Часть 102

*От лица Элли* Корзина с карамелью приятно оттягивала руку Гарри, пока мы крались по темным переходам замка, прижавшись друг к другу под мантией-невидимкой. После всего этого безумия с Чжоу и сладкого триумфа в «Сладком королевстве» я должна была чувствовать себя на седьмом небе. Гарри то и дело наклонялся к моему уху, шепча очередную глупость о том, как я «грозно» выглядела, когда бокал с пивом полетел на мантию Чанг. Мы выбрались на одну из самых высоких башен Хогвартса — ту, что почти всегда пустовала. Ночной воздух был холодным, пробирающим до костей, но рядом с Гарри мне всегда было жарко. Он расстелил мантию на камнях, и мы уселись, прислонившись к зубчатой стене. Перед нами открывался вид на запретный лес и озеро, мерцающее под луной. — Ну что, Лисёнок, пикник под звездами? — Гарри улыбнулся, доставая из корзины огромную плитку карамельного шоколада. Я попыталась улыбнуться в ответ, потянулась за лакомством, но вдруг... пальцы онемели. В груди будто провернули ледяной кинжал. В одну секунду вкус карамели во рту стал горьким, а смех Гарри — каким-то далеким, будто он кричал мне с другого берега океана. — Элли? Ты чего? — Гарри мгновенно посерьезнел, заметив, как я замерла с протянутой рукой. Я обхватила себя плечами, чувствуя, как по спине пробежал настоящий мороз. Это не было страхом перед Снейпом или Филчем. Это было предчувствие. Древнее, черное, оно шептало мне, что за этой идиллической картинкой, за этими звездами и сладостями прячется что-то чудовищное Я посмотрела на Гарри. В лунном свете его шрам казался четче, чем обычно. И вдруг мне стало невыносимо страшно — не за себя, а за него. Будто кто-то невидимый уже занес над ним руку, и всё наше счастье — лишь короткая передышка перед казнью. — Гарри... — мой голос прозвучал надломленно. — У тебя... шрам не болит? — Нет, всё тихо, — он нахмурился, придвигаясь ближе и накрывая мою ледяную ладонь своей горячей рукой. — Элли, ты вся дрожишь. Что случилось? Я не могла объяснить. Как сказать парню, который только что скупил для тебя полмагазина, что я чувствую смерть? Что карамель пахнет гарью, а в тенях башни мне мерещатся не привидения, а те, кого мы так отчаянно пытаемся забыть. — Мне кажется... что-то очень плохое произойдет, Гарри, — прошептала я, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь согреться о его Я прижалась к Гарри так сильно, что чувствовала каждый удар его сердца — ровный, сильный, успокаивающий. Но внутри меня всё равно выла сирена. Это не было похоже на обычный страх, это было предчувствие, которое пускало корни в самый позвоночник. Ледяное, липкое осознание того, что наше счастье — это фарфоровая ваза, занесенная над каменным полом. Рано или поздно кто-то раздастся звонкий хруст. — Элли, эй... посмотри на меня, — Гарри обхватил моё лицо ладонями. Его кожа была такой горячей, такой живой. — Ты бледная как привидение. Что ты почувствовала? Смертофалда? Дементоров? Я покачала головой, сглатывая горький ком. — Нет. Никого из них. Просто... — я замолчала, пытаясь подобрать слова. — Ты когда-нибудь чувствовал, как затихает всё вокруг перед самой страшной бурей? Когда птицы перестают петь, а воздух становится таким тяжелым, что его трудно вдыхать? Гарри нахмурился, его взгляд стал серьезным. Он знал это чувство лучше, чем кто-либо другой. — Чувствовал. Но сейчас всё тихо, лисёнок. Волан-де-Морт затаился, в замке безопасно... — Не сейчас, Гарри, — перебила я его, и мой голос дрогнул. — Не сегодня. Но это случится. Что-то очень нехорошее... оно уже в пути. Оно идет за нами, медленно, смакуя каждый наш счастливый миг. Гарри притянул меня к себе, укрывая полой своей куртки и мантией-невидимкой. Он не стал смеяться над моими словами или называть это глупостями. Он просто держал меня, становясь моей единственной точкой опоры в этом внезапно потемневшем мире. — Значит, мы будем ценить каждую секунду, — прошептал он мне в висок. — Слышишь? Если буря придет — пусть. Но до этого момента я не дам тебе повода грустить. Ешь свою карамель, Стоунверд. Это приказ Избранного. Я заставила себя кивнуть. Карамель всё еще казалась на вкус как пепел, но тепло Гарри постепенно вытесняло холод из моих костей. Предчувствие не ушло, оно просто свернулось клубком где-то в глубине души, затаилось, как ядовитая змея. Я знала: наступит день, когда небо над Хогвартсом почернеет по-настоящему. Но не сегодня. Сегодня у нас была корзина сладостей, звездное небо и тишина, которую мы так отчаянно пытались сохранить. Мне нужно было замолчать. Не только снаружи, но и внутри. Нужно было вытеснить этот липкий ужас чем-то более мощным, более живым. Чем-то, что заставит кровь снова бежать по венам, а не стыть в них. Я резко отбросила в сторону недоеденную плитку шоколада. Она с тихим стуком упала на камни башни, но мне было плевать. Я повернулась к Гарри, вцепившись пальцами в ворот его куртки и притягивая его к себе так близко, что наши носы столкнулись. — Хватит, Поттер, — выдохнула я, и мой голос прозвучал почти надломленно, но требовательно. — Хватит смотреть на меня так, будто я умираю. — Элли, я просто… — начал он, но я не дала ему закончить — Заставь меня забыть, — я почти приказала это, глядя ему прямо в глаза, в которых отражались холодные звезды. — Заставь меня чувствовать только тебя. Прямо сейчас. Мне плевать на бурю, мне плевать на то, что будет потом. Отвлеки меня так, как умеешь только ты. Я знала, что это звучит отчаянно. Я знала, что я снова «требую», как капризная девчонка, но это был мой единственный способ выжить в эту минуту. Гарри замер всего на секунду. Я видела, как в его взгляде тревога мгновенно сгорела, уступая место тому самому темному, глубокому пламени, которое он так старательно пытался подавить после вчерашнего. Он понял. Он всегда понимал меня без лишних слов. Его ладонь, горячая и надежная, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад. — Как пожелаешь, лисёночек, — прошептал он, и в его голосе снова появилась та опасная хрипотца. Он впился в мои губы так жадно, будто сам пытался выпить мой страх. Это не был нежный поцелуй утешения. Это был захват, столкновение, спасательный круг. Я застонала ему в губы, отвечая с той же неистовой силой, впиваясь ногтями в его плечи через ткань куртки. Карамельный вкус на губах смешался с привкусом осени и адреналина. Холод отступил. Ледяной кинжал в груди начал таять под напором его жара. Когда его язык коснулся моего, я почувствовала, как мир вокруг башни просто перестал существовать. Был только Гарри, его сильные руки, прижимающие меня к холодному камню стены, и его дыхание, которое стало моим единственным кислородом. — Больше… — прохрипела я, когда он на секунду отстранился, чтобы поцеловать мою челюсть и спуститься к шее. — Не останавливайся, Гарри. Пожалуйста. Я чувствовала, как его рука медленно скользит под мою мантию, и на этот раз я сама подалась навстречу его ласке, умоляя своим телом сжечь всё то плохое, что пыталось пробраться в мои мысли. Буря, бушевавшая внутри меня, внезапно достигла своего пика и надломилась. Стоило Гарри коснуться губами моей шеи, как из моей груди вырвался не стон страсти, а судорожный, рваный всхлип. Всё напряжение этих дней, липкий страх из прошлого и то ледяное предчувствие, что только что сжимало мне горло, хлынуло наружу горячими слезами. Я уткнулась лицом в его плечо, содрогаясь от рыданий. Мои пальцы, до этого судорожно вцепившиеся в его куртку, теперь просто бессильно сжимали ткань. Гарри не отстранился. Он не произнес ни слова, не стал спрашивать «почему» или просить меня успокоиться. Он просто… был. Его руки, ещё секунду назад полные жара и требования, мгновенно стали самой надежной колыбелью в мире. Он мягко обхватил меня, усаживая к себе на колени, и накрыл нас обоих серебристой тканью мантии-невидимки, отсекая холодный ветер башни. Его подбородок уютно устроился на моей макушке, а ладонь начала медленно, почти гипнотически водить по моей спине — вверх и вниз, вверх и вниз. Это движение было таким ритмичным, таким уверенным, что мой пульс постепенно начал подстраиваться под него. Я чувствовала, как тепло его тела просачивается сквозь мою одежду, согревая не кожу, а саму душу. Рядом с ним этот бесконечный холод, который я носила в себе с самого рождения, наконец-то начал отступать. В кольце его рук я чувствовала себя так, будто находилась внутри самого мощного заклинания «Протего». Будто никакое зло в мире — не сможет пробиться сквозь эту живую броню. Гарри прижался щекой к моему виску, и я слышала его ровное, глубокое дыхание. Он просто дышал за нас обоих, пока я снова училась это делать. Он осторожно взял мою ладонь и прижал её к своей груди. Под моими пальцами мерно билось его сердце. Сильное. Настоящее. Только моё. Это было лучше любых клятв. Его пальцы переплелись с моими, крепко сжимая их, давая понять: он не отпустит. Никогда. Я затихла, чувствуя, как внутри воцаряется странная, звенящая пустота — чистая, как лист пергамента. Предчувствие не исчезло совсем, но оно стало маленьким и далеким, неспособным причинить вред, пока Гарри держит меня так крепко. Я закрыла глаза, впитывая запах его куртки, пороха и карамели, и впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Здесь, под мантией, на вершине башни, мир был идеальным. Безопасность. Вот как это называлось. Не отсутствие опасности, а присутствие того, кто разделит её с тобой. — Теперь тише, лисёнок… — услышала я его едва различимый шепот в своих волосах. — Просто спи. И я уснула. Самым спокойным сном в своей жизни. *** Утро ворвалось в спальню Гриффиндора ярким солнечным лучом, который бесцеремонно заплясал на моих веках. Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Мягкое одеяло, запах чистого постельного белья и… тишина. Я повернула голову к тумбочке и замерла. Рядом с моей книжкой стояли два цветка. Простая, белоснежная ромашка (мой любимы цветок) и изящная, сияющая чистотой лилия. От них исходил тонкий, едва уловимый аромат свежести и росы. Мои пальцы дрогнули, когда я коснулась нежного лепестка лилии. Это был не просто цветок. Это был символ. Лили Поттер. Гарри никогда не говорил об этом прямо, но я знала, как много для него значит это имя. Оставить этот цветок для меня было всё равно что доверить мне частичку своей души, своей самой сокровенной памяти о матери. И тут меня накрыло. Но не нежностью, а жгучим, ядовитым чувством вины. В памяти вспыхнули вчерашние рыдания на башне. Мои всхлипы, мои жалобы на предчувствия… В голове зазвучал холодный, сухой голос отца:  «Слезы — это клеймо слабаков, Элизабет. Стоунверды не плачут, они стискивают зубы и бьют в ответ. Твоя слабость — это твой позор». Я резко села в кровати, сжимая одеяло. Какого черта я себе позволила? Я рыдала на плече у парня, который потерял родителей, когда едва научился ходить. У Гарри нет никого, кто прислал бы ему хотя бы гневное письмо или пожелал смерти. Его родители — лишь тени в зеркале Еиналеж и портреты. А у меня? У меня есть родители. Да, они жестокие. Да, они отправили меня в ад к дядюшке и, кажется, искренне ненавидят сам факт моего существования. Но они живы. У меня есть дом, в который я могу вернуться (Скорее сдохну чем вернусь), пусть даже он похож на тюрьму. У меня есть выбор. «Ты эгоистичная дрянь, Элли», — прошипела я сама себе, чувствуя, как внутри закипает злость на собственную беспомощность. Как я могла так распуститься перед ним? Перед человеком, на плечах которого лежит судьба всего магического мира? Он должен сражаться с Волан-де-Мортом, а вместо этого он полночи баюкал меня, как побитого щенка, вытирая мои сопли. Я схватила лилию, вдыхая её аромат, и слезы снова подступили к глазам, но на этот раз я их подавила. Жестко. Горько. — Хватит, — прошептала я в пустоту спальни. — Больше никакой слабости. Я быстро вскочила с кровати и начала одеваться. Спускаясь по винтовой лестнице в гостиную, я на ходу застегивала мантию, а в голове вертелся резонный вопрос: а где, собственно, моя подружка? Мы ведь живем в одной комнате. По идее, я должна была проснуться под её приглушенное бормотание над учебником по Нумерологии или звук переворачиваемых страниц. Но кровать Гермионы была идеально заправлена, и в комнате стояла такая тишина, будто там никто и не ночевал.«У Рона?» — промелькнула догадка. Эти двое всё лето ходили вокруг да около, и я была уверена, что наша Мионочка уже давно нашла дорогу в мужскую спальню. Интересно, Гарри в курсе? Наверняка знает, они же в одной комнате спят. И если он мне об этом не сказал, пока я вчера изливала душу, значит, этот очкарик снова что-то скрывает. «Ну погоди, Поттер, — подумала я с мимолетной ухмылкой. — Если ты покрываешь этих голубков, пока я тут мучаюсь совестью, тебе точно прилетит. Но сначала…» Я вошла в гостиную. Гарри сидел в том же кресле у камина, где вчера оставил меня. Он выглядел немного помятым — видимо, тоже толком не спал, — и его взгляд мгновенно метнулся к лестнице, когда я появилась. В этих глазах за очками было столько надежды и тихого страха, что мой план «стать ледяной леди» мгновенно дал трещину. Я подошла к нему медленно. В голове всё еще звучал голос отца о слабости, но запах лилии, оставленный им на моей тумбочке, перебивал всё остальное. Гарри вскочил, не зная, стоит ли ему подойти или лучше остаться на месте. Я сократила расстояние сама. — Спасибо за цветы, Гарри, — прошептала я, подходя почти вплотную. Я не стала плакать, не стала бросаться ему на шею. Я просто положила руку ему на плечо, чувствуя пальцами тепло его джемпера. — Особенно за лилию. Я знаю, что это значит. Я заглянула ему в глаза, стараясь передать всю ту благодарность, которую не могла облечь в слова из-за своей дурацкой гордости. — Прости за вчерашнее. Я не должна была… грузить тебя своими проблемами. У тебя и так всего хватает. Гарри накрыл мою ладонь своей, и я увидела, как он облегченно выдохнул. — Элли, никогда не извиняйся за то, что ты живая, — тихо ответил он. Я прищурилась, глядя на Гарри своим самым подозрительным взглядом — тем самым, от которого даже у Фреда с Джорджем обычно пропадало желание шутить. Его рука всё еще сжимала мою ладонь, но я чувствовала, как он внезапно напрягся. — Кстати, Поттер, — протянула я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально вкрадчиво. — Раз уж мы заговорили о «честности» и «поддержке»… Ты ничего не хочешь мне рассказать про нашу дорогую Кудряшку? Гарри на секунду завис, как будто его ударили заклятием «Остолбеней». — Э-э… Гермиона? А что с ней? Она, наверное, в библиотеке. Ты же её знаешь, — он попытался улыбнуться, но вышло как-то криво. — В библиотеке? В семь утра? В пижаме? — я выгнула бровь. — Её кровать пуста, Гарри.И что-то мне подсказывает, что твоя соседняя койка, на которой обычно храпит Рон, этой ночью не пустовала. Гарри понял, что запахло жареным. Он быстро сообразил, что если я сейчас раскручу эту тему, то всё наше утреннее примирение превратится в допрос с пристрастием. И он не придумал ничего лучше, чем пойти в атаку своим проверенным способом. — Элли, ну какие кровати… — он резко притянул меня к себе за талию, обрывая мою фразу на полуслове. — Давай не будем о Роне и Гермионе. Давай о нас. Он наклонился и накрыл мои губы своими. Поцелуй был мягким, глубоким, обволакивающим. Он явно рассчитывал, что я сейчас растаю, забуду обо всём на свете и вцеплюсь в его шею, как вчера на башне. Его руки нежно поглаживали мою спину, а губы начали медленно спускаться к моей челюсти, выписывая дорожку из тех самых «запрещенных» поцелуев. О, Гарри Поттер, ты слишком предсказуем. Я позволила ему насладиться моментом ровно три секунды, а потом уперлась ладонями в его грудь и с силой, но аккуратно, отодвинула его от себя. — Не-а, — я покачала пальцем перед его очками. — Этот фокус со мной сегодня не пройдет, Избранный. Поцелуи — это прекрасно, но я не дура. Ты их покрываешь! Ты знал, что они спят вместе, и молчал, пока я тут мучилась угрызениями совести за свои слезы! Гарри стоял передо мной с раскрасневшимся лицом и совершенно растрепанными волосами. Его план «отвлечения вниманием» с треском провалился. — Элли, послушай, Рон меня убьет, если я проболтаюсь! — взмолился он, забавно всплеснув руками. — Они же только-только… ну, ты понимаешь. Гермиона просила не говорить тебе, она боится, что ты начнешь над ними подшучивать! Я победно скрестила руки на груди. — Подшучивать? Я? Я буду над ними издеваться до самого выпуска! И над тобой тоже, за то, что пытался меня задобрить слюнями вместо правды! Поподробней, Поттер, — потребовала я, делая шаг вперед и вминая его в спинку дивана. — С именами, паролями и явками. С каких пор моя святая девочка переехала в мужскую спальню? Гарри снова попытался применить «запрещенный прием»: он подался вперед, надеясь поймать мой взгляд и, кажется, снова впиться в мои губы, но я вовремя подставила ладонь, и его поцелуй пришелся прямо мне в центр ладошки. — Элли, ну... это же Рон, — простонал он, сдаваясь и опуская плечи. — Он вчера вечером подошел ко мне, красный как вареный рак, и начал заикаться. Сказал, что они с Гермионой хотят «поговорить о серьезных вещах» в тишине. И... в общем, он попросил меня переночевать где-нибудь в другом месте. Я выгнула бровь. — И ты, как верный друг, героически свалил на диван в гостиной? Поэтому ты такой мятый и сонный? — Да, — Гарри взлохматил свои и без того безумные волосы. — Я полночи пытался устроиться на этом диване, но он короче меня на фут! В общем, я чувствую себя так, будто по мне проехался «Ночной рыцарь». Я медленно наклонилась к его лицу, так близко, что кончик моего носа коснулся его очков. — Значит, тебя выгнали из комнаты, и ты всю ночь мучился на жестком диване? — прошептала я, обдавая его дыханием. Гарри сглотнул, его зрачки мгновенно расширились. — Угу... — только и смог выдавить он. — Поттер, ты идиот, — я хитро улыбнулась, проводя пальцем по его нижней губе. — Моя соседка, как мы выяснили, отсутствовала. У меня была огромная, мягкая, теплая кровать... И почему же ты, мой «извращенец на час», не пришел ко мне? Мы бы нашли, чем заняться, чтобы ты не чувствовал себя таким... обделенным. Гарри замер. На его лице отразилась целая гамма чувств: от шока до такого жгучего сожаления, что мне почти стало его жалко. Он открыл рот, закрыл его, а потом его лицо залил такой густой румянец, что он сравнялся цветом с гриффиндорским знаменем. — Ты... ты сейчас серьезно? — прохрипел он, невольно подаваясь ко мне. — Ты бы меня впустила после того, как я... ну, в классе.. — Ой, ну теперь-то мы этого не узнаем, — я звонко рассмеялась и легонько щелкнула его по носу, отстраняясь. — Ты упустил свой шанс, Поттер. Гарри, кажется, решил, что лучшая защита — это нападение, а лучший способ справиться с досадой от упущенной ночи — это превратить всё в грандиозный спектакль. Он вскочил с дивана, и его глаза за очками лихорадочно заблестели. — Ах, вот как?! — воскликнул он на всю гостиную, так громко, что пара первокурсников у входа испуганно выронили свои учебники. — Значит, пока я тут ломал позвоночник о гриффиндорский антиквариат, меня ждала теплая кровать и самая прекрасная девушка в мире?! — Гарри, тише ты! — я почувствовала, как жар мгновенно прилил к щекам. Моя уверенность начала таять под этим внезапным напором его громкости. — Нет, все должны знать! — продолжал Гарри, уже не на шутку разойдясь. Он картинно прижал руку к сердцу и театрально причитал, направляясь к выходу из гостиной. — Я — жертва собственного благородства! Элли, раз ты не дала мне выспаться в комфорте, ты обязана взять на себя ответственность за моё выживание! Мы вошли в Большой зал как раз в тот момент, когда там было больше всего народу. Гарри, вместо того чтобы тихо сесть, усадил меня на скамью и встал рядом, привлекая внимание половины стола Гриффиндора. — Поттер, закрой пасть! — прошипела я, пытаясь стащить его вниз за край мантии. — На нас все смотрят! — Пусть смотрят! — он лукаво прищурился, и в его голосе появилась та самая невыносимая нежность, смешанная с издевкой. — Раз я такой сонный и немощный по твоей вине, лисёночек, я требую компенсации. Я и пальцем не пошевелю. Корми меня. Он демонстративно открыл рот, как птенец, и зажмурился, ожидая подвига. — Ты с ума сошел? — я покраснела так, что, кажется, могла бы заменить маяк в тумане. — Рон, Гермиона, скажите ему! Но Рон и Гермиона, которые только что подошли и сели напротив, выглядели слишком подозрительно довольными и расслабленными, чтобы помогать мне. Рон лишь усмехнулся, подвигая к Гарри тарелку с овсянкой. — Ну, раз дама приглашала в кровать, а ты струсил — отрабатывай, друг. — Гарри, это неэтично, — подала голос Гермиона, но её глаза смеялись. Гарри приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с таким невинным, но в то же время порочным вызовом, что я поняла: он не отступит. — Ну же, Элли. Ложечку за твоего «извращенца на час». Или мне начать рассказывать всем, какой именно чай мы собирались пить в заброшенном классе? Я замерла с ложкой в руке, чувствуя, что если я сейчас его не заткну едой, он точно выболтает лишнего. Я поняла, этот Поттер сегодня просто напрашивается! Его театральные стоны и открытый рот начали привлекать внимание уже даже со стола Когтеврана, а Чжоу за соседним столом подозрительно вытянула шею. — Ну, держись, мой немощный герой. Я окинула взглядом стол. Обычная овсянка? Слишком скучно. Мой взгляд упал на тарелку с традиционными английскими закусками. Там, среди бекона, сиротливо лежал внушительный кусок пирога с почками, щедро сдобренный самой ядреной горчицей и черным перцем. — Открывай шире, Гарри, — пропела я с самой медовой улыбкой, на которую была способна. Гарри, воодушевленный своей «победой», послушно зажмурился и еще шире открыл рот. Я аккуратно, кончиком ножа, добавила на кусок пирога еще капельку жгучего соуса из соусницы Симуса (тот обожал всё поострее) и… — Ам! — я буквально затолкнула этот «кулинарный шедевр» ему в рот. Гарри довольно чавкнул, но уже через секунду его лицо начало менять цвета быстрее, чем герб факультета. Сначала он стал розовым, потом пунцовым, а когда горчица ударила в нос — темно-бордовым. Его глаза распахнулись так, что очки едва не слетели. — М-м-м-м-пф?! — Гарри судорожно схватился за горло, пытаясь вдохнуть. — Что такое, милый? Слишком вкусно? — я заботливо похлопала его по щеке под оглушительный хохот Рона, который едва не свалился со скамьи. — Ты же хотел, чтобы я тебя накормила. Кушай, не обляпайся! Там очень много витаминов для твоего измученного диваном организма. Гарри попытался что-то сказать, но из его рта вырвался только тихий шип, похожий на пар из котла Невилла. Он судорожно схватил кубок с тыквенным соком и осушил его залпом, тяжело дыша. На его глазах выступили слезы — на этот раз чисто кулинарные. — Элли… — прохрипел он, когда к нему вернулся дар речи. — Это… это было жестоко. У меня сейчас волосы изнутри загорятся. — Зато ты замолчал, — я победно откусила свой тост. — Будешь еще паясничать на весь зал, или перейдем к спокойному завтраку? Гарри вытер слезы рукавом, глядя на меня с такой смесью обиды и обожания, что мне на секунду стало его жалко. Но только на секунду. — Я всё еще сонный, — прошептал он, наклоняясь ко мне, и в его глазах снова заблестел тот самый вредный огонек. — И теперь мне нужен «антидот». Сладкий поцелуй, Стоунверд. Или я сейчас начну громко жаловаться профессору Снейпу, что ты пыталась отравить Героя Британии. — Ладно, Поттер, твоя взяла, — выдохнула я, картинно поправляя воротничок его мантии. — Ты победил. Пойдем, дам тебе твой «антидот», пока ты не спалил здесь всё своими горчичными вздохами. Но только в коридоре, чтобы не смущать Рона — он и так сегодня подозрительно светится. Гарри просиял. Он вскочил со скамьи, едва не опрокинув тарелку, и победно посмотрел на друзей. — Мы скоро вернемся! — бросил он через плечо, хватая меня за руку и увлекая к выходу из Большого зала. Стоило нам оказаться в пустынном боковом коридоре, ведущем к классу Трансфигурации, как Гарри окончательно расслабился. Он притянул меня к себе, не давая сбавить шаг, и начал шептать мне прямо в ухо, обжигая кожу своим дыханием (в котором, слава Мерлину, уже не чувствовалось горчицы). — Знаешь, Стоунверд, — его голос стал низким, с той самой хрипотцой, которая заставляла моё сердце делать кувырок. — Та острая штука, которой ты меня накормила... она явно пошла мне на пользу. У меня внутри сейчас такой пожар, что одним поцелуем ты не отделаешься. Я молчала, лишь загадочно улыбаясь, пока мы проходили мимо ряда старых доспехов. — Я вот думаю, — продолжал этот наглец, скользя ладонью по моей талии. — Когда мы зайдем в какую-нибудь нишу, я прижму тебя к стене и проверю, насколько ты «сладкая» после того тоста с джемом. И если ты снова начнешь кусаться, я найду способ заставить тебя использовать этот ротик для чего-то более... приятного для нас обоих. Я едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Ох, Гарри, ты даже не представляешь, какой сюрприз тебя ждет за углом. Мы поравнялись с дверью небольшого чулана для мётел, которым обычно пользовался завхоз Филч. — Вот здесь, — прошептала я, открывая дверь и маня его пальцем. — Тут нас точно никто не увидит. Иди ко мне... Гарри, окрыленный предвкушением и собственными пошлыми фантазиями, буквально влетел внутрь. — О, Элли, ты сегодня такая послушная... — начал он, разворачиваясь ко мне в тесном, пахнущем пылью и старым деревом пространстве. Но я даже не переступила порог. — Конечно, Гарри. Я просто забыла сказать, что «послушание» — это не мой конек. Я резко захлопнула дверь прямо перед его носом и мгновенно заперла её на замок. — Коллопортус! — четко произнесла я, закрепляя заклинание. Из-за двери раздался глухой удар и озадаченное: — Элли? Это не смешно! Открой немедленно! — Сиди там и остывай, мой «острый» герой! — крикнула я, едва сдерживая победный смех. — Подумай о своем поведении и о том, что не стоит шептать непристойности девушке, которая всё еще помнит про Чжоу Чанг и твою ложь про диван! Встретимся на уроке! Я развернулась и пошла прочь по коридору, насвистывая веселый мотивчик под возмущенные крики Гарри, который теперь пытался договориться со швабрами Филча. *От лица Гарри* Я стоял в кромешной темноте, прижавшись лбом к шершавой древесине двери, и слушал, как удаляются её легкие, торжествующие шаги. В носу свербило от запаха старой пыли и полироли для мётел, но это было ничто по сравнению с тем пожаром, который эта невыносимая девчонка разожгла у меня внутри. — Стоунверд, клянусь Мерлином, ты за это заплатишь! — прорычал я, ударив кулаком по двери, но в ответ услышал лишь затихающий девичий смех. Я закрыл глаза, тяжело и хрипло дыша. В тесном пространстве чулана мой собственный жар казался почти осязаемым. В голове всё еще эхом отдавались её слова о «послушании», а перед глазами стоял её лукавый взгляд. Она сделала это снова. Обвела меня вокруг пальца, как первокурсника, заманила сладкими обещаниями и заперла в этой дыре. Внутри меня боролись два желания, и я не знал, какое из них сильнее. Мне хотелось либо выломать эту чертову дверь и встряхнуть её так, чтобы она забыла, как дышать, либо повалить её на ближайший стол в пустом классе и целовать до тех пор, пока она не начнет молить о пощаде. «Чертовка... маленькая, гениальная чертовка», — пронеслось в мыслях. Я чувствовал, как по венам пульсирует адреналин, смешанный с чистым, неразбавленным вожделением. Она дразнила меня, испытывала моё терпение, играла со мной, как кошка с мышкой, и, черт возьми, мне это нравилось. Это сводило меня с ума. Моя рука невольно сжалась в кулак. Каждое её движение, каждый подкол — она точно знала, на какие кнопки нажимать. Она знала, что я сейчас стою здесь, в этом пыльном шкафу, и сгораю от желания обладать ею. — Хорошо, Элли, — прошептал я в темноту, и на моих губах сама собой расплылась опасная, хищная ухмылка. — Ты хочешь поиграть в охотника и жертву? Ладно. Но помни: из этого чулана я всё равно выйду. И когда я тебя найду... а я тебя найду на первом же уроке... тебе не помогут никакие заклинания. Я достал палочку, чувствуя, как магия кончиков пальцев отзывается на мой гнев и страсть. Коллопортус — сильное заклинание, но моё желание выбраться и добраться до неё было куда сильнее. Я не просто хотел выйти. Я хотел увидеть её лицо, когда она поймет, что охота только начинается. *** Я ворвался в кабинет Трансфигурации ровно в тот момент, когда Макгонагалл закончила записывать на доске формулу сложного превращения. Тяжелая дубовая дверь хлопнула за моей спиной, привлекая взгляды всех присутствующих. — Мистер Поттер! — Макгонагалл строго поправила очки, оборачиваясь. — Ваше опоздание на пятнадцать минут — это минус десять очков Гриффиндору. Какое у вас оправдание на этот раз? — Простите, профессор, — я постарался придать лицу максимально невинный и даже немного запыхавшийся вид, хотя внутри меня всё еще клокотала смесь ярости и триумфа. — Замок на одном из старых чуланов в коридоре… внезапно заклинило. Пришлось проявить смекалку, чтобы выбраться. Я мельком взглянул на Элли. Она сидела за первой партой, как всегда, идеальная, и в этот момент как раз встала, чтобы ответить на вопрос профессора. Увидев меня, она на секунду запнулась, но тут же вздернула подбородок, победно сверкнув глазами. Думала, я просижу там до конца урока? Плохо же ты меня знаешь, Стоунверд. — Садитесь на свободное место, Поттер, — бросила Макгонагалл. — Итак, милая, продолжай… Какова роль ментальной концентрации при трансмутации неорганических объектов? Я медленно пошел по проходу. Мой путь пролегал прямо мимо её парты. Элли стояла, уверенно глядя на профессора, и уже открыла рот, чтобы выдать безупречный ответ. Но когда я поравнялся с ней, я чуть замедлил шаг. Я наклонился к её уху так низко, что мои губы почти коснулись её кожи, а горячее дыхание заставило её вздрогнуть. — Знаешь, лисёнок, — прошептал я так тихо, что слышала только она, — в том чулане было очень тесно. Но когда я прижму тебя там в следующий раз, я позабочусь, чтобы твои крики заглушили даже звон колокола. Я заставлю тебя умолять, чтобы я не останавливался, пока ты не вымокнешь от желания так же, как сейчас у меня кое что встало Я почувствовал, как она буквально одеревенела. В ту же секунду из её пальцев выскользнуло перо, с тихим стуком ударившись о пол и оставив кляксу на её безупречном пергаменте. Я, не меняя выражения лица, прошел дальше и по-хозяйски опустился на скамью рядом с Роном, который смотрел на меня с нескрываемым любопытством. — Элли? — голос Макгонагалл прозвучал удивленно. — У вас всё в порядке? Вы уронили перо в самый важный момент. И… Мерлин, Элли, почему вы так внезапно покраснели? Вам нехорошо? Я подпер подбородок рукой и с самой невинной, ангельской улыбкой посмотрел на Элли. Она стояла пунцовая до корней волос, судорожно пытаясь поднять перо, и не могла вымолвить ни слова. — Ну же, Элли, — подначил я её, наслаждаясь своей маленькой местью. — Профессор ждет ответа. Неужели ты потеряла «концентрацию»? Я едва сдерживал торжествующую ухмылку, наблюдая, как Элли судорожно пытается вернуть себе самообладание. Макгонагалл подозрительно прищурилась, но, списав всё на «внезапное недомогание», велела нам приступать к практике — превращению обычных учебников в сов. Мы с Элли оказались за соседними партами. Она с такой яростью чиркала пером по пергаменту, что я боялся — она проткнет его насквозь. Через минуту, когда профессор отвернулась к Невиллу, чей учебник вместо перьев покрылся кактусовыми колючками, Элли резко пододвинула мне свой черновик. На полях размашистым, гневно-красивым почерком было выведено: «Ты — последний бесстыдник, Поттер! Грязный, озабоченный, невыносимый наглец! Как ты смеешь нести ТАКОЕ прямо на уроке Макгонагалл? У тебя совесть есть? Или ты её в том чулане вместе со швабрами оставил? Попробуй только подойти ко мне после урока — я превращу твои "инструменты" в чайные ложки!» Я прочитал это, чувствуя, как внутри разливается горячая волна азарта. Она была в бешенстве, она была смущена, и она была чертовски заведена — я видел это по тому, как дрожали её пальцы. «Бесстыдник», значит? Ну что ж, лисёнок, ты сама напросилась. Я взял перо, обмакнул его в чернила и, не сводя с неё взгляда, полного темного обещания, быстро начертал ответ прямо под её угрозами. Сегодня я действительно был в ударе. «Совесть? Нет, милая, сегодня её место заняло нечто куда более требовательное. И если ты думаешь, что я испугаюсь твоей трансфигурации, то ошибаешься. Мне плевать на ложки. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь мои волосы, пока я буду доказывать тебе, что теснота того чулана — ничто по сравнению с тем, как тесно я хочу быть внутри тебя. Я заставлю тебя забыть о приличиях и уроках. Готовься, Стоунверд, потому что после отбоя я не просто приду к тебе под мантией — я сделаю так, что ты будешь умолять меня заткнуть твой рот поцелуями, чтобы твой стон не разбудил всю башню Гриффиндора». Я передвинул учебник обратно к ней. Элли начала читать, и я буквально физически почувствовал, как воздух вокруг неё наэлектризовался. Её дыхание участилось, а румянец, который только-только начал спадать, вспыхнул с новой силой, переходя на шею. Она подняла на меня взгляд — дикий, возмущенный и одновременно полный такого желания, что у меня пересохло в горле. — Мистер Поттер, мисс Элиз! — голос Макгонагалл заставил нас обоих подпрыгнуть. — Простите Профессор — пробубнила моя милая девочка и начала что то писать в ответ Слово «Жду», выведенное её идеальным почерком, стояло у меня перед глазами, словно выжженное на сетчатке. Я смотрел на этот пергамент и чувствовал, как реальность вокруг меня рассыпается. Голос Макгонагалл доносился откуда-то из-под воды, а совы, летающие по классу, казались лишь неясными серыми тенями. Весь остаток дня я был не просто не в себе — я был одержим. На Истории Магии я не записал ни единой даты. Какого черта мне сдались восстания гоблинов, когда у меня в венах пульсирует расплавленный свинец? Мои руки сами собой выводили на полях её профиль, изгиб её шеи, те самые черточки, которые я вчера изучал в полумраке. Я чувствовал себя хищником, запертым в клетке: каждое движение, каждый случайный вдох соседа по парте раздражали меня. Я хотел только одного — чтобы время ускорилось. Чтобы солнце наконец провалилось за горизонт. Я пропал… Я черт возьми пропал.. Ты влип Поттер.. Я хотел её всю, без остатка. Хотел снова увидеть этот дерзкий огонь в её глазах и услышать, как её голос ломается, превращаясь в шепот, предназначенный только мне. Но стоило колоколу прозвенеть, как Элизабет Стоунверд словно испарилась в воздухе. Я искал её в Большом зале в обед — её место пустовало. Я прочесал библиотеку, ожидая увидеть её за книгами, но наткнулся лишь на подозрительный взгляд Гермионы. Я даже заглянул в наш «секретный» класс №402, надеясь, что она уже там, но нашел только пыль и тишину. — Да где же она?! — прорычал я, меряя шагами гостиную Гриффиндора. Каждая минута ожидания была похожа на медленную пытку. Рон, уплетавший сахарные перья, только пожал плечами: — Может, она решила подготовиться к твоей «встрече»? Ты сам напросился, Поттер. Она же Стоунверд, она просто так не сдастся. Я замер. Мысль о том, что Элли сейчас где-то в замке специально «прячется», чтобы довести мою одержимость до предела, заставила мою кровь закипеть. Она играла со мной. Снова. Дразнила своим отсутствием, заставляя моё воображение рисовать самые безумные картины того, что она делает прямо сейчас. К ужину я был на грани безумия. Я не мог есть, я только сверлил взглядом вход в зал, надеясь увидеть её мантию. Внутри всё ныло от желания просто коснуться её кожи. «Жду» — это слово билось в моём мозгу, как пульс. — Если она думает, что я не найду её, она глубоко ошибается, — прошептал я себе под нос, сжимая в кармане мантию-невидимку. Пальцы дрожали от нетерпения. — Ночь близко, лисёнок. И я вытрясу из тебя все объяснения за твоё исчезновение. И тут я вспомнил про свою наипрекраснейшую карту Я стоял перед дверью ванной старост, и моё дыхание было настолько тяжёлым, что я боялся — оно выдаст меня раньше, чем я успею сделать шаг. Под мантией-невидимкой мне было невыносимо жарко. Карта Мародеров в руке жгла пальцы: одна-единственная точка с именем «Элизабет Стоунверд» замерла внутри помещения. Я знал, что она там. Знал, что она делает. И от одной мысли об этом у меня темнело в глазах. Но стоило мне приоткрыть тяжёлую дверь и проскользнуть внутрь, как на меня обрушилась волна влажного пара, пахнущего хвоей и лилиями, и вместе с ней — карамелью. Я прислонился к стене, не снимая мантии. Перед глазами всё плыло.  «Мерлин, Поттер, что ты творишь?» — пронеслось в голове. Я чувствовал себя последним мерзавцем. Она — моя жизнь, моя душа, та, кто доверила мне свои самые страшные шрамы прошлой ночью. А я? Я ворвался в её личное пространство, как какой-то подглядывающий извращенец, ведомый лишь своей дурацкой одержимостью. Я слышал всплеск воды за высокой резной перегородкой. Огромный бассейн-ванна был скрыт за облаками густой пены, поднимавшейся до самого потолка. Я не видел её. Только очертания её плеча, мелькнувшее сквозь пар, и звук её тихого напевания. И это было правильно. Я не имел права видеть её вот так — обманом. Внутри меня шла настоящая война. Одна часть меня, тёмная и ненасытная, требовала сорвать мантию и броситься к ней. Другая — та, что боготворила Элли, — приказывала немедленно уйти. «Ты же любишь её, идиот. Разве любовь — это слежка? Разве любовь — это нарушение границ?» — корил я себя, стискивая кулаки до боли. Мне стало противно от самого себя. Моя страсть сейчас казалась мне чем-то грязным по сравнению с той чистотой, которую она заслуживала. Что я вообще творю!? Что со мной?! Я стоял в тумане, слушая, как она плещется в воде, и чувствовал, как по лицу течёт то ли пот, то ли конденсат. Я не видел её обнажённой — пена и пар надёжно охраняли её приватность, и я был этому почти рад. Если бы я увидел больше, я бы окончательно перестал себя уважать. — Элли... — беззвучно одними губами произнёс я. Я должен был уйти. Но ноги словно приросли к полу. Я хотел защищать её, а вместо этого шпионил за ней. Каждое мгновение здесь было пыткой: моё сердце колотилось от желания, а разум кричал о позоре. Я был одержим ею, и эта одержимость начинала пугать меня самого. Черт! Металлический звон ударил по моим нервам не хуже заклятия «Круциатус». Я застыл, вжавшись в стену, и проклинал себя за то, что вообще сюда сунулся. Под мантией было невыносимо душно, а моё сердце колотилось так, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. — Кто здесь?! — голос Элли, донесшийся из-за высокой мраморной перегородки, был полон искреннего испуга Я услышал резкий всплеск воды и шорох — она явно попыталась максимально скрыться в пене или нащупать палочку. Этот звук её страха полоснул меня по сердцу. «Идиот, Поттер, ты напугал её! Снова заставил чувствовать себя беззащитной!» — разум кричал на меня, обвиняя во всех грехах мира — Это не смешно! Рон? Гарри? — в её голосе послышались слезы. — Если это шутка, я тебя прокляну! Я понял, что молчать дальше — значит мучить её еще сильнее. Дрожащей рукой я стянул мантию. — Элли! Это я! Это Гарри! — выкрикнул я, оставаясь стоять в глубокой тени за колонной, в нескольких метрах от бассейна.Я намеренно зажмурился, а потом уставился в противоположную стену, чтобы даже случайно, даже мельком не увидеть её сквозь пар. Я безумно, до боли внизу живота хотел этого, моё воображение рисовало картины куда более яркие, чем любая реальность, но совесть била наотмашь. Я не мог так поступить с ней. Не после её вчерашних признаний. — Гарри? — донеслось из-за перегородки. — Ты… ты что, подглядывал?! — Нет! Клянусь, Элли, я ничего не видел! — я замахал руками, хотя она не могла этого видеть. — Я просто… я не мог найти тебя весь день. Я сходил с ума от мысли, что ты злишься или прячешься. Я зашел, услышал воду и… я просто стоял здесь, в тумане. Прости меня. Я последний придурок Я прислонился затылком к холодному камню колонны, глядя в потолок, где кружили облака пара. Мне до дрожи хотелось подойти к ней, но не ради секса — я просто хотел обнять её, мокрую, укутанную в полотенце, и целовать её лицо, пока она не перестанет дрожать от испуга. — Я сейчас уйду, — хрипло добавил я, чувствуя, как лицо горит от стыда. — Я просто хотел убедиться, что ты… что ты здесь. Прости, что напугал. Я буду ждать тебя за дверью. Или в гостиной. Где скажешь. Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал запах карамели. Внутри всё ныло от любви и отвращения к собственной слабости. Стены ванной старост отражали эхо каждого всплеска воды за перегородкой, и эти звуки отдавались в висках гулкой дробью. Мысли путались. С одной стороны, внутри всё ещё горело чувство вины за то, что напугал её, а с другой — близость, скрытого лишь облаком пара и пены, выводила из равновесия. — Ладно, Поттер, сиди там и не вздумай подглядывать, — донёсся её голос, в котором страх постепенно сменялся привычными насмешливыми нотками. — Раз уж припёрся, развлекай меня разговорами. — Слушаюсь и повинуюсь, — выдохнул в пустоту, чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбке. — Знаешь, Стоунверд, в этой туманной тишине я вдруг подумал… Если ты сейчас позовёшь меня «потереть спинку», я, конечно, приду, но за сохранность твоих нервов и моей совести не ручаюсь. Слова вылетели прежде, чем успел их обдумать. Глупая шутка. — Поттер! — в её окрике послышался всплеск воды и явное возмущение. — Закрой рот и убери свои пошлые фантазии в карман мантии! Мы только что договорились о доверии, а ты снова за своё? Ещё одно слово в таком духе, и ты будешь ночевать не на диване, а в совятне! Внутренний зверь моментально поджал хвост. Слишком свежи были воспоминания о её слезах на башне, чтобы так рисковать. — Понял, осознал, умолкаю, — быстро поправился, примирительно подняв руки, хотя она и не видела этого жеста. — Это горчица из завтрака в голову ударила, честно. Больше ни слова о спинках. Рассказывай лучше, как прошёл твой день в подполье? Пока я сходил с ума в гостиной, ты, небось, планировала мировое господство? Прижавшись затылком к камню, стал слушать её рассказ. Голос Элли, капризный и живой, медленно вытеснял из головы остатки напряжения. Казалось, этот разговор через стену пара сближал сильнее, чем любые поцелуи. Сидеть здесь, охраняя её покой и зная, что она в безопасности — это и было тем самым «правильным» чувством, которое заставляло сердце биться ровнее. Тут шум потока воды остановился. Сердце в груди пустилось вскачь, когда раздался мягкий шлепок босых ног по кафелю. Пар в ванной стал ещё гуще, обволакивая всё вокруг влажным, лилейным туманом. — Поттер, — голос Элли прозвучал совсем близко, — сейчас я буду выходить. Если хоть один твой глаз приоткроется… клянусь, ты больше никогда не увидишь золотого снитча. Зажмурься! Послушно зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Внутри всё дрожало от невыносимого, сладкого напряжения. Слышать шорох ткани её халата в паре метров от себя и не иметь возможности взглянуть — это была самая изощренная пытка, которую только можно было придумать. Колени подкашивались, а пальцы судорожно впились в ткань собственных брюк, удерживая на месте. «Она рядом. Совсем рядом», — пульсировало в висках. Чувства обострились до предела. Уловил движение воздуха, когда она поравнялась с колонной. Запах карамели и свежести ударил в ноздри, заставляя голову кружиться. В голове вспыхнуло безумное, почти неконтролируемое желание сорвать этот запрет, распахнуть глаза и прижать её к себе, влажную и пахнущую теплом. Но образ её вчерашних слез стоял перед внутренним взором, как щит. Только не напугать. Только не предать её доверие снова. Вдруг почувствовал, как прохладные, чуть влажные пальцы невесомо коснулись моей щеки. Это было мимолётное, почти призрачное касание — она лишь провела кончиками пальцев по скуле, словно поглаживая. — Хороший мальчик, — прошептала она мне в самое ухо. Её горячее дыхание обожгло кожу, а смешинка в голосе заставила сердце пропустить удар. В этот миг почувствовал себя самым счастливым и одновременно самым несчастным человеком в Хогвартсе. Это прикосновение было ценнее тысячи слов. Она прощала меня. Она играла со мной. Эта маленькая проказница точно знала, какой пожар раздувает в моей душе этим простым жестом. Стиснул зубы, сдерживая рваный вздох. Благоговение перед ней смешивалось с такой неистовой нежностью, что хотелось просто упасть перед ней на колени. Когда шорох её шагов удалился к выходу, я всё ещё сидел неподвижно, не смея открыть глаза, пока дверь ванной тихо не щелкнула. Она ушла, оставив меня в этом тумане, совершенно ошеломлённого и окончательно влюблённого. *** Я ворвался в спальню мальчиков, как сбитый снитч, едва не сорвав дверь с петель. В голове всё еще стоял густой туман ванной старост, а на щеке, казалось, горело клеймо от прикосновения её влажных пальцев. «Хороший мальчик», — проносилось в мозгу, и каждое это слово отдавалось пульсацией внизу живота. Джинсы давили нещадно, а возбуждение, которое я пытался подавить последние полчаса, достигло того пика, когда просто больно дышать. Чертовы гармоны! Рон сидел на своей кровати, блаженно растянувшись на подушках и с глупой улыбкой разглядывая потолок. По его виду было ясно — его ночь прошла куда продуктивнее моей. — О, Гарри, — протянул он, даже не повернув головы. — Ты где пропадал? Я думал, ты решил в библиотеке зазимовать. Я бросил мантию на кровать, стараясь не смотреть на друга, чтобы он не заметил моего взмыленного вида и бешеного блеска в глазах. Мне нужно было заговорить, отвлечься, переключить этот чертов внутренний тумблер, пока я окончательно не сошел с ума. — Да так, гулял, — буркнул я, садясь на край кровати и судорожно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — А ты? Рассказывай давай, герой. Как прошла ночь? Ты же выселил меня из комнаты не просто ради того, чтобы Гермиона почитала тебе «Историю Хогвартса»? Рон наконец-то сел, и его лицо мгновенно стало цвета гриффиндорского знамени. — Ну… — он замялся, потирая затылок. — Было… невероятно, Гарри. Она такая… Мерлин, я и не знал, что Гермиона может быть такой… нежной. И при этом командовать не хуже профессора Макгонагалл. Я слушал его вполуха. Каждое его слово о «нежности» Гермионы невольно рикошетило в мои мысли об Элли. Пока Рон рассуждал о том, как они полночи шептались и… ну, не только шептались, я видел перед глазами только её. Эту мелкую, вредную дурочку, которая заперла меня в чулане, а потом заставила сидеть за колонной, пока сама нежилась в пене. — Знаешь, — вдруг произнес Рон, прерывая свои восторги. — Я вот смотрю на тебя и думаю: тебе ведь еще тяжелее. Моя-то Грейнджер — она понятная. А твоя Стоунверд… она же как стихийное бедствие. Ты вообще справляешься? Она же из тебя веревки вьет. Я горько усмехнулся, чувствуя, как внутри всё снова напрягается. — Веревки? Рон, она из меня жилы тянет. Она сегодня заперла меня в чулане для метел, накормила горчицей, а потом… — я осекся, не желая выдавать интимность момента в ванной, но чувства перли через край. — Она сводит меня с ума. Я одержим ею так, что мне иногда кажется, будто у меня в груди не сердце, а адское пламя. — Она сложная, — серьезно кивнул Рон. — Элли яркая, с характером, но после того, что мы слышали… ну, про её семью… Я понимаю, почему она такая колючая. Она боится подпустить тебя слишком близко. Но, судя по тому, как ты сейчас на стенку лезешь, она тебя подпустила. — Подпустила, — выдохнул я, зарываясь пальцами в волосы. — Но она играет. Дразнит. Она знает, как сильно я её хочу, Рон. Знает, что я готов на коленях за ней ползать, если она попросит. И она пользуется этим! Она сегодня коснулась моей щеки… просто коснулась, а я чуть не взорвался там же, на месте. Я встал и начал мерить комнату шагами, чувствуя, как кровь стучит в висках. Каждое воспоминание о её запахе, о её голосе через пар ванной подстегивало моё возбуждение, делая его почти невыносимым. — Она моя слабость, Рон. Моя единственная настоящая слабость. И я ненавижу её за то, что она такая… такая идеальная в своей неидеальности. И люблю так, что готов убить любого, кто просто не так на неё посмотрит. Рон посмотрел на меня с сочувствием, которое обычно приберегал для тех, кто попал в отработку к Снейпу. — Тебе надо остыть, друг. Или пойти и окончательно выяснить с ней отношения. А то ты скоро начнешь искрить, как неисправная волшебная палочка. Я ничего не ответил. Я просто рухнул на кровать, накрыв лицо подушкой. Перед глазами всё равно была она. Моя Элли. Моя мучительница. Мой лисёнок. И я знал, что завтра всё начнется сначала — её насмешки, мои попытки поймать её взгляд, и эта бесконечная, мучительная жажда, которую могла утолить только она. *** Я сидел за столом Гриффиндора, подпирая голову рукой, и ловил себя на том, что вообще не вижу еды. В моём поле зрения была только она. Элли. Мой личный сорт безумия. Она сидела рядом, такая живая, такая острая на язык, и я чувствовал, как меня буквально затапливает волна нежности, смешанная с тем самым голодным азартом, который не давал мне спать всю ночь. Мерлин, я готов был вечность смотреть, как она поправляет волосы или как гневно сверкают её глаза. Я любил в ней всё: от кончиков пальцев до её невыносимого характера. Напротив нас расположились Рон и Гермиона. Выглядели они… ну, скажем так, очень «красноречиво». Рон пытался сосредоточиться на сосисках, но вилка в его руках заметно подрагивала, а Гермиона уткнулась в книгу, хотя я был уверен, что она читает одну и ту же строчку уже минут пять. Элли, конечно, не могла оставить это просто так. Она сощурилась, переводя взгляд с одного на другую, как кошка, которая загнала мышей в угол. — Так-так-так, — протянула она, и я кожей почувствовал, как Рон вжал голову в плечи. — Гермиона, дорогая, у тебя такой цветущий вид сегодня. Неужели лекции Бинса так вдохновляют? Или в мужских спальнях какой-то особенный воздух? Гермиона мгновенно стала пунцовой, а Рон подавился соком. Я едва сдержал смешок. Зная свою девочку, я был на сто процентов уверен: вчера в спальне она вытянула из Гермионы все подробности их ночи. У Элли был талант — она могла разговорить даже немую статую, если ей было любопытно. Глядя на их смущение, я почувствовал, как внутри снова заворочалось то самое чувство из чулана и ванной. Я наклонился к самому её уху, обжигая кожу дыханием. — Кажется, они нашли способ провести время с пользой, — прошептал я, понизив голос до той самой хрипотцы, от которой она обычно вздрагивала. — Знаешь, лисёнок, мне кажется, нам тоже пора… у нас ведь столько «незаконченных дел» с того вечера. Звук звонкой пощечины заставил пол-стола обернуться. Щеку обожгло. Это было… странно. Мне было больно, да, кожа сразу загорелась, но вместе с этой болью по телу прошел разряд дикого удовольствия. Огненный темперамент Элли — это то, от чего я сходил с ума. — Поттер, ты невыносим! — выдохнула она, но я увидел, как её глаза мгновенно наполнились тревогой. Она тут же забыла о Роне и Гермионе. Её ладони, такие мягкие и прохладные, легли на моё лицо. Она начала испуганно осматривать след от своей руки, прикусив губу. — Гарри… Мерлин, прости! Сильно больно? Я не рассчитала… — она почти шептала, её пальцы нежно гладили мою горящую щеку. — Я просто… ты вечно говоришь такие вещи при всех! Я смотрел на неё и чувствовал себя победителем. Видеть её такую — заботливую, испуганную за меня, любящую — было лучшим подарком. — Ужасно больно, — соврал я, сделав самое жалобное лицо. — Думаю, меня вылечит только одно средство. Поцелуй в щеку, Стоунверд. Магия любви, все дела… Ну же, спаси своего героя. Элли вздохнула, явно коря себя за вспыльчивость. Она медленно потянулась ко мне, её губы были уже в сантиметре от моей щеки… и в этот миг я резко повернул голову. Наши губы столкнулись в быстром, но невероятно жадном поцелуе. Я успел почувствовать вкус её блеска и тот самый карамельный аромат, прежде чем получил вторую пощечину — на этот раз по другой щеке. — ПОТТЕР! — её крик, кажется, услышал даже Дамблдор. Я откинулся назад, хохоча во всё горло, несмотря на то, что теперь обе мои щеки горели симметрично. — Теперь порядок, — выдавил я сквозь смех, глядя на её возмущенное и в то же время безумно милое лицо. — Баланс восстановлен. *** Это была самая изощренная пытка из всех, что я когда-либо испытывал. Даже Круциатус Волдеморта казался мне теперь детской забавой по сравнению с ледяным безразличием Элизабет Стоунверд. Как только мы вышли из Большого зала, она просто... выключила меня из своей реальности. Я шел рядом, пытался заглянуть ей в глаза, шутил, извинялся, строил рожи — ноль реакции. Она смотрела сквозь меня, словно я был привидением, причем не самым интересным из тех, что обитают в Хогвартсе. На Зельеварении мы сидели за одним котлом. Обычно это было наше время: я подкалывал её, она щипала меня под столом, мы обменивались записками. Сегодня же она работала с пугающей эффективностью. — Элли, ну ладно тебе, — прошептал я, когда Снейп отошел к Невиллу. — Хочешь, я сам себя ударю? Хочешь, съем ту жабью печень в сыром виде? Ну маленькая... Ни звука. Она даже не моргнула, филигранно нарезая корень мандрагоры. Я чувствовал, как внутри меня всё горит. Мне до дрожи хотелось, чтобы она хотя бы накричала на меня, хотя бы толкнула — любое прикосновение было бы спасением. Но она просто отодвинула мой локоть, когда я случайно задел её, будто я был досадным препятствием на пути к её идеальному вареву. К обеду я был на грани помешательства. Я видел, как она весело болтает с Джинни, как смеется над чем-то, что сказал Симус...(Чертов Финниган) но стоило мне открыть рот, как на её лице застывала маска вежливого равнодушия. — Гарри, ты выглядишь как дементор, который забыл, как целоваться, — хмыкнул Рон, глядя на моё страдальческое лицо. — Заткнись, Рон, — огрызнулся я, не сводя глаз с Элли. Я чувствовал физическую боль в груди. Без её внимания я задыхался. Весь мой мир вращался вокруг этой девчонки, и когда она лишила меня своего тепла, я понял, насколько я от неё завишу. Это было жалко. Это было недостойно Избранного. Но мне было плевать. — Я сейчас сойду с ума, — простонал я, роняя голову на руки прямо посреди коридора. — Она меня уничтожает. Я видел её спину, когда она уходила в сторону библиотеки, и у меня внутри всё переворачивалось. Я знал, что она делает это специально. Она знала, как сильно я в ней нуждаюсь, и наказывала меня самым жестоким способом. И, черт возьми, это работало. Я был готов ползти за ней на коленях через весь замок, лишь бы она снова назвала меня «придурком». Это был урок Истории Магии, самый сонный и тихий час в Хогвартсе, но для меня он стал полем битвы. Элли сидела через два ряда от меня, и это расстояние казалось бесконечным. Она не просто игнорировала меня — она вычеркнула меня из мироздания. Каждый мой взгляд натыкался на её затылок, и это медленно сводило меня с ума. Я больше не мог. Когда профессор Бинс занудно начал повествовать о восстаниях гоблинов 1612 года, я резко встал. Скрип стужки прорезал тишину, как выстрел. Бинс замолчал, а все головы гриффиндорцев и когтевранцев повернулись ко мне. — Профессор, извините, но я должен прервать вашу лекцию, — мой голос дрожал, но звучал на удивление громко. Я не смотрел на Бинса. Я смотрел на неё. Элли замерла, вцепившись в перо, но не обернулась. — Элизабет Стоунверд! — я сделал шаг в проход, чувствуя, как лицо пылает. — Ты можешь молчать хоть до конца года. Можешь запирать меня в чуланах и кормить горчицей. Но я не дам тебе забыть, что ты — всё, что у меня есть. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется моё сердце. Рон прикрыл лицо ладонью, а Гермиона смотрела на меня широко распахнутыми глазами. — Ты думаешь, что твои слёзы — это слабость? — продолжал я, и мой голос сорвался на хрип. — Для меня они — самое дорогое доверие в жизни. Я люблю тебя. Люблю твою дерзость, твою злость и то, как ты заставляешь меня чувствовать себя живым. Я одержим тобой, Элли. И если мне нужно стоять здесь перед всеми и выглядеть полным идиотом, чтобы ты просто посмотрела на меня — я буду стоять. Потому что без твоего взгляда в этом замке для меня нет магии. Элли наконец-то шевельнулась. Но она не обернулась с улыбкой. Она вскрикнула и закрыла лицо руками, прячась от этого публичного обнажения чувств. Её плечи затряслись — то ли от смущения, то ли от новой вспышки гнева. Она резко вскочила, собираясь броситься к выходу, лишь бы не слышать этого, не быть в центре внимания. Но Лаванда Браун и Парвати Патил, сидевшие за ней, мгновенно среагировали. Они вскочили и буквально вцепились ей в плечи, усаживая обратно. — Нет, Стоунверд, ты это дослушаешь! — прошипела Лаванда, удерживая её. — Ты посмотри на него! Он же сейчас сгорит на месте! — добавила Парвати, не давая Элли сбежать. Элли сидела, уткнувшись лицом в ладони, и я видел, как краснеют её пальцы. Моё признание не сработало так, как в романах. Я не получил объятий. Я получил еще более глубокую пропасть. Я медленно опустился на стул под ошеломленный вздох класса. Бинс, пробормотав что-то о «неуместных эмоциях», попытался продолжить лекцию, но я уже не слышал. Я смотрел на Элли, которую удерживали подруги, и понимал: я сделал только хуже. Как только прозвенел колокол, Элли сорвалась с места быстрее, чем снитч. Я видел только её взметнувшиеся волосы, прежде чем она скрылась в коридоре. Мне было плевать на Бинса, на шепотки за спиной и на Рона, который что-то кричал мне вслед. Я знал, что перегнул палку с этим признанием, но остановиться уже не мог. Я настиг её в пустом переходе между башнями. — Элли, стой! — я перехватил её за локоть, и она едва не вскрикнула. Одним плавным, но решительным движением я прижал её к холодной каменной стене. Мои руки легли по обе стороны от её головы, отрезая любой путь к бегству. Она судорожно вздохнула и тут же опустила взгляд, пряча лицо, которое пылало ярче гриффиндорских знамён — Не смотри на меня, Поттер, — прошептала она, и её голос дрожал от смеси ярости и жуткого смущения. — Ты… ты просто невозможный кретин. Но Я не ответил. Вместо этого я медленно протянул руку и коснулся её подбородка. Мои пальцы были на удивление твёрдыми, хотя внутри меня всё клокотало. Я мягко, но настойчиво приподнял её лицо, заставляя её встретиться со мной взглядом. И вот тогда я замер. Я смотрел на неё сверху вниз, и моё сердце, казалось, решило пробить грудную клетку. Я знал это личико наизусть, видел его в своих самых смелых снах, но сейчас, в полумраке коридора, оно казалось мне святыней. Я начал медленно изучать её, запечатлевая в памяти каждый миллиметр. Мой взгляд скользнул по её лбу, задерживаясь на крошечной, едва заметной родинке у самого виска. Затем я перешёл к её ресницам — длинным, тёмным, которые всё ещё подрагивали от недавнего волнения. — Лисёнок… — выдохнул я, и мой голос прозвучал как признание в самом страшном преступлении. Я рассматривал россыпь веснушек на её переносице. Они всегда казались мне созвездиями, по которым я мог бы найти дорогу домой даже в самой густой тьме. Её вздёрнутый носик, который она так забавно морщила, когда злилась на меня… Каждая пора, каждый невидимый пушок на щеке — я обожал это всё. Она была совершенством в своём беспорядке. Я видел, как её губы — те самые, которые я жаждал почувствовать прямо сейчас — приоткрылись в немом протесте, но в её глазах, кроме гнева, я прочитал то, что искал весь этот чёртов день. Тягу к себе. Я наклонился ещё ближе, так что наши дыхания смешались в одно. Смотреть на неё вот так, чувствуя её беззащитность и силу одновременно, было высшим наслаждением. Я знал её наизусть, но каждый раз открывал заново, словно самую запретную и прекрасную книгу в запретной секции библиотеки. — Ты думаешь, я бесстыдник? — прошептал я, не отводя взгляда от её зрачков, в которых отражался мой собственный шрам. — Может быть. Но я просто не могу перестать смотреть на тебя. Я хочу выучить каждую твою морщинку, когда ты улыбаешься, и каждый твой вздох. Ты — моя магия, Элли. Я смотрел в её карие глаза и тонул в них. В этом шоколадном омуте сейчас было столько всего: остатки того гневного пламени, смущение и какая-то новая, пугающая меня нежность. Мои собственные зеленые глаза, наверное, горели сейчас лихорадочным блеском, выдавая всё моё безумие. Элли медленно подняла руку. Её пальцы, все еще немного дрожащие, коснулись моей челюсти, а затем скользнули выше. Когда её подушечки замерли на моем лбу, прямо над левой бровью, я невольно вздрогнул. Она начала осторожно, почти невесомо обводить контуры моего шрама. — Поттер, у тебя сейчас слюна потечёт от обожания, — тихо проворчала она, пытаясь вернуть себе маску дерзости, но её жест говорил об обратном. — Ты выглядишь как прирученный дракон. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Этот шрам… я ненавидел его. Он был клеймом, напоминанием о смерти, о боли, о том, что я «особенный» не по своей воле. Я никогда не позволял никому касаться его. Даже Рон и Гермиона старались лишний раз не смотреть на эту уродливую молнию. — Не надо, Элли, — хрипло прошептал я. Я перехватил её запястье, пытаясь осторожно отвести её руку в сторону. Мне было неловко. В этом коридоре, под её пристальным взглядом, я чувствовал себя голым. — Он некрасивый. Грубый. Это просто напоминание о том, что я… поломанный. Не смотри на него так. Я отвел её ладонь, но не выпускал её тонких пальцев из своих. Мне хотелось спрятаться, закрыться челкой, лишь бы она не видела это уродство на моем лице. Но Элли была бы не Элли, если бы послушалась. Она с коротким, решительным выдохом вырвала руку и настойчиво вернула её обратно на мой лоб. Её ладонь накрыла шрам, согревая его своим теплом — Заткнись, Гарри Поттер, — твердо сказала она, и в её карих глазах вспыхнуло упрямство. — В тебе нет ничего некрасивого. Слышишь? Этот шрам — часть тебя. Он говорит о том, что ты выжил. О том, какой ты сильный. Для меня в тебе всё — идеал. И если ты еще раз назовешь себя «некрасивым», я ударю тебя снова, но уже по-настоящему. Её пальцы снова начали поглаживать поврежденную кожу, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна невыносимого, острого удовольствия. То, как она принимала мою самую уродливую часть, как она не боялась её… это выбивало почву у меня из-под ног. Я закрыл глаза, подставляясь под её ласку. Моё сопротивление рухнуло. Одержимость ею переросла в какое-то болезненное благоговение. Если она видит в этом шраме красоту, значит, я действительно могу быть счастлив. — Тебе… тебе правда не противно? — выдохнул я, прижимаясь лбом к её ладони, чувствуя, как моё возбуждение от её близости и нежности снова начинает зашкаливать. — Мне правда очень нравится, — прошептала она, и я почувствовал, как она чуть приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать меня в самый центр этой «молнии». Я стоял, затаив дыхание, и буквально плавился под её ладонью. Весь этот день, полный игнора и публичных признаний, стоил этой одной секунды, когда её губы коснулись моего шрама. Я чувствовал себя так, будто она только что наложила на меня самое мощное исцеляющее заклинание в мире — то, которое лечит не кожу, а саму душу. Но Элли не была бы моей Стоунверд, если бы позволила мне слишком долго купаться в этой сентиментальности. Я почувствовал, как её пальцы, только что нежно гладившие мой лоб, скользнули чуть ниже, запутываясь в волосах на затылке. Она резко притянула меня к себе и, вместо ожидаемого поцелуя в губы, чувствительно прикусила мочку моего уха. — А-ай! — я вскрикнул, скорее от неожиданности и острого разряда тока, прошившего всё тело, чем от боли. — Всё, Поттер, лимит нежностей на сегодня исчерпан, — прошептала она мне прямо в ухо, и я услышал в её голосе победную ухмылку. — Твоя драма в классе Бинса отняла у меня слишком много калорий. Веди меня на ужин, Избранный. И учти: если ты не достанешь мне тот шоколадный пудинг, я вспомню про «послушного мальчика» и заставлю тебя стоять в углу до самого отбоя. Она отстранилась, поправляя мантию и дерзко вскидывая подбородок. От той беззащитной и нежной девочки, что целовала мой шрам секунду назад, не осталось и следа. Снова мой колючий, вредный и самый любимый лисёнок. Я стоял, потирая горящее ухо, и смотрел, как она уже уверенно зашагала по коридору в сторону Большого зала, покачивая бедрами. Внутри меня всё еще гудело от нерастраченного возбуждения, а щеки всё еще помнили её прикосновения. — Эй, подожди! — я бросился догонять её, на ходу пытаясь пригладить свои окончательно обезумевшие волосы. — Пудинг? Только пудинг? После того, что ты со мной сделала, я заслуживаю как минимум твою руку в своей под столом весь вечер! — Мечтай, Поттер! — донеслось до меня её веселое эхо. — Сначала пудинг, а там посмотрим, насколько ты будешь хорошо себя вести. Я догнал её и, не удержавшись, по-хозяйски обхватил за талию, притягивая к своему боку. Мне было плевать, кто нас увидит. *** Вечер в гостиной Гриффиндора был пропитан уютным треском поленьев в камине и приглушённым гулом голосов. Мы устроились в самом углу, на мягком ковре прямо у огня. Я расставил шахматную доску, стараясь выглядеть сосредоточенным, хотя на самом деле мои мысли были заняты чем угодно, кроме стратегии защиты короля. — Знаешь, Поттер, я, кажется, совершенно забыла, как ходят эти костяные уродцы, — Элли лениво подпёрла щеку рукой, глядя на доску с самым невинным видом. — Напомнишь правила? Я усмехнулся, глядя на неё. Я прекрасно помнил, как на первом курсе эта «забывчивая» девчонка разнесла в пух и прах и меня, и Рона, причём три раза подряд. Но сейчас я не мог спорить. Я вообще с трудом мог говорить. Элли сидела, подогнув под себя ноги. Её мантия чуть распахнулась, и я, к своему несчастью, заметил, как тонкая ткань рубашки поддалась, открывая взгляду соблазнительную складку её груди. Моё дыхание мгновенно сбилось. — Гарри? Ты уснул? — она наклонилась ближе, и облако её карамельного аромата буквально ударило мне в голову. Прядь её волос коснулась моей руки, и я почувствовал, как по коже пробежал электрический разряд. — Да… шахматы… — пробормотал я, чувствуя, как лицо заливает жар. Внизу живота всё скрутилось в тугой узел. Я понял, что моё тело предаёт меня прямо здесь, посреди гостиной, на глазах у всех. Чтобы не опозориться окончательно, я судорожно схватил ближайшую декоративную подушку с дивана и небрежно положил её себе на колени, делая вид, что мне так просто удобнее сидеть. — Так вот, ладья ходит по прямой… — начал я, стараясь не смотреть в вырез её мантии, но глаза сами собой возвращались туда. Элли хитро прищурилась. Она явно заметила мою заминку и это внезапное появление подушки. Она сделала ход пешкой, но при этом специально потянулась через всю доску так, что её волосы рассыпались по моим пальцам. — Ой, — промурлыкала она, облизывая губы. — Кажется, я запуталась. Поможешь мне передвинуть фигуру? Я сглотнул. Каждая секунда рядом с ней была пыткой. Я чувствовал запах её кожи, видел её полуулыбку и понимал, что она жульничает — и в игре, и с моими чувствами. Я едва соображал, где на доске мои фигуры, а где её, потому что всё, чего я хотел — это отбросить эту доску в сторону и прижать её к себе. — Ты жульничаешь, Стоунверд, — прохрипел я, вцепляясь пальцами в подушку на коленях, чтобы она не соскользнула и не открыла мой «секрет». — Я? Никогда, — она снова наклонилась, коснувшись своим плечом моего. — Просто у меня плохая память на правила. — Поттер, твоя ладья сейчас совершит самоубийство, если ты не перестанешь обниматься с этой подушкой! — раздался над ухом жизнерадостный голос Рона. Я едва не подпрыгнул на месте, судорожно вцепившись в свой «щит». Рон бесцеремонно плюхнулся на ковер рядом с нами, заглядывая в доску. Его лицо при этом выражало крайнюю степень подозрительности. — Опять в шахматы? — Рон прищурился, глядя на Элли. — Гарри, берегись. Эта особа на первом курсе разделала нас под орех, а потом заявила, что это всё была «чистая случайность». Я до сих пор помню, как мой ферзь рыдал, когда она его в щепки разнесла! Элли невинно захлопала ресницами, наклоняясь так низко, что её мантия снова опасно соскользнула с плеча. — Ронни, ну ты же знаешь, у меня девичья память... Я просто двигаю фигурки туда, где они красивее смотрятся. — Красивее?! — возмутился Рон. — Ты поставила мне детский мат в четыре хода, глядя в зеркало! Я сидел между ними, чувствуя себя как на раскаленной сковороде. С одной стороны — обиженный Рон, который начал увлеченно анализировать позицию на доске, с другой — Элли, которая явно наслаждалась моим состоянием. Её колено «случайно» прижалось к моему бедру прямо под подушкой, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал заряд в тысячу вольт. — Так, Гарри, слушай сюда, — Рон бесцеремонно ткнул пальцем в доску. — Ходи конем на F3. Она пытается заманить тебя в ловушку, я этот взгляд знаю. Она сейчас притворяется дурочкой, а сама.. — Рон, — прохрипел я, чувствуя, что подушка на моих коленях уже едва справляется со своей задачей. — Я сам справлюсь. Иди... поищи Гермиону. Она, кажется, хотела обсудить с тобой структуру эссе по Травологии. — Да подождет Гермиона! — Рон заерзал на месте, входя в азарт. — Я не позволю ей обыграть тебя так же позорно, как меня. Элли, ты зачем пешку так поставила? Это же стратегическая ошибка! — Ой, правда? — Элли закусила губу, бросив на меня такой лукавый и горячий взгляд, что я едва не застонал. — Гарри, милый, а ты как думаешь? Ошибка? Она провела рукой по моей руке, якобы поправляя мой рукав, и её пальцы на секунду задержались на моем запястье. Я чувствовал, как пот катится по спине. Рон сидел в десяти сантиметрах, рассуждая о «сицилианской защите», а я мечтал только о том, чтобы он провалился сквозь землю вместе со всей этой доской. — Гарри, ты чего такой красный? — Рон наконец-то оторвался от фигур и уставился на меня. — У тебя жар? И зачем тебе эта подушка, тут же не сквозит? Я сжал челюсти, чувствуя, как Элли тихонько хихикает, уткнувшись носом в свое плечо. — Рон! — отрывисто выдохнул я, прерывая его лекцию на полуслове. — Слушай внимательно. Проваливай. Прямо сейчас. Рон опешил, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Да я же помочь хочу! Она же тебя сейчас в угол зажмёт и... — Рональд Уизли, если ты сейчас же не уйдёшь искать Гермиону, я лично расскажу ей, кто съел её запасы сахарных перьев на прошлой неделе! — я почти прорычал это, сжимая подушку на коленях так, что швы затрещали. — У нас тут свидание, ясно тебе? С-ви-да-ни-е! Уйди! Рон открыл рот, переводя взгляд с моего перекошенного лица на хитро улыбающуюся Элли, а затем — на подушку, которую я прижимал к паху. Его глаза медленно округлились. — О... — он замялся, пятясь назад. — Понял. Без проблем. Ухожу! Удачи... с фигурами! Он почти бегом скрылся на лестнице, и в гостиной наконец-то стало тише. Я выдохнул, но расслабиться не получилось. Элли тут же придвинулась вплотную, обдавая меня жаром своего тела. Она наклонилась к моему уху, коснувшись его кончиками губ, и я почувствовал, как по коже пробежал настоящий электрический разряд. — У нас что, свидание? — прошептала она, и в её голосе зазвучал насмешливый и кокетливый тон, от которого у меня темнело в глазах. Её тонкий пальчик медленно, дразняще скользнул по моей шее, спускаясь к ключице, а затем ниже — по ткани джемпера, прямо к краю моей «защитной» подушки. — Гарри, милый, — промурлыкала она, не сводя с меня своих карих глаз, в которых сейчас плясали черти. — А что это ты так усердно прячешь? Что там у тебя под подушкой? Я сглотнул, чувствуя, как пульс отдаётся в висках. Она знала. Эта маленькая проказница всё знала и намеренно доводила меня до предела. — Тебе лучше не знать,— прохрипел я, перехватывая её руку, когда её пальцы почти нырнули под край ткани. — Поверь мне на слово: если ты сейчас туда заглянешь, наше «тихое свидание» закончится очень... громкими последствиями прямо здесь, на глазах у портретов. Элли кокетливо закусила губу, не убирая руку. — А если я всё-таки хочу рискнуть? Я сидел, вцепившись в эту несчастную подушку как в единственный спасательный круг посреди океана собственного безумия. Элли была слишком близко. Слишком горячая, слишком дразнящая. Но каким то образом она все же проскочила свою ручку под подушку. Мерлин… Когда её пальцы замерли у самого края ткани, я почувствовал, как мир перед глазами начинает плыть. — Элли, пожалуйста… — мой голос сорвался на хриплый, почти умоляющий стон. — Не делай этого. — Почему? — она лукаво вскинула бровь, и её рука всё-таки скользнула на миллиметр глубже, обжигая меня даже через слои одежды. — Ты трогал меня там, в ванной и в классе и в моей комнате… А я тебя не могу? Это несправедливо, Поттер. Я зажмурился, стискивая зубы так, что челюсть свело. Одержимость ею выжигала меня изнутри. Каждая клетка моего тела кричала: «Да! Позволь ей!», но в голове набатом бил голос разума. Я не мог. Не здесь, не на глазах у полусонных портретов, и точно не тогда, когда я обещал ей, что мы не будем спешить. Я не хотел, чтобы наш первый по-настоящему интимный момент был продиктован просто моей минутной слабостью. С невероятным, почти нечеловеческим усилием я перехватил её нежную ручку. Мои пальцы дрожали, когда я медленно, сантиметр за сантиметром, убирал её ладонь от запретной зоны. — Потому что я не выдержу, проказница, — выдохнул я, открывая глаза и глядя в её карие омуты. — Если ты продолжишь, я просто потеряю рассудок, и мне будет плевать, кто нас увидит. А я хочу, чтобы для тебя всё было идеально. Я поднес её ладонь к своим губам и начал медленно, благоговейно целовать каждый пальчик, пытаясь унять этот пожар внутри. — Прекрати, — прошептал я, легонько щелкнув её по кончику носа, стараясь перевести всё в шутку, хотя внизу живота всё еще ныло от невыносимой боли. — Ты меня до инфаркта доведешь раньше, чем мы сдадим ТРИТОН. Я понимал: если останусь здесь еще хоть на минуту, я сорвусь. Мне было больно физически от этого «нет», которое я сам себе навязал ради неё, ради её спокойствия и того доверия, которое мы так долго строили. Нехотя, чувствуя себя последним мучеником, я поднялся на ноги, всё еще придерживая подушку. — Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Остыть… в буквальном смысле. Я встал и быстро зашагал к лестнице в мужскую спальню, не оборачиваясь. — Гарри! Поттер! — её звонкий голос догнал меня у самых ступенек. Я замер на мгновение, её имя застыло у меня на губах, но я не обернулся. Я знал: если посмотрю на неё сейчас, на её раскрасневшееся лицо и припухшие губы, я вернусь. И тогда пути назад не будет. Я уходил не потому, что не хотел — Мерлин знает, я хотел её больше жизни. Я уходил, потому что любил её больше, чем собственное желание. Я ввалился в ванную комнату при мужской спальне, едва не сорвав кран. Голова гудела, а тело горело так, будто я только что искупался в Адском пламени. Одержимость этой девчонкой превращала мою жизнь в постоянную борьбу с самим собой. Я включил ледяную воду. Никаких согревающих заклинаний, никакого пара. Только обжигающий холод, который должен был выбить из моей головы образ Элли, прикусывающей губу — Придурок... какой же я придурок... — шептал я, подставляя лицо под струи Вода стекала по спине, заставляя кожу покрываться мурашками, но жар внутри не унимался. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я чувствовал прикосновение её пальцев к моему уху. Я видел, как её мантия приоткрывает ту самую складку на груди... Черт! Я с силой ударил кулаком по кафелю. Это было невыносимо. Я хотел её до боли, до хрипа, но её испуганный взгляд из прошлого, те её слезы на башне — они были моим стоп-краном. Я лучше сгорю здесь под ледяным душем, чем позволю себе сорваться и снова напугать её своим напором. — Она же сейчас злится, — пробормотал я, вытираясь полотенцем и дрожа от холода, который так и не принес облегчения. — Думает, что я её отверг... или что я трус. Я рухнул на кровать, глядя в темноту балдахина. Рон рядом мирно посапывал, даже не подозревая, какие драмы разыгрываются в полуметре от него. А я чувствовал каждую секунду этой ночи. Каждая минута была наполнена мыслями о ней. Какая она нежная. Какая колючая. И какая она чертовски моя. «Завтра, — пообещал я себе, сжимая край одеяла. — Завтра я докажу ей, что мой уход — это не слабость. Это самое высшее проявление моей любви».