула на фото и нахмурилась. — Это же из старого архива по Седрику! Гарри, ты носишь это в кармане несколько лет? Ты хоть понимаешь, как это выглядит для неё? — Я забыл про неё, Гермиона! — выдохнул я, прислонившись лбом к холодному косяку. — Я просто надел эти джинсы... я... я схожу по ней по ума, ты же знаешь! Какая Чжоу? Она для меня — просто тень из прошлого! Гермиона тяжело вздохнула и подтолкнула меня к выходу. — Иди вниз. Сириус там места себе не находит. Я поговорю с ней. Но учти: Стоунверды не прощают небрежности в таких вещах. Иди, Гарри. Я попробую растопить этот лед. *От лица Элли* Я включила воду на полную мощность, чтобы этот ровный, тяжелый гул заглушил всё: его голос за дверью, скрип половиц, моё собственное бешеное сердцебиение. Я прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Перед глазами всё ещё стояло это лицо. Улыбающаяся Чжоу. В памяти всплыли коридоры Хогвартса. Я помню каждый раз, когда видела их вместе. Помню, как девчонки в гостиной шептались: «Гарри так влюблен в Чжоу, он надышаться на неё не может». Каждый такой шепот впивался в меня иголками. Я ревновала его так сильно, что мне хотелось вызвать её на дуэль прямо в Большом зале, но я только сильнее затягивала свой корсет сарказма. Я убеждала себя, что мне плевать. Но сейчас, глядя на это мокрое фото в его кармане, я почувствовала, как старая рана вскрылась. «Значит, чувства остались? — билось в голове. — Значит, все эти ночи, поцелуи, письмо отца — это просто попытка забыться? А в кармане, ближе всего к телу, он всё равно носит её?». Мне было невыносимо больно. Не из-за фотографии, а из-за того, что я впервые в жизни открылась кому-то до конца, а в ответ получила… В дверь ванной негромко, но настойчиво постучали. Это не был Гарри. Его стук я узнала бы из тысячи. — Элли, это я, Гермиона. Открой, пожалуйста. Я знаю, что ты там строишь ледяную крепость, но давай просто поговорим. Я выключила кран. Тишина оглушила. Я поднялась, вытерла лицо краем полотенца и открыла дверь. Гермиона стояла на пороге, держа в руках тот самый клочок бумаги, который Гарри, видимо, выронил. — Посмотри на это, — спокойно сказала она, протягивая мне фото. — Это вырезка из «Пророка» от декабря 1994 года. Видишь край? Он отрезан ножницами из библиотеки. Гарри помогал Сириусу собирать досье на всех, кто был связан с Седриком. Элли, он надел эти джинсы сегодня только потому, что они лежали сверху. Он дышать без тебя не может, а ты думаешь о каких-то старых газетах? Я посмотрела на размокшую бумагу. Действительно... на обороте были куски текста о Министерстве. — Он стоит там, за дверью, и, кажется, готов разнести дом, если ты не выйдешь, — добавила Гермиона с легкой улыбкой. Я взяла у неё бумажку и медленно вышла в комнату. Гарри сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Он был всё еще мокрый, лохматый и выглядел таким раздавленным, что моё сердце, которое я так старательно пыталась заморозить, окончательно оттаяло. Я подошла к нему со спины и просто полодила рууу ему на плечо. Он вздрогнул, резко обернулся, и в его глазах я увидела такой страх меня потерять, что все обиды показались глупыми. — Гарри... — прошептала я, чувствуя, как губы снова начинают подрагивать. — Больше никогда не заставляй меня вспоминать о ней. Он обхватил меня за талию и, не давая опомниться, притянул к себе, утыкаясь лицом в изгиб моей шеи. Его дыхание — горячее, рваное — обожгло кожу. Он замер именно там, в моей самой чувствитеотноф точке прямо под ухом, где пульс всегда бьется слишком часто. Я замерла, пытаясь сохранить остатки своего «командирского» достоинства, но когда он сжал меня крепче, вдыхая запах моей кожи так, будто это был последний глоток воздуха, я не выдержала. Из груди вырвался тихий, предательский стон. Я тут же прикусила губу, стараясь его скрыть, но было поздно — по телу уже разлилась эта невыносимая, тягучая слабость. Я почувствовала, как его губы дрогнули в улыбке прямо у моей кожи. Паришивец! Он лыбится! Он прекрасно слышал мой стон и теперь знал, что прощен. — Клянусь, Эл... — его голос провибрировал прямо в моей шее, заставляя меня снова вздрогнуть. — В моих мыслях только ты. Всегда только ты. Нет никаких призраков, никаких архивов. Есть только этот момент. И ты. Я почувствовала, как его рука, всё ещё влажная от ручья, собственнически скользнула по моей спине. Я запустила пальцы в его мокрые, вечно спутанные волосы и прижала его голову к себе еще сильнее. В комнате Норы снова стало слишком жарко, и на этот раз магия костра была ни при чём. Гул воды в ванной стих, оставив нас в этой звенящей, полутёмной тишине, где каждый вздох казался громом. Я стояла, вцепившись пальцами в его плечи, и чувствовала, как вся моя праведная ярость из-за той злосчастной фотографии Чжоу плавится, как воск под Адским пламенем. Этот паршивец даже не думал отстраняться! Напротив, он уткнулся носом в самую чувствительную точку на моей шее и продолжал медленно, мучительно нежно выцеловывать каждый миллиметр кожи. — Поттер... прекрати... — выдохнула я, но мой голос прозвучал так жалко и беспомощно, что я сама себя возненавидела. Я честно хотела его столкнуть. Мои ладони упёрлись в его грудь, я уже приготовилась толкнуть этого несносного гриффиндорца обратно на кровать, чтобы выписать ему штраф номер миллион за «эксплуатацию женской слабости»... но пальцы просто бессильно соскользнули по его мокрой футболке. Я не могла его остановить. Каждое прикосновение его губ отзывалось во мне такой тягучей, сладкой дрожью, что коленки превращались в кисель. Я чувствовала, как он улыбается  прямо мне в шею! Я кожей ощущала эту его наглую, победную ухмылку. Он знал, что победил. Знал, что я проиграла эту битву за свою независимость в ту самую секунду, когда он меня обнял. — Идиот… — прошептала я, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Ты используешь запрещённые приёмы капитуляции... Я запустила пальцы в его мокрые волосы, прижимая его к себе ещё сильнее, вместо того чтобы оттолкнуть. И в этот самый момент, когда мир сузился до его дыхания и аромата пергамента, дверь в комнату без стука распахнулась. — Элли, я забыла сказать, что Сириус... — голос моей подруги оборвался на полуслове. Я замерла, как пойманный на краже пикси. Гарри нехотя отстранился, его очки съехали набок, а вид был такой, будто его только что выдернули из самого прекрасного сна в жизни. Гермиона стояла на пороге, зажав рот ладонью, и её глаза округлились до размеров золотых галеонов. — О... Мерлин... — пробормотала она, медленно отступая назад. — Кажется... Сириус подождёт. И пирог тоже. Я... я просто пойду... закрою дверь... с той стороны. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я уткнулась пылающим лицом в плечо Гарри, мечтая только об одном — чтобы в Норе внезапно открылся люк прямиком в Австралию. Дверь захлопнулась с таким выразительным звуком, что я, кажется, на мгновение перестала чувствовать собственные ноги. В голове пульсировала только одна мысль: «Миона. Всё. Видела». Та самая рассудительная Грейнджер, которая теперь наверняка высчитывает в уме индекс нашей с Гарри нежности и сопоставляет его с правилами Хогвартса. Я со всей силы оттолкнула этого несносного, лохматого, пахнущего дождем и пергаментом паршивца. Мои ладони уперлись в его мокрую футболку, и на этот раз я довела дело до конца — Гарри пошатнулся и плюхнулся на край кровати, глядя на меня совершенно ошалевшими глазами. Его очки съехали на кончик носа, а на губах всё еще блуждала эта его дурацкая, победная улыбка. — Всё! — выдохнула я, лихорадочно поправляя халат и пытаясь унять дрожь в коленях. — Аудиенция окончена, Поттер! Я расхаживала по комнате, размахивая руками, а мои щеки пылали так, что я могла бы освещать подземелья Снейпа без палочки. — Никаких! Слышишь? Никаких поцнлуев до самого рождества! — я ткнула в него пальцем, на котором всё еще издевательски поблескивало кольцо его матери. — Ты официально лишен доступа к моей шее, щекам и... и всему остальному! Гермиона сейчас расскажет Рону, Рон — Сириусу, а Сириус... боги, он же закажет праздничный выпуск «Ежедневного пророка» с заголовком «Стоунверд пытается соблазнить великого Поттера ну или наоборот»! Гарри сидел на кровати, и его вид стремительно менялся с «победителя» на «побитого эльфа-домовика». — Эл, ну... Рождество?! — он жалобно протянул мою фамилию и буквально сполз с кровати на колени, по-детски цепляясь за край моего халата. — Это же через полгода! Я не выживу! Я засохну, как старый корень мандрагоры! Он смотрел на меня снизу вверх своими невыносимыми зелеными глазами, и я чувствовала, как моя решимость тает быстрее, чем лед — Прошу милач — он сложил ладони в мольбе, и в его голосе было столько поддельного (а может, и нет) отчаяния. — Всего один! Последний! Клянусь, я буду вести себя как самый скучный староста Гриффиндора до конца декабря! Ну... хотя бы в щечку? Один крошечный бонус в честь моего восемнадцатилетия? Я замерла, глядя на этого паршивца. Он умолял так артистично, что Сириус бы им гордился. Моё сердце предательски екнуло. Гарри сидел на полу, вцепившись в край моего халата, и смотрел на меня так, будто я — последний снитч в финале чемпионата мира. Его мокрые волосы смешно топорщились, а очки снова запотели от пара, но взгляд... взгляд был таким отчаянным и влюблённым, что я едва не расплылась лужицей прямо перед ним. Но Стоунверды не сдаются без боя. Тем более, когда противник так удачно подставился. Я медленно склонила голову набок, и на моих губах расплылась самая издевательская и коварная ухмылка из моего арсенала. — Рождество — это долго, Поттер. Очень долго, — протянула я, делая маленький шаг к нему, так что кончики моих тапочек коснулись его коленей. — Но раз уж ты так жалобно скулишь... Давай поторгуемся. Что ты сделаешь ради одного-единственного поцелуя?Прямо сейчас. Я видела, как он сглотнул. Его пальцы на моем халате сжались чуть крепче. — Всё что угодно, Эл! — выпалил он, и в его глазах вспыхнул такой азарт, что мне стало почти жарко. — Хочешь, я поймаю тебе сто лесных фей? Или... или я прилюдно объявлю Снейпу, что он — мой любимый учитель? Или заставлю Рона неделю чистить твои ботинки без магии? — Мелко, Гарричка, — я хихикнула, наслаждаясь своей властью. — Я хочу чего-то... грандиозного. Например, ты должен прямо сейчас, при всех на ужине, встать и сказать, что ты — мой личный «извозчик» и готов выполнять любой мой каприз до конца каникул. Без возражений! Гарри на секунду замялся, представляя лицо Сириуса и хохот близнецов, но потом решительно вскинул подбородок. — Идёт! — выдохнул он. — Я скажу это. И про извозчика, и про капризы. Только... дай мне этот аванс сейчас. Один. Маленький. Пожалуйста? Я не выдержала. Его нелепая преданность и эта готовность позориться ради меня перед всей Норой выбили последнюю опору из-под моей «ледяной» маски. Я медленно опустилась перед ним на колени, сокращая расстояние до минимума. Мои пальцы коснулись его горячих щек, и я почувствовала, как он вздрогнул. — Ладно, герой... — прошептала я ему прямо в губы. — Считай, что ты официально в рабстве. *** На кухне Норы воцарилась атмосфера, которую не смогло бы создать ни одно заклинание вечного веселья. Столы ломились от угощений, свечи в именинном пироге догорали, пуская в воздух искры, а запах шоколада окончательно перемешался с ароматом жареного бекона. Я стояла рядом с Гарри, всё ещё чувствуя на губах вкус «авансового» поцелуя, за который он только что продал свою гриффиндорскую гордость. И вот этот момент настал. Гарри, мой героический, лохматый и совершенно сумасшедший Поттер, медленно встал, отодвинув стул с таким торжественным скрипом, будто собирался объявить о капитуляции Волан-де-Морта. — Кхм! — он громко прочистил горло, привлекая внимание всей семьи. — Слушайте все! В честь моего восемнадцатилетия и... э-э... по собственной воле... Я видела, как Рон замер с открытым ртом, а Сириус подался вперёд, предвкушая величайшее шоу сезона. — Я официально заявляю, — Гарри бросил на меня быстрый, полный обожания и обречённости взгляд, — что я —личный извозчик Элизабет Стоунверд. С этого момента и до конца каникул я обязуюсь выполнять любой её каприз, носить её на руках и... признаю, что она — абсолютная королева! Секундная тишина — а потом кухня просто взорвалась. Рон подавился соком, начав икать пуще прежнего, Сириус вскочил на стул, оглушительно аплодируя и выкрикивая: «Да здравствует каблук!», а близнецы начали распевать что-то про «Поттера и его хозяйку». Я не выдержала. Я расхохоталась, запрокинув голову, и этот смех шел из самого сердца. Мне было так невероятно жо слез легко. Я смотрела на Гарри — красного как мак, но улыбающегося мне так, будто он только что совершил главный подвиг в жизни. Этот парень, которого боится весь магический мир, только что добровольно сдался мне в плен на глазах у всех. Я чувствовала себя самой любимой, самой защищенной и самой счастливой во вселенной. — Ну что, извозчик? — выдавила я сквозь смех, вытирая выступившие слезы. — Можешь начинать службу — принеси мне самый большой кусок пирога! Гарри шутливо поклонился, и я увидела, как он незаметно подмигнул мне. *** После того как мы все плотно поели я решила еще помучить своего суженого. — Гарричка.. — протянула я жалобно — У меня ноги болят… а в гостиную та-а-ак хочется… Кухня взорвалась новым приступом хохота, когда Гарри, ни секунды не колеблясь, подхватил меня на руки. Я инстинктивно обхватила его за шею, чувствуя, как шелк моего платья шуршит о его рубашку. Весь мир вокруг вращался: огни свечей, сияющие глаза Сириуса, довольное лицо Молли. Внутри меня всё просто пело от дикого восторга. Это было так глупо, так по-детски и так... по-настоящему. Моя «ледяная броня» окончательно растаяла, оставив после себя только это щемящее чувство счастья, от которого хотелось прыгать до потолка. Но стоило нам пересечь порог кухни и направиться к мягкому дивану в гостиной, как из-за стола донесся ехидный голос Рона. Этот рыжий стратег явно не собирался оставлять нас в покое. — О-о-о! — протянул он, многозначительно поигрывая бровями и глядя на то, как Гарри бережно несет меня, словно хрустальную вазу. — Гарри, друг, а это случайно не из-за того... ну... что я увидел в душе? Типо, ты теперь заглаживаешь вину за те приключения? Элли, признавайся, ты его так сильно штрафанула за просмотр твоих коленек, что он теперь твой личный эльф-домовик в очках? Я замерла, и мой хохот мгновенно сменился новой волной густого пунцового румянца. Какой у него длинный язык и извращенная фантазия! — Рон! — взвизгнула я, пряча лицо в ладонях от невыносимого смущения. — Замолчи немедленно! Никто... ничего... в душе... Гарри же, мой невозмутимый паршивец, только крепче прижал меня к себе. Я чувствовала, как его грудная клетка вибрирует от сдерживаемого смеха. Он явно наслаждался, неся меня мимо краснеющей Гермионы и подмигивающего Сириуса. — Рон, — бросил Гарри через плечо, и в его голосе слышалось такое наглое торжество, что я едва не укусила его за ухо. — Завидуй молча. У тебя извозчика нет, а у Элли — лучший в магическом мире. И да, она — королева, так что иди и ешь свой торт, пока я не вспомнил, что в той книге было написано про «назойливых друзей». Мы «приземлились» на диван у камина. Гарри не спешил выпускать меня из объятий, усадив к себе на колени.В гостиной было полутемно, и только отблески огня танцевали на его очках. — Поттер, немедленно поставь меня! — я попыталась придать голосу ту самую ледяную строгость, которая обычно заставляла первокурсников в Хогвартсе вжиматься в стены. — Аудиенция окончена, извозчик! Но Гарри только улыбался, и его пальцы на моей талии сжались чуть крепче, притягивая меня так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди. Мы начали препираться — я сыпала штрафами, он парировал какими-то нелепыми оправданиями о «технике безопасности», и в какой-то момент наш спор просто задохнулся. Его взгляд замер на моих губах, и я поняла, что проиграла. Когда он подался вперед и накрыл мои губы своими, я честно хотела возмутиться. В голове пронеслось: «Паршивец! Опять пользуется моментом!», но тело отказалось повиноваться. Этот поцелуй был со вкусом праздничного пирога и сумасшедшей нежности, которая связывала нас крепче любых заклятий. Я чувствовала, как мои руки, вместо того чтобы оттолкнуть его, сами собой запутались в его спутанных волосах. — Эй, вы там! — раздался бесцеремонный голос Рона. — Поаккуратнее, а то проглотите друг друга, и Сириусу придется вызывать бригаду из Мунго, чтобы вас расцепить! Ужин еще не закончился, а вы уже... Я вздрогнула и попыталась отстраниться, сгорая от смущения. Но Гарри... мой невозможный, наглый Поттер! Он даже не вздрогнул. Напротив, он только плотнее прижал меня к себе, углубляя поцелуй и не давая мне сбежать. Я почувствовала, как его рука, свободная от моих плеч, медленно поднялась вверх. Не разрывая нашего поцелуя, Гарри с самым невозмутимым видом показал Рону третий по счету палец , точно так же, как я сделала это с портретом Блэк. Я едва не прыснула прямо ему в губы. Рон за дверью поперхнулся воздухом и, кажется, издал какой-то нечленораздельный звук, прежде чем позорно ретироваться обратно на кухню. Я чувствовала, как его пальцы, всё еще горячие и немного дрожащие, осторожно скользнули к вороту моего платья. Мир вокруг поплыл. Я хотела возмутиться, выписать ему штраф номер миллион, оттолкнуть... но вместо этого я только сильнее закинула голову, подставляя шею под его обжигающие поцелуи. И тут я услышала этот звук. Едва уловимый щелчок. Гарри расстегнул верхнюю пуговку  на моей одежде. Внутри меня всё просто взорвалось. Это было смесью дикого, запретного восторга и парализующего смущения. Сердце заколотилось о ребра, как пойманный в силки снитч. Я чувствовала прохладу воздуха на открывшемся участке кожи и одновременно — невыносимый жар его ладони. Я была напугана этой близостью, но ещё больше я её жаждала. — Поттер... — выдохнула я, вцепляясь в его плечи, и в этот самый миг дверь в гостиную распахнулась с таким грохотом, будто по ней ударили «Бомбардой». — Так, я не понял, почему чай остывает, а виновник торжества... — голос Рона оборвался на высокой ноте. Я замерла, как пойманная на месте преступления анимаг. Гарри, этот наглый, неисправимый паршивец, даже не подумал отскочить! Он медленно, почти лениво отстранился от моей шеи, всё ещё прижимая меня к себе, и я почувствовала, как его рука всё ещё лежит на той самой пуговице. Прямо за спиной Рона в дверном проёме материализовались Сириус и Молли. У меня внутри всё просто рухнуло в пятки. Я видела, как глаза Сириуса округлились, а потом в них вспыхнуло такое мародерское торжество, что мне захотелось трансгрессировать прямиком в Антарктиду. Молли же застыла с подносом в руках, и её лицо выражало сложную гамму чувств — от материнского шока до осознания того, что её маленькие герои выросли слишком быстро. — О-о-о... — протянул Сириус, медленно доставая из кармана тот самый фотоаппарат. — Кажется, мы прервали... углубленное изучение истории Хогвартса? Гарри, парень, я вижу, ты решил не дожидаться Рождества для распаковки подарков? Я чувствовала, как лицо буквально горит. Я судорожно попыталась запахнуть воротник, но пальцы не слушались. — Мы... мы просто... — начала я, заикаясь от дикого позора. — Там... там застряла нитка! Гарри просто помогал... Голос предательски дрогнул. Я чувствовала, как лицо заливает краска — такая густая и горячая, что, кажется, от моих щек можно было прикуривать. Платье было безбожно смято, одна лямка сползла, а пальцы Гарри, которые секунду назад так уверенно и сводяще с ума возились с моим телом, теперь замерли в воздухе, словно он заправский преступник, пойманный на месте кражи. В дверях гостиной стояло трио моего личного кошмара. Рон выглядел так, будто только что проглотил целую коробку «Блевотных батончиков» — его лицо приобрело странный зеленоватый оттенок. Молли поджала губы, в её глазах читалась смесь строгости и того самого материнского укора, от которого хочется провалиться сквозь половицы прямо в подвал к упырю. И Сириус. О, этот несносный человек даже не пытался скрыть усмешку. Он облокотился о косяк, и в его взгляде так и читалось: «Ну наконец-то, Сохатый-младший, я уж думал, до Рождества вы будете только спорить». — Нитки, значит? — хмыкнул Сириус, приподняв бровь. — Судя по виду Гарри, он собирался вытягивать эту нитку зубами. — Сириус! — одернула его Молли, хотя в её голосе уже не было прежнего гнева, скорее — усталость женщины, чей дом превратился в филиал гормонального хаоса. Она глубоко вздохнула и посмотрела на нас, как на неразумных книззлов. — Приведите себя в порядок. Живо. И возвращайтесь к столу. Мы сделаем вид, что ничего не произошло... пока что. Обсудим это позже. Она развернулась, буквально выталкивая Рона из комнаты за плечи. Рон что-то невнятно пробурчал про то, что «теперь он не сможет спокойно смотреть на этот диван», и они исчезли в коридоре. Как только шаги стихли, я с силой толкнула Гарри в плечо. — Придурок! Поттер, ты невыносимый идиот! — прошипела я, лихорадочно поправляя платье. — Я же говорила, что нас услышат! — А мне показалось ты наслаждалась, лисеночек, — невозмутимо отозвался он, хотя его глаза всё еще опасно блестели, а дыхание оставалось сбитым. Он протянул руку, чтобы помочь мне, но я отпихнула его ладонь. — Напомню, ты мой раб до декабря! Так вот, моё первое желание на сегодня: молчи и не смей на меня смотреть так, будто это я тебя на диван повалила! Я пулей вылетела из гостиной, стараясь унять дрожь в коленях. Сердце колотилось о рёбра, как бешеный снитч. Почему я так злюсь? На него? Или на то, что мне... чертовски не хотелось, чтобы нас прерывали? Через пять минут мы уже сидели за столом. Атмосфера была густой, хоть ножом режь. Артур что-то увлеченно рассказывал о штепселях, Сириус подмигивал мне каждые две минуты, а я старалась сосредоточиться на своей тарелке с пирогом, будто это самое интересное, что я видела в жизни. И тут я почувствовала это. Под столом теплая ладонь Гарри мягко легла мне на колено. Я вздрогнула, едва не выронив вилку. Он не сжимал, не тянул — он просто медленно, почти невесомо вел пальцами вверх по ткани, едва касаясь кожи. «Прекрати», — мысленно приказала я ему. Но тело решило иначе. Внизу живота предательски потянуло, а по спине пробежала волна такого жара, что я едва не охнула. Мой пульс снова подскочил. Что со мной происходит? Почему я так реагирую на этого очкастого наглеца? Я искоса взглянула на него. Гарри с абсолютно невинным видом слушал мистера Уизли, даже кивал в нужных местах. Но его рука... О Мерлин, он продолжал эти пытки, чуть сильнее надавливая ладонью, дразня, напоминая о том, что случилось в гостиной. Я ковыряла пирог, чувствуя себя самой последней предательницей собственных принципов. Стоило мне только подумать, какой он раздражающий, как этот «идиот» делал одно движение — и я превращалась в лужицу. «Погоди у меня, Поттер, — подумала я, стараясь скрыть вспыхнувшее возбуждение за гневным вздохом. — До Рождества еще долго. И я придумаю, как тебе за это отомстить. Но сначала... просто не убирай руку». Гарри продолжал свою негласную пытку, а я изо всех сил старалась не выдать себя. Моя вилка скрежетала по тарелке так громко, что, казалось, перекрывала голос мистера Уизли, вещающего о преимуществах магловских пылесосов. — Элли, дорогая, тебе не нравится пирог? Ты его буквально на атомы расщепила, — мягко заметила Молли, проходя мимо с чайником. — О, нет-нет, Молли, всё просто чудесно! — выпалила я слишком быстро и слишком звонко. Я рискнула поднять глаза и тут же наткнулась на два пронзительных взгляда напротив. Джинни и Гермиона. Они сидели плечом к плечу и, прикрываясь кружками с чаем, буквально давились от смеха. Джинни выразительно посмотрела на Гарри, потом на меня, а затем многозначительно опустила взгляд под стол. Гермиона же, эта святая невинность, едва сдерживала хихиканье, уткнувшись носом в плечо подруги. «Они всё знают», — пронеслось в голове. Мои щеки, которые только начали остывать, вспыхнули с новой силой. Я незаметно вытащила руку из-под стола и, дождавшись, пока Молли отвернется, показала девчонкам кулак.  «Заткнитесь, или я прокляну ваши подушки!» — попыталась я передать телепатически. Но на них это не подействовало. Джинни лишь поиграла бровями, а Гарри… этот негодяй даже не дрогнул! Его пальцы теперь медленно очерчивали круги на моей коленке, поднимаясь чуть выше, к самому краю подола. Я почувствовала, как дыхание сперло.  «Лисенок, ты слишком напряжена», — прозвучал в моей голове его бархатный голос, хотя в реальности он молчал. Он знал, как я ненавижу это прозвище, и как на самом деле таю от него. Мой «раб» явно перегибал палку. Я чувствовала вибрацию в кармане платья — мой телефон, подарок, который я вручила ему на день рождения, надеясь, что он хоть так будет на связи. Я знала, что он там что-то нахимичил с контактами, но сейчас мне было не до этого. Я была занята тем, что пыталась не застонать в голос от его прикосновений. «Идиот. Очкастый, наглый шрам!» — костерила я его про себя, чувствуя, как по телу разливается вязкая, сладкая истома. Почему я не сброшу его руку? Потому что я, Элизабет Стоунверд, кажется, окончательно проиграла эту войну. Я бросила на него яростный взгляд, но Гарри лишь слегка повернул голову. — Лисенок, передашь мне соус? — прошептал он так тихо, что слышала только я, но в его глазах плясали черти. Я схватила соусницу так, будто хотела ею запустить в него, но вместо этого с силой поставила её перед ним. — Держи, Поттер, — процедила я, вкладывая в его фамилию всё своё возмущение и желание одновременно. Если бы он только знал, как он подписан у меня в контактах. «Шлюха на час». И прямо сейчас этот «раб» отрабатывал свой статус на все сто процентов, доводя меня до белого каления прямо под носом у Молли Уизли. Как только Молли объявила, что на сегодня с чаем покончено, я попыталась испариться быстрее, чем Гарри ловит снитч. Но не тут-то было. Не успела я дойти до лестницы, как две тени — рыжая и каштановая — возникли по бокам, словно дементоры, учуявшие радость. Только эти «дементоры» не высасывали душу, а собирались вытрясти из меня всё грязное белье. — О нет, Стоунверд, ты никуда не уйдешь, — пропела Джинни, хватая меня под локоть. — Нам нужно обсудить… кхм… технику завязывания ниток, — добавила Гермиона с таким серьезным лицом, что мне захотелось удариться головой о перила. Они буквально затащили меня в комнату и захлопнули дверь. Я плюхнулась на кровать, чувствуя, как лицо снова превращается в спелый помидор. — Итак, — Джинни скрестила руки на груди, хитро прищурившись. — Рассказывай. На каком моменте вас застукали? Гарри уже добрался до… стратегически важных объектов? — Джинни! — я закрыла лицо подушкой и издала приглушенный стон. — Там ничего не было! Мы просто… он просто… — Просто расстегивал тебе платье зубами, как предположил Сириус? — Гермиона присела на край кровати, и я увидела, что её глаза так и искрятся от смеха. — Элли, мы же видели его лицо за столом. Он выглядел как кот, который не только съел сметану, но и приватизировал весь молочный завод. — Он идиот! — я отбросила подушку, чувствуя, как внутри всё клокочет от смеси возмущения и того самого странного тепла. — Он мой раб! Он должен выполнять мои приказы, а не лапать меня под столом на глазах у Молли! — Подожди, — Джинни замерла, потянувшись к моему телефону, который лежал на тумбочке. — Лапал под столом? Прямо при маме? О-о-о, Поттер переходит в наступление. А ну-ка, покажи, как ты его записала? Я не успела среагировать. Джинни ловко схватила мобильник и нажала на кнопку разблокировки. Секунда тишины. А потом комната взорвалась от хохота. — «Шлюха на час»?! — взвизгнула Джинни, сползая на пол. — Элли, ты серьезно?! Избранный, национальный герой… и «шлюх@ на час» с огоньком?! — Это… это временно! — я попыталась выхватить телефон, но Гермиона уже вовсю рассматривала экран, вытирая слезы от смеха. — И сердечко в конце… как это трогательно, — выдавила Гермиона сквозь икоту. — А ты знаешь, как он тебя записал? Я видела мельком, когда ему Рон звонил. Проверял телефон Я замерла. В груди что-то предательски екнуло. — И как? — буркнула я, стараясь выглядеть безразличной. — Наверняка «Кровожадная фурия» или «Моя головная боль». — «Лисеночек❤️», — выдохнула Джинни, всё еще похихикивая. — Причем с сердечком, которое пульсирует. Элли, ты понимаешь, что ты пропала? Ты можешь называть его как угодно, заставлять его чистить свои мантии, но этот «идиот» влюблен в тебя по самые уши своего шрама. Я почувствовала, как по телу прошла волна жара. Лисеночек. Этот невыносимый, наглый, великолепный придурок. Я представила, как он подписывал мой контакт, наверняка глупо улыбаясь. — Ну и пусть, — я скрестила ноги, пытаясь вернуть себе боевой вид. — До 9 августа еще неделя. А до Рождества — вечность. Я из него все жилы вытяну. — Ага, — подмигнула Джинни, направляясь к выходу. — Только не забудь застегнуть платье, когда в следующий раз пойдешь «вытягивать жилы». А то вдруг Сириус решит прийти на помощь со своими нитками! Когда они ушли, я осталась одна в тишине, глядя на экран телефона. Палец завис над контактом «Шлюха на час❤️🔥». Но тут я внезапно вспомнила что мы с ним в одной комнате. Я услышала шаги резко встала и с грохотом провернула ключ в замочной скважине. Звук получился на редкость удовлетворяющим — четкий, финальный, как приговор Визенгамота. — Элли? — раздался по ту сторону двери приглушенный, подозрительно мягкий голос. — Лисенок, ты что, серьезно? — Серьезнее некуда, Поттер! — рявкнула я, стягивая злосчастное платье и швыряя его на стул. — В этой комнате сегодня спит только приличная девушка и её уязвленное самолюбие. Ты спишь… ну, не знаю. В коридоре. На коврике. Ты же мой раб? Считай это приказом: охраняй мой сон от садовых гномов. — Но там холодно! И, кажется, упырь в подвале начал распевать серенады, — в голосе Гарри послышались смешинки. — К тому же, ты же знаешь, что Сириус увидит меня в коридоре и решит, что я проиграл дуэль за право зайти в спальню. Моя репутация Поттера будет разрушена. Я фыркнула, натягивая уютную пижаму с короткими шортами (черт, зачем я выбрала именно эту, самую короткую?). — Твоя репутация разрушилась в тот момент, когда ты решил ращдевать меня на глазах у Молли Уизли! У меня до сих пор перед глазами лицо Рона — он выглядел так, будто увидел Волан-де-Морта в розовой пачке! За дверью воцарилась тишина. Я уже решила, что победила, и грациозно (как мне казалось) плюхнулась на кровать. Но тут в замочную скважину просунулся кончик волшебной палочки. — Даже не думай об «Алохоморе», Гарри Джеймс Поттер! — закричала я, вскакивая. — Я наложила на дверь запирающее заклинание из книги Гермионы. Оно реагирует на мужскую магию как на нападение соплохвоста! — Ладно, ладно, сдаюсь, — вздохнул он. Я буквально чувствовала, как он прислонился лбом к косяку. — Но Лисенок… мой телефон у тебя. Я замерла. Точно. Телефон. — И что? — осторожно спросила я. — И то, что мне пришло уведомление. «Ваш господин желает получить вечерний массаж пяток». Это ты отправила? Я покраснела так, что, кажется, волосы начали дымиться. — Это… это был автоответчик! Ошибка сети! Магловские технологии, Гарри, они такие нестабильные! — Элли, — его голос стал низким, вибрирующим, отчего у меня по позвоночнику пробежал табун мурашек. — Открой дверь. Я обещаю вести себя как образцовый раб. Никаких рук под столом. Только… над одеялом. Я прикусила губу. Мой внутренний голос кричал: «Не открывай, он же манипулятор в очках!», но тело уже предательски потянулось к замку.«Боже, Элли, ты слабачка», — констатировала я, медленно поворачивая ключ. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я увидела его растрепанную макушку и этот невыносимый взгляд. Гарри стоял, прислонившись к стене, с самым невинным видом, на который был способен человек, только что пытавшийся взломать твою спальню. — Ну? — я скрестила руки на груди, стараясь не смотреть на то, как его футболка обтягивает плечи. — И где мой массаж, раб? — Прямо здесь, — он шагнул в комнату, и я поняла, что запереть дверь было отличной идеей… но остаться с ним внутри — еще лучше. Гарри проскользнул в комнату, и я уже собиралась выдать ему едкий комментарий по поводу его манер, как вдруг из коридора донесся отчетливый шепот. Мы оба замерли, как парализованные петрификусом. — Тсс! — я приложила палец к губам и потянула Гарри за край футболки ближе к двери. Снаружи, прямо на лестничной площадке, послышались шаги и приглушенный смех. Сириус. И, судя по спокойному тону, Римус. — Нет, ты видел лицо Молли? — хихикнул Сириус. — Она выглядела так, будто Гарри не платье расстегивал, а пытался взорвать Министерство магии с помощью вилки. — Сириус, потише, — мягко укорил его Римус, хотя в его голосе явно слышалась улыбка. — Они же взрослые люди. Почти. Элли скоро восемнадцать. — Да дело не в возрасте, Лунатик! — Сириус, судя по звуку, облокотился на дверь нашей комнаты (я почувствовала, как дерево слегка прогнулось, и Гарри вздрогнул рядом со мной). — Ты посмотри на них. Это же дежавю. Чистой воды 1977 год. Джеймс точно так же носился за Лили, а она строила из себя неприступную крепость и обещала превратить его в табуретку за каждый неверный взгляд. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Сравнение с родителями Гарри всегда было для него особенным, но слышать это сейчас... — Элли — вылитая Лили в гневе, — продолжал Сириус, явно наслаждаясь моментом. — Та же боевая натура, тот же острый язык. А Гарри? Он же смотрит на неё точно так же, как Сохатый: вроде и «раб» по контракту, а на самом деле — готов весь мир к её ногам бросить, лишь бы она разок улыбнулась, а не кулак показывала. — Они стоят друг друга, — согласился Римус. — Такое же взрывное сочетание. Помнишь, как Лили запустила в Джеймса «Оглохни», когда он попытался поцеловать её у озера? — О, да! А через неделю они уже сидели в обнимку в библиотеке, — вздохнул Сириус с какой-то светлой грустью. — Джеймс бы сейчас лопнул от гордости... и, вероятно, подсказал бы ему пару заклинаний для расстегивания молний, которые работают тише. За дверью послышались удаляющиеся шаги и тихий смех. Я стояла, не смея пошевелиться. В комнате повисла такая густая тишина, что было слышно, как тикают часы на тумбочке. Я медленно повернула голову к Гарри. Он смотрел на меня в упор. В темноте его глаза за линзами очков казались огромными и какими-то запредельно нежными. — Значит,?— прошептала я, чувствуя, как вся моя боевая спесь испаряется, оставляя только странную уязвимость. — Я похожа на твою маму, когда злюсь? Гарри сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. Его рука осторожно легла на мою талию — на этот раз без всяких шуток и «рабских» обязательств. — Сириус ошибается только в одном, — тихо сказал он, обжигая моё ухо дыханием. — Я не жду, когда ты перестанешь показывать кулаки. Мне нравится, что ты такая. Но когда ты краснеешь после моих поцелуев... это мой самый любимый вид магии. Я хотела сказать что-то колкое. Но несмогла. Чертовая влюбленная дура — Поттер, ты невыносим, — пробормотала я в его футболку. — И если ты расскажешь кому-нибудь, что я сейчас не злюсь, я тебя придушу. — Слушаюсь, госпожа, — хмыкнул он, и я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. *** Девятое августа началось не с пения птиц, а с того, что солнечный луч беспардонно ткнул меня в глаз. Я потянулась, чувствуя непривычную мягкость кровати, и тут же вспомнила: мне восемнадцать. Гарри спал на краю кровати, запутавшись в одеяле так, будто сражался с ним всю ночь. Его очки съехали на кончик носа, а волосы… ну, там совиное гнездо позавидовало бы. — Подъем, раб! — я с размаху опустила на него подушку. — Солнце взошло, твоя госпожа стала на год старше и в десять раз требовательнее! Гарри подскочил, судорожно пытаясь поправить очки. — Элли? С днем… — он зевнул так широко, что я едва не засунула ему в рот край одеяла. — С днем рождения. Ты всегда такая шумная в пять утра? — Сейчас восемь, Поттер. И это твой первый рабочий день в моем новом статусе, — я сложила руки на груди, стараясь не улыбаться, глядя на его заспанное лицо. — Помнишь, Сириус сказал, что я вылитая Лили в гневе? Так вот, я решила соответствовать. Твое первое задание как моего законного раба: ты спускаешься вниз и приносишь мне завтрак. Но! Я хитро прищурилась. — Ты должен сделать это так, чтобы Молли не заподозрила, что ты подкаблучник, Сириус не начал ржать на весь дом, а Рон не подавился беконом. И самое главное — ты должен пронести поднос мимо близнецов, которые, я уверена, уже расставили ловушки по всему коридору. Гарри протер глаза и посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом. — То есть ты хочешь, чтобы я совершил подвиг уровня Турнира Трех Волшебников ради чашки чая и тоста? — Именно. И если на подносе не будет тех самых черничных маффинов, которые Молли пекла вчера… — я выразительно потянулась за палочкой. — Я превращу твой телефон в поющую жабу. И поверь, она будет петь серенады только голосом Амбридж. Поттер вздрогнул. Угроза сработала. — Ты жестокая женщина, Стоунверд. Чистое зло в пижаме с короткими шортами. Он нехотя сполз с кровати, натянул футболку (наизнанку, но я решила не подсказывать) и направился к двери. — Если я не вернусь через десять минут, считай меня павшим в битве за маффины. Я осталась ждать, довольно раскинувшись на подушках. Из коридора донеслись первые звуки: подозрительный хлопок (похоже на «Навозную бомбу»), возмущенный крик Рона: «Гарри, какого черта ты крадешь мой бекон?!» и громкий хохот Сириуса. Через семь минут дверь распахнулась. Гарри ввалился в комнату, балансируя подносом на одной руке. Его вид был… эпичным. На плече красовалось розовое пятно (явно работа Фреда и Джорджа), а в волосах застряло несколько конфетти. — Ваша добыча, — выдохнул он, торжественно водружая поднос мне на колени. — Маффины спасены. Рон обезврежен. Близнецы пытались всучить мне «Забастовочные батончики» под видом витаминов, но я сказал, что если я отравлюсь, ты придешь за ними лично. Они сразу побледнели. Я посмотрела на поднос: горячий чай, те самые маффины и маленькая садовая роза, которую он явно сорвал по пути, рискуя быть покусанным гномами. — Неплохо, Поттер, — я откусила кусок маффина, чувствуя себя абсолютно счастливой. — Может, я даже не буду переименовывать тебя в телефоне в ближайший час. Гарри присел на край кровати, наблюдая за мной. Его взгляд стал тем самым — тихим и глубоким, от которого у меня перехватывало дыхание. — С днем рождения, милая, — тихо сказал он, и на этот раз в его голосе не было ни капли сарказма. — Ты невыносима, но я бы не променял это «рабство» ни на какую свободу в мире. Я замерла с маффином в руке. Черт. Опять он это делает. Выбивает почву из-под ног одной фразой. Праздничное утро в «Норе» официально перестало быть ленивым в ту секунду, когда в комнату беспардонно ввалился Живоглот, к хвосту которого был привязан ярко-розовый конверт. Гарри, сонный и взлохмаченный, едва успел подхватить поднос с чаем, чтобы кот не снес его на пути к моей кровати. — Ого, кажется, почта пришла быстрее, чем я успел доесть твой бекон, — хмыкнул он, перехватывая конверт. — Элли, это тебе. И судя по почерку — это проделки близнецов в соавторстве с Гермионой. Я выхватила письмо. Внутри была записка, написанная прытко пишущим пером: «С восемнадцатилетием, Элличка! Чтобы получить свои подарки и право на праздничный ужин, ты должна доказать, что твои мозги не расплавились от любви к Поттеру. Квест начинается! Твоя первая подсказка: ТАМ, ГДЕ КРУТИТСЯ ТО, ЧТО МАГЛЫ СЧИТАЮТ МАГИЕЙ, НО АРТУР — ВЫСШИМ ИСКУССТВОМ». — Стиральная машина в сарае! — выдохнула я, вскакивая с кровати. — Поттер, за мной! Ты мой раб, значит, будешь моим ездовым животным, если я устану бегать. — Слушаюсь, госпожа именинница, — Гарри картинно поклонился, но в его глазах плясали те самые чертенята, от которых у меня потеплели ладони. Мы выскочили из комнаты. В коридоре было подозрительно тихо, только из кухни доносилось хихиканье Джинни. В сарае Артура, среди кучи шестеренок и странных проводов, мы нашли вторую записку, приклеенную к старой микроволновке. — «Ищи там, где Сириус прячет свои лучшие воспоминания и худшие заначки», — прочитал Гарри через моё плечо. Его грудь коснулась моей спины, и я на секунду забыла, как дышать. — Это чердак. Старый сундук Блэков. — Ты слишком много знаешь о его заначках, Поттер, — я обернулась, оказавшись в опасной близости от его лица. — Это подозрительно. — Я просто внимательный, — прошептал он, и его рука как бы случайно скользнула по моей талии, притягивая чуть ближе. — Ну что, на чердак? Или застрянем здесь среди магловских артефактов? Я почувствовала, как внутри всё сладко сжалось. — Квест, Гарри! Подарки сами себя не найдут! — я легонько щелкнула его по носу и бросилась к лестнице. На чердаке нас ждал сюрприз. Упырь сегодня подозрительно молчал, зато на сундуке лежал сверток, который… шевелился. — О нет, только не кусачая книга, — пробормотала я. Но внутри оказался не монстр, а невероятной красоты шелковое платье красного цвета (явно выбор Джинни) и записка:  «Последний этап. Сад. Гномий полигон. Иди туда, где Избранный впервые признал, что он — полный идиот перед лицом красоты». Я замерла, глядя на Гарри. — Это про то место у пруда? Гарри густо покраснел, потирая затылок. — Я надеялся, ты забыла этот позорный эпизод моей биографии. — Такое не забывается, — я подошла к нему вплотную, чувствуя, как адреналин от квеста смешивается с чем-то более горячим. — Пошли, раб. Посмотрим, что они там спрятали. Мы выбежали в сад. У пруда стоял огромный шатер, украшенный живыми феями, которые светились золотистым светом. Вся семья Уизли, Сириус, Римус и Гермиона выскочили из засады с криками: «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!» Но прежде чем я успела что-то ответить, Гарри аккуратно отвел меня в сторону, за кусты раскидистой гортензии. — Квест почти окончен, — тихо сказал он, доставая из кармана маленькую коробочку. — Но главный трофей не там, в шатре. Он открыл её. Там лежала тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде маленького лисьего хвостика, кончик которого был усыпан крошечными бриллиантами. — Поттер… — я сглотнула ком в горле. — Ты… ты просто невыносимый. Дай сюда. Я повернулась спиной, приподнимая волосы, и почувствовала его прохладные пальцы на своей шее. Он застегнул замок, и на секунду его губы коснулись чувствительного места за моим ухом. — С восемнадцатилетием, Лисенок, — выдохнул он. Я развернулась и, наплевав на то, что за кустами нас может подслушивать вся «Нора» (а они точно подслушивали!), впилась в его губы поцелуем, в который вложила всё: и злость за утренний поднос, и благодарность за подарок, и ту сумасшедшую любовь, которую я так долго пыталась скрыть за спорами.