Часть 111

Иду по коридору, потирая затылок, в который прилетел тяжеленный том Бинса, и до сих пор чувствую, как лицо горит — и от смеха, и от того, что я всё-таки это ляпнул. Ну а что? Это же чистая правда! Она там божественна, и скрывать это было бы преступлением против истины. Но у Лисёнка на этот счёт своё мнение, выраженное в килограммах летящих в меня подушек. Спускаюсь в гостиную, а там на диване, поджав ноги и с видом побитого пса, сидит Рон. Вид у него такой, будто он только что проиграл в шахматы самому себе, причём всухую. — О, — Рон поднял на меня глаза, полные скорби и понимания. — Тебя тоже выставили? — Прямым попаданием учебника по истории, — я со вздохом плюхнулся рядом, поправляя очки. — Слишком много правды на один квадратный метр спальни Рон сочувственно хмыкнул и потянулся к пачке сахарных перьев, лежащей на столе. — Гарри, друг, я тебе говорю: женщины — это очень странные существа, — Рон глубокомысленно зажевал перо. — Я просто сказал Гермионе, что её волосы сегодня похожи на гнездо очень умного феникса. Это же был комплимент! Умного! А она... она сказала, что я тактичен, как тролль в посудной лавке, и захлопнула перед моим носом дверь библиотеки. Я слушаю Рона и невольно улыбаюсь. Странные? Да, пожалуй. Кто ещё может сначала таять под твоим языком, а потом выгонять тебя из комнаты за то, что ты об этом напомнил? Рон прав — их логика работает на каких-то магических частотах, которые нам, простым смертным парням, недоступны. Но при этом... я смотрю на дверь, за которой скрылась Элли, и понимаю: для меня она идеальна. Со всеми этими её внезапными вспышками, подушками, летящими в голову, и этим невыносимым "ну и что?!". Мне не нужна "нормальная". Мне нужна моя Лисичка, которая кусается, когда ей слишком сладко. Хотя Рону я этого, конечно, не скажу, а то он решит, что я окончательно спятил на почве любви — Да уж, Рон, — я кивнул, стараясь сохранить солидарность. — Иногда кажется, что победить Волдеморта проще, чем понять, почему за фразу "ты там божественна" полагается смертная казнь через изгнание. — Вот именно! — Рон воодушевился, хлопнув себя по колену. — Мы просто говорим то, что видим! Если она божественна — она божественна! Если волосы — гнездо, значит — гнездо! За что нас бить-то? Я рассмеялся, представляя, как наши «странные существа» сейчас сидят в спальне и, скорее всего, обсуждают, какие мы идиоты. — Пошли в «Три метлы», Уизли, — я встал, накидывая мантию. — Нам нужно сливочное пиво и мужская компания. А то, боюсь, если я останусь здесь, я начну извиняться под дверью, а это только укрепит её веру в мою виновность. *** Мы вывалились из «Трех метел» в морозный воздух Хогсмида, и мир вокруг меня решил устроить небольшое танго. Сливочное пиво — коварная штука, особенно когда пьешь его на пустой желудок после самого бурного утра в жизни. Голова была легкой, как снитч, а в груди разливалось такое тепло, что мне хотелось обнять даже гремучую иву. — Рон, слушай... — я пошатнулся, хватая друга за плечо. — Она же на меня обиделась. Понимаешь? Из-за правды! Я должен... я должен всё исправить. Я же Поттер, у меня Гринготтс за спиной! Мы сейчас купим ей всё! — Всё? — Рон, чьи глаза подозрительно блестели, а походка напоминала моряка в шторм, воодушевился. — Всё — это хорошо. Гермионе тоже надо... что-то... за "гнездо". И мы пошли. Точнее, мы поплыли по лавкам. Мой разум был приятно затуманен, и единственной четкой картинкой перед глазами оставался образ Элли в той короткой футболке. Так, это платье? Слишком закрытое. Эти духи? Пахнут не карамелью. О! Вот этот набор шелковых лент! И те сапожки на шнуровке! Беру! И вон ту заколку с бриллиантами! Лисенок должна сиять. Я завалю её золотом, чтобы она не могла поднять руку с учебником истории и запустить его в меня! Я сорил галеонами, как сумасшедший. Мы зашли в магазин одежды, и я скупил половину витрины, представляя, как Элли будет сбрасывать каждое из этих платьев на пол нашей комнаты. Рон пытался что-то советовать, но в итоге просто нагрузился пакетами, которые я оплачивал, не глядя на ценники. Мы скупили столько, что за нами летел целый шлейф заколдованных коробок. — Теперь... — я икнул, прислонившись к стене почтового отделения. — Записка. Я должен написать ей Истинную Правду. Чтобы она поняла... Я выудил огрызок пергамента и перо. Пальцы плохо слушались, а мысли скакали, как делящиеся на части пикси. Перо дрожит в руке, буквы выходят кривыми и размашистыми, но мне плевать. Сливочное пиво дало мне ту самую храбрость, которой не хватало утром. Я пишу это, и у меня самого перехватывает дыхание от собственной наглости. Лисенок, если бы ты только знала, что я сейчас чувствую... «Моя невыносимая, сладкая, единственная Элли... Я знаю, ты выгнала меня, и, наверное, сейчас ворчишь на "озабоченного оленя", но если бы ты только могла заглянуть в мою голову. Я клянусь, что больше не буду говорить об этом вслух, если тебя это так злит, но я не могу перестать чувствовать твой вкус на своих губах. Ты говоришь, что я извращенец? Да, наверное. Потому что я хочу тебя так, что это физически больно. Я хочу снова чувствовать, как ты дрожишь подо мной, когда я касаюсь тебя там, где ты самая мокрая и горячая. Твоя киска... Мерлин, она божественна. Я хочу впиваться в твои бедра пальцами, хочу чувствовать, как ты сжимаешь мои волосы, пока я вылизываю из тебя крики наслаждения. Я хочу быть внутри тебя. Хочу чувствовать, как ты обхватываешь меня изнутри, такая тесная и обжигающая, что я забываю, как дышать. Я хочу слышать, как ты стонешь моё имя, срывая голос, пока я заставляю тебя забыть о существовании всего мира, кроме этого ритма. Мне мало просто смотреть на тебя в этом кружеве — я хочу сорвать его зубами, хочу видеть тебя полностью обнаженной, раскинутой на моих простынях, готовую принять всё моё безумие. Ты пахнешь карамелью и искушением, и я готов гореть в аду вечно, лишь бы еще хоть раз почувствовать, как ты выгибаешься мне навстречу, когда я захожу в тебя до упора. Ты моя. Вся. До последней капли. И я не остановлюсь, пока ты не будешь выкрикивать, что принадлежишь только мне. Твой озабоченный, пьяный от тебя Поттер» Я писал, не останавливаясь, выливая на бумагу всё то пьяное, честное и безумно пошлое, что жгло меня изнутри. Я расписывал, как именно хочу её ласкать, как хочу слышать её крики, а не ворчание... Это была самая грязная и искренняя исповедь в моей жизни. — Гарри, ты там... поэму пишешь? — Рон заглянул через плечо, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ого, сколько слов... "Божественная"? Это ты про сову или про Элли? — Про Элли! — гордо заявил я, сворачивая пергамент. — Она должна знать... Я вытащил палочку, чтобы запечатать письмо красивым огненным знаком, но рука предательски дрогнула. — Инсендио! — выдохнул я вместо закрепляющего заклинания. Яркая вспышка — и мой шедевр, моя «Истинная Правда», за которую Элли бы либо убила меня на месте, либо зацеловала до смерти, превратился в горстку пепла за одну секунду. Огонь лизнул край пергамента, и через мгновение ветер подхватил серые хлопья, унося их в сторону Запретного леса. Я замер с открытым ртом, глядя на пустую ладонь. — Сгорело... — прошептал я, чувствуя, как пьяная грусть накатывает новой волной. — Всё... всё пропало. Она никогда не узнает, какая она божественная.. Слава Мерлину! Мой ангел-хранитель явно сегодня работает сверхурочно. Если бы она прочитала это... меня бы не просто выгнали из комнаты, меня бы выгнали из страны! Но черт... там было так много правды про то, как я хочу быть внутри неё — Ничего, друг, — Рон икнул и похлопал меня по плечу. — Подарки остались. Подарки — это... это весомо. Пошли в замок, пока я не уснул прямо на этой куче коробок. И мы отправились обратно, два пьяных героя, волоча за собой гору искупления в подарочной упаковке. *От лица Элли* Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, со стен посыпалась штукатурка. Я стояла, прижавшись к ней спиной, и чувствовала, как сердце выпрыгивает из груди. Поттер, ты… ты просто невозможный! "Я видел там каждый дюйм", "я даже лизал там"... Господи! У меня лицо горело так, что, наверное, можно было обжечься. Как он может говорить такие вещи с таким… таким будничным, наглым видом?! Я посмотрела на себя в зеркало. Растрепанная, губы припухли, щеки — цвета спелого граната. И эта футболка. Его футболка, которая едва прикрывает те самые кружевные трусы от Гермионы. Ну вот зачем, зачем я не надела юбку сразу? Хотя… кого я обманываю? Я ведь знала, что он вернется. Знала и всё равно осталась так. Элли, ты сама напросилась на эти комментарии. Но слышать это вслух, когда он так бесстыдно откинул одеяло… Это было слишком! Я упала на кровать, зарываясь лицом в подушку, которая всё еще пахла его парфюмом — чем-то древесным, ветром и… Гарри. Придурок. Озабоченный олень. Но такой… боже, почему от его слов у меня до сих пор всё внутри вибрирует? Мои терзания прервал резкий звук открывающейся двери. Я подскочила, лихорадочно натягивая футболку пониже и ожидая увидеть Гарри с новой порцией наглости, но это была Гермиона. Вид у подруги был… эпичный. Она буквально влетела в комнату, швырнула сумку на кровать так, что учебники жалобно звякнули, и начала мерить спальню шагами, как разъяренная львица. Волосы у неё стояли дыбом больше обычного, а глаза метали настоящие искры. Ого. Кажется, не одну меня сегодня довели до белого каления. Судя по её виду, Рон Уизли совершил какую-то катастрофическую глупость. Неужели "нумерология" закончилась провалом? — Миона? — я осторожно подала голос, стараясь не привлекать внимания к своему полураздетому виду. — Ты… ты как? Выглядишь так, будто готова применить Непростительное на первом встречном. Что случилось? Рон снова отличился своим фирменным тактом? Гермиона остановилась, резко развернулась ко мне и… только сейчас заметила, в чем я одета. Она на секунду забыла о своей ярости, оглядев мои голые ноги и знакомую мужскую футболку. — Элли? Ты… — она осеклась, а потом махнула рукой. — А, неважно! Рон! Твой ненаглядный Уизли — это просто… это просто ходячая катастрофа! Представляешь, что он выдал?! Я хитро прищурилась, чувствуя, что сплетни — лучший способ отвлечься от собственных пылающих щек. — Ну же, не томи! Что этот рыжий олух натворил на этот раз? — Нет, ты представляешь?! — воскликнула она, даже не глядя на меня, и принялась мерить комнату шагами. — Рон — это просто... это... Это экземпляр для изучения в отделе магических катастроф! Я не выдержала и хихикнула, подтянув колени к подбородку. — Твой тоже попал в немилость? Я своего только что выставила. Гермиона остановилась и посмотрела на меня, её глаза метали молнии. — Элли, он умудрился заявить, что мои конспекты по Чарам «слишком аккуратные, и это его пугает»! А когда я предложила ему самому попробовать написать хоть строчку без клякс, он выдал, что «у него есть дела поважнее», и выразительно посмотрел на шахматную доску! Она всплеснула руками и рухнула на свою кровать рядом с моей. — Я просто указала ему на дверь. Пусть идёт и играет со своими фигурами, раз они ему дороже подготовки к Ж.А.Б.А.! — Ох, Герми... — я улыбнулась, — Похоже, сегодня у мальчиков вечер мужской солидарности. Гарри вообще решил, что сейчас — самое подходящее время ну.. чтобы вспомнить об.. Ну одной ночи Гермиона округлила глаза, и её гнев тут же сменился любопытством. — И что ты сделала? — Назвала его невыносимым оленем и сказала, что, пока он не научится держать свои мысли при себе, путь в эту спальню (и к моим объятиям) ему запрещены Мы переглянулись и одновременно прыснули от смеха. Несмотря на всё то, что мне пришлось пережить с родителями-Пожирателями, здесь, в этой комнате, с Гермионой, я чувствовала себя по-настоящему живой. И знала, что Гарри сейчас наверняка скупает половину «Сладкого королевства», чтобы его девушка сменила гнев на милость. — Знаешь что, Миона? — я решительно вскочила с кровати, отбрасывая в сторону томик «Расширенного курса зельеварения». — К чёрту парней. Если они думают, что мы будем сидеть тут, дуться и ждать, пока они приползут с извинениями и шоколадными лягушками… то они знают нас ещё хуже, чем структуру корня мандрагоры! Гермиона, которая только что пыталась сосредоточенно (и безуспешно) читать, подняла на меня глаза. В них ещё тлели искры обиды на Рона. — И что ты предлагаешь, Элль? — Вечер «Свободных и Невыносимых»! — я палочкой заперла дверь на засов и для верности наложила «Оглохни». — Сегодня в программе: девичник, никакой учёбы и полная дезинфекция мозгов от рыжих и очкастых личностей. Через пять минут наша комната превратилась в штаб-квартиру гедонизма. Я вытряхнула из заначек всё: от контрабандного сливочного пива до пачек «Берти Боттс». — Так, Грейнджер, не сиди с таким видом, будто тебя вызвали к Снейпу на ковёр, — я плюхнула ей на лицо добрую порцию очищающей маски из слизи флоббер-червя (ладно, на самом деле это была магловская косметика, которую я выпросила у неё ещё в сентябре). — Мажься! Будем сиять так, чтобы Люмос не понадобился. Мы сидели прямо на полу в пижамах. Я нацепила на голову смешные ободки с ушками — себе лисьи, конечно, а Гермионе — кошачьи. — Элли, это несерьёзно! — пробормотала Гермиона, пытаясь не двигать губами под засыхающей маской. — Серьёзность — это по твоей части, дорогая. А я в нашей банде отвечаю за хаос и красоту! — я подмигнула ей в зеркало. Я вскочила, схватила расчёску вместо микрофона и запрыгнула на кровать, изображая манеру Гилдероя Локхарта: — «О, Элизабет, твоё платье так подчёркивает твою… дерзость!» — я скорчила пафосную мину. — Бедный мой Поттер, у него вместо мозга в такие моменты золотой снитч летает — быстро, звонко и абсолютно бессмысленно! Гермиона прыснула, и её маска пошла трещинами. — А Рон? «Твои конспекты меня пугают»! Элли, я их три часа переписывала! — Да он просто завидует, что у него в голове вместо конспектов — рецепты сэндвичей Молли! — я спрыгнула с кровати и обняла подругу за плечи. — Миона, ты же знаешь, они без нас пропадут. Завтра они придут с такими виноватыми лицами, что даже Пивз ими проникнется. Но это будет завтра. А сейчас… Я выудила из-под кровати старую пластинку «Ведуний», и врубила её на всю мощь. — Танцуй, Грейнджер! Это приказ! Мы прыгали на кроватях, рассыпая перья из подушек, пели про «Котел, полный горячей крепкой любви», жутко фальшивя и смеясь до икоты. В этот момент я чувствовала себя такой легкой. — Элли? — запыхавшись, спросила Гермиона, поправляя съехавший ободок. — М-м? — я доедала боб со вкусом яблока (повезло!). — Гарри ведь правда тебя обожает. Он на тебя смотрит так… будто ты — весь его мир. Я замерла на секунду, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Знаю. Поэтому я и выгнала его. Чтобы не расслаблялся! Меня нужно баловать, а не смущать. *** Я видела десятый сон про то, как Снейп пытается станцевать чечётку в балетной пачке, как вдруг в реальность ворвался какой-то надрывный, совершенно не попадающий в ноты вой. — О-о-о, Лисица моя-а-а-а! Золотая-а-а-а! — донеслось откуда-то снизу, со стороны территории замка. Я подскочила на кровати, едва не запутавшись в ногах спящей Гермионы. Мы так и вырубились вдвоём на её постели, окружённые фантиками и остатками масок. Миона замычала, смешно сморщила нос и натянула одеяло на голову. — Элли, угомони своего парня… — пробормотала она, не открывая глаз. — Скажи ему, что если он не замолчит, я завтра превращу его в справочник по нумерологии. Я сползла с кровати, чувствуя, как внутри закипает гремучая смесь из смеха и желания запустить в кого-нибудь тяжёлым заклинанием. Босиком подшлепала к окну и распахнула створку. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, а вместе с ним — и вторая порция «концерта». — Элли-и-и-и! Я купил тебе конфет! И... и я не придурок! Я ценитель прекрасного-о-о! — орал Гарри, стоя далеко внизу. В свете луны я видела две нелепые фигуры. Поттер, судя по всему, пытался стоять ровно, опираясь на Рона, который выглядел не лучше и периодически икал, пытаясь подпевать. — Ты посмотри на него! — я обернулась к Гермионе, которая всё-таки села, протирая глаза. — Он мало того что наглец, так он ещё и пьяный наглец! «Ценитель» он, посмотрите на него! После того, что он ляпнул в спальне, он должен был ползти сюда на коленях через Запретный лес, а не орать на всю Шотландию! Я снова высунулась в окно, сложив руки рупором. — Поттер! А ну замолчи, ты сейчас всю школу разбудишь! Иди спать, пока я не превратила тебя в садового гнома! — Лисёночек! — Гарри радостно замахал руками, едва не уронив Рона. — Выходи! У меня есть сюрприз! И я... и я всё равно считаю, что та черная кружевная штучка была просто... — ЗАКРОЙ РОТ! — взвизгнула я, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска. — Гермиона, дай мне какой-нибудь тяжёлый учебник! Срочно! — Элли, не смей кидать в него «Историю Хогвартса», это кощунство! — в панике отозвалась Миона, соскакивая с кровати. Но было поздно. Внизу показался свет фонаря — это Филч, привлечённый криками, уже спешил к Гриффиндорской башне. — Бегите, идиоты! Филч идёт! — крикнула я, уже не зная, злиться мне или плакать от смеха. — Гарри, если тебя поймают, я лично добавлю тебе неделю отработок! — Люби-и-имая моя. Я поднимаюсь к тебе в месте с рыжим! — воскликнул он уходя с Роном в провотипрлодную сторону от Филча — Поднимаешься?! — я едва не подавилась воздухом. — Поттер, не смей! Слышишь?! Но этих двоих было уже не остановить. Видимо, сливочное пиво в сочетании с адреналином от погони Филча сотворило чудо, или рыжий гений Рон нашел какой-то обходной путь (подозреваю, не обошлось без советов близнецов). Через пару минут в дверь нашей спальни поскреблись. Тихо так, по-собачьи. — Элли-и-и... Лисичка... Открой, а то нас миссис Норрис сожрёт... — раздался за дверью приглушённый и очень виноватый голос Гарри. Я закатила глаза, посмотрела на Гермиону (та уже прикрыла лицо руками, заранее предвкушая позор), и рывком открыла засов. В комнату буквально ввалились двое «героев». Гарри едва устоял на ногах, поправляя съехавшие набок очки, а Рон подпирал косяк с видом человека, который только что покорил Эверест, но забыл, зачем туда лез — Мы... ик... пришли сдаваться, — торжественно объявил Гарри. Он поднял взгляд на меня, и его зрачки расширились. Его взгляд медленно, очень медленно пропутешествовал от моих растрепанных волос вниз, к коротким шортам пижамы, и замер на моих ногах. — О-о-о... — выдохнул он, икая. — Элли... Ты такая... длинноногая. И... ик... Лисица. Моя. Рон в это время замер, уставившись на Гермиону, которая стояла в своей пижаме с книжным принтом. — Герми... ты... у тебя коленки... — он снова икнул. — Красивые коленки. Очень умные коленки. Я не выдержала. Прикрыла рот ладошкой, но смех всё равно вырвался наружу. Ну что за балбесы! Стоят, пахнут хмелем, смотрят на нас как побитые эльфы-домовики, но при этом глаз оторвать не могут от ног. — «Умные коленки», Рональд? Серьёзно? — я сделала шаг к Гарри, упирая руки в бока, стараясь сохранить хотя бы каплю строгости. — А ты, Поттер? Сначала ты выдаешь мне пошлости, потом орешь на весь Хогвартс, а теперь икаешь на мои ноги? Ты понимаешь, что ты невыносим? Гарри качнулся вперед, сокращая расстояние, и вдруг обхватил меня за талию, утыкаясь носом куда-то в плечо. От него пахло теплом и сливочным пивом. — Я купил тебе всё «Сладкое королевство», Лис... Оно внизу, в гостиной... в куче пакетов... — пробормотал он мне в шею. — Только не прогоняй больше. Я без тебя... ик... как снитч без крыльев. Я почувствовала, как моё сердце предательски тает. Ну вот как на него злиться? Красивый, влюблённый до безумия и абсолютно пьяный в стельку. — Так, Гермиона, забирай своего ценителя коленок и тащи в мужскую башню, пока он тут не уснул прямо у косяка! — скомандовала я, пытаясь удержать Гарри, который всем своим весом навалился на меня. Миона, тяжело вздохнув, подхватила мычащего Рона под руку. — Надеюсь, лестница сегодня будет к нам милостива. Удачи, Элль. Тебе достался экземпляр потяжелее... во всех смыслах. Когда дверь за ними закрылась, я попыталась дотащить Гарри до своей кровати. — Поттер! Ну ты и туша! Что ты там егь в Большом зале? Одни бифштексы? — пыхтела я, пока мы наконец не рухнули на покрывало. Гарри придавил меня так, что я едва могла вдохнуть. Его очки съехали на кончик носа, а волосы были похожи на взорвавшееся гнездо. Внезапно он замер, уткнулся носом в мою шею и начал оставлять там влажные, горячие поцелуи, от которых по коже побежали мурашки. — Лис... я такой дурак... — вдруг всхлипнул он, и я почувствовала, как его плечи затряслись. — Я тебя обидел... я наговорил ерунды... Я просто... я просто не могу перестать о тебе думать. Ты такая красивая, что у меня искры из глаз, честно... Я замерла. Мой дерзкий, самоуверенный Гарри сейчас лежал и буквально плакал мне в плечо. Весь мой гнев испарился, уступив место какой-то материнской нежности. Я запустила пальцы в его лохматые волосы, поглаживая затылок. — Ну всё, всё, мой невыносимый олень... — прошептала я, с трудом сдерживая смех от того, как комично он шмыгал носом. — Тише, я уже не злюсь. Я приподняла его лицо за подбородок и нежно чмокнула в щеку, а потом в лоб, как маленького ребенка. — Спи давай, герой. Завтра будешь извиняться на трезвую голову. Гарри затих на секунду, его дыхание выровнялось. Я уже подумала, что он уснул, но тут... этот очкастый наглец приоткрыл один глаз и на его губах заиграла та самая пьяная, самоуверенная ухмылка, от которой у меня обычно подгибаются коленки. — Лисёночек... — прохрипел он, придвигаясь к самому уху. — А знаешь, что меня окончательно вылечит? Если ты позволишь мне... ну, знаешь.. Полизать твою... Шлеп! Подзатыльник вышел звонким и очень точным. Гарри охнул и смешно уткнулся лицом в подушку. — Ой! За что?! — За наглость, Поттер! — я хихикнула, поправляя пижаму. — У тебя режим «ребёнка» сменился на режим «озабоченного мандрагора» слишком быстро! Всё, лимит нежности исчерпан. Спи, пока я не вспомнила, где храню летучемышиный сглаз! Гарри что-то пробурчал в подушку (кажется, это было «всё равно она у тебя самая лучшая»), и через минуту его ровное сопение наполнило комнату. Я легла рядом, глядя в потолок, и улыбнулась. Определенно, это был лучший худший вечер в Хогвартсе. *** Солнечный луч нагло пробрался сквозь занавески, щекоча мне веки. Я по привычке потянулась рукой в сторону, ожидая наткнуться на горячее плечо или копну спутанных волос, которые вечно колют мне ладони. Но рука нащупала лишь пустую, уже остывшую простыню. Моё сердце на мгновение пропустило удар. «Неужели сбежал, испугавшись похмелья и моего гнева?» — мелькнула мысль. Но тут дверь в спальню тихонько скрипнула. Я приоткрыла один глаз. В комнату, едва ли не спотыкаясь о собственные ноги, ввалился Гарри. Выглядел он… эпично. Очки на перекосяк, на щеке след от подушки, а в руках — целая гора коробок и шуршащих пакетов из Хогсмида. Из одного пакета сиротливо торчал каблук изящной туфли, из другого — кружево платья. — Лис… ты уже проснулась? — он замер, неловко улыбаясь. — А я это… хотел всё расставить красиво, как в сказке, ну… Чтобы ты открыла глаза, а тут гора подарков. Там ещё сладости в коридоре остались, я за один раз не унёс… Я села на кровати, обхватив колени, и картинно закатила глаза, хотя внутри всё просто пело от нежности. — Поттер, ты неисправим. Ты думаешь, если завалишь меня туфлями и шоколадом, я забуду твои вчерашние «предложения»? Гарри покраснел так густо, что стал похож на спелый помидор. Он переступил с ноги на ногу, шурша пакетами. — Я был пьян и... и очень честен, — пробормотал он, глядя в пол. — Прости, Лисёнок. Я правда придурок. Я вздохнула, глядя на его виноватую мордашку, и похлопала по месту рядом с собой. — А ну, иди сюда. Живо. Он неуверенно подошёл, поставив пакеты на пол, и как только оказался на расстоянии вытянутой руки, я резко дёрнула его за край рубашки на себя. Гарри охнул, заваливаясь на кровать, и я тут же по-хозяйски устроилась у него на груди, зарываясь носом в мягкую ткань и вдыхая его родной запах. — Элли? — тихо спросил он, аккуратно обнимая меня за плечи. — Ты не будешь смотреть подарки? Там есть платье, оно точь-в-точь под цвет твоих глаз… — Подарки подождут, — буркнула я, чувствуя, как меня снова накрывает уютная сонливость. — Я хочу спать. И хочу, чтобы мой личный «озабоченный олень» лежал смирно и работал моей подушкой. Понял? Гарри тихо, вибрирующе рассмеялся, и этот звук отозвался теплом у меня в груди. Он поцеловал меня в макушку и покрепче прижал к себе. — Понял, Лисёнок. Работаю подушкой. Спи. Я только-только начала проваливаться в ту самую сладкую дремоту, когда всё тело становится тяжелым и уютным, а мысли — пушистыми, как сахарная вата. Сердце Гарри под моим ухом стучало ровно и успокаивающе. «Ну вот, — подумала я, — наконец-то он ведет себя как нормальный парень, а не как мартовский кот». Но, как оказалось, я слишком рано расслабилась. Сначала я почувствовала легкое, почти невесомое движение. Рука Гарри, которая до этого мирно лежала у меня на талии, вдруг медленно, буквально по миллиметру, начала мигрировать ниже. Я замерла, задержав дыхание. Неужели? Да. Его ладонь уверенно накрыла мой зад и начала лениво, по-хозяйски так, поглаживать. Я даже почувствовала, как этот наглец чуть сжал пальцы, проверяя мою реакцию. — Гарри... — произнесла я максимально спокойным, даже ледяным голосом, не открывая глаз. — М-м-м? Что случилось, Лисёнок? — отозвался он таким невинным тоном, будто он в жизни не делал ничего криминальнее, чем чтение учебника по Истории магии. Я прямо кожей чувствовала, как он там, наверху, пытается состряпать лицо «святого Поттера». — Убери. Свою. Руку. Нахер! — я резко приподнялась на локтях, смахивая остатки сна, и уставилась на него. Гарри тут же отдернул конечность, словно обжёгся о раскалённый котёл, и выпятил нижнюю губу. Весь его героический вид моментально сменился на вид обиженного пятилетки, у которого отобрали любимую метлу. — Ну Элли... — пробурчал он, смешно сморщив нос и поправляя очки. — Вообще-то, по всем законам логики, ты не должна была заметить! Ты же спала! Я так рассчитывал на твою глубокую фазу сна.. . — То есть ты признаёшь, что совершал покушение на мою честь, пока я была в отключке? — я едва сдерживала смех, глядя на его виноватую, но всё равно до чертиков довольную физиономию. — Поттер, ты не просто наглец, ты — стратегический диверсант! — Я просто очень соскучился по своему Лисёнку, — он снова ухмыльнулся, и в его зеленых глазах заплясали черти. Так я из Филча (хотя иногда очень хотелось его за них же и придушить). — И вообще, это была проверка на бдительность. Поздравляю, ты прошла! Он потянулся ко мне, пытаясь снова утащить в объятия, но я шутливо отпихнула его подушкой. — Проверка окончена! Если рука еще раз «случайно» соскользнет — будешь спать в Запретном лесу вместе с Арагогом! Понял? Гарри хохотнул, перехватил мою руку и нежно поцеловал ладонь. — Понял, командир. Лежу смирно. Почти... — Гарри, клянусь Мерлином, если ты ещё раз щекотно дунешь мне в ухо, я превращу твои очки в два огромных чайных блюдца! — я попыталась вывернуться, но этот невозможный парень только крепче прижал меня к себе. — Но Лисёнок, ты так забавно фыркаешь, когда злишься, — хихикнул Гарри, зарываясь лицом в мои волосы и продолжая перебирать пальцами мои ребра. — Прямо как настоящий пушистый зверек. — Я не зверек, я — твоя ночная кошмарица, если ты не дашь мне поспать! — я схватила подушку и попыталась придавить его лицо, но он перехватил мои запястья, повалил меня на лопатки и начал осыпать короткими поцелуями всё лицо: лоб, нос, щеки... — Гарри, ну хватит! У меня уже всё лицо мокрое! — я со смехом пыталась отпихнуть его физиономию, пока он, как верный и очень любвеобильный пес, пытался зацеловать меня до смерти. — Это не я, это инстинкты! — хохотал Гарри, перехватывая мои руки и прижимая их к подушке над моей головой. — Ты слишком вкусно пахнешь, Стоунверд. Как тут устоять? Он начал возить носом по моей щеке, спускаясь к шее, и я уже готова была сдаться и снова утонуть в его объятиях, как вдруг в окно требовательно постучали. Тяжелая министерская сова выглядела предвестником беды. Веселье смыло в одно мгновение. Гарри нехотя поднялся, впустил птицу и протянул мне плотный конверт. Едва я сломала печать и пробежала глазами по строчкам, как комната поплыла перед глазами. — Элли? Что там? — Гарри тут же сел рядом, обнимая меня за плечи. Его голос мгновенно стал серьезным. — Наследство... — выдохнула я, и мои пальцы судорожно сжали пергамент. — Всё золото родителей, драгоценности... Теперь всё официально моё, раз мне исполнилось восемнадцать. Но тут приписка, Гарри... Я указала на мелкий почерк внизу. Министерство сообщало, что из-за статуса семьи «особого надзора», уведомления о вступлении в наследство были разосланы всем живым родственникам. Включая его. — Дядя... — прошептала я, и меня затрясло. — Он же пропал, Гарри. Десять лет о нем ни слуху ни духу. Все думали, он мертв или сбежал за границу... Но если Министерство отправило ему уведомление, значит, его магический след активен. Он жив. Воспоминания из детства, которые я так старательно заталкивала в самый дальний угол сознания, хлынули ледяным потоком. Его липкие руки на моих бедрах, когда мне было всего пять... Его жаркое, вонючее дыхание у самого уха: «Это наш секрет, маленькая...». — Он найдет меня, — я скомкала письмо, чувствуя, как подкатывает тошнота. — Он узнает, что я в Хогвартсе. Он знает, как я выгляжу. Теперь, когда у меня есть деньги Стоунвердов, он не отвяжется. Он захочет закончить то, что начал тогда... Я в панике начала рвать пергамент на мелкие клочки, словно это могло уничтожить саму реальность. — Сожги это! Пожалуйста, Гарри, сожги! Я не хочу этих денег, я не хочу ничего, что связывает меня с ними! Я буквально зарылась в его грудь, вцепившись в его рубашку так, что побелели костяшки пальцев. Мне казалось, что если я отпущу его хоть на секунду, холодные руки Тлма снова коснутся моей кожи. В груди Гарри было так тепло, так надежно... его сердце билось быстро и яростно, и этот ритм был единственным, что удерживало меня от обморока. Гарри обхватил меня руками, укутывая в свою силу, как в непроницаемый кокон. Я чувствовала, как он напрягся — Тише, Лисеночек... Тише. Я здесь. Слышишь? Он прижал мою голову к своему плечу, и я почувствовала, как его губы коснулись моего виска. — Плевать на Министерство и их письма. Том может быть хоть трижды живым, но если он решит высунуть нос из своей норы, это будет последнее, что он сделает в жизни. Ты теперь совершеннолетняя, он не имеет над тобой власти. А я... я вырву сердце любому, кто просто посмотрит в твою сторону с плохими мыслями. Ты под моей защитой, Элли. Мой Лисёнок никому не достанется. Я всхлипнула, впитывая его слова, и в этом тесном объятии, среди разбросанных по полу подарков и обрывков страшного письма, мне на мгновение показалось, что мы сможем справиться с любым кошмаром. Я сильнее прижалась к нему, жадно вдыхая родной запах — смесь ветра, старой кожи его квиддичной формы и чего-то чисто «поттеровского». В этот момент он казался мне единственной незыблемой скалой в мире, где из теней внезапно вынырнул Том. Мерлин, ну почему у него такое же имя, как у Реддла? Словно одного злого Тома в моей жизни было мало! Но стоило мне чуть успокоиться, как мой чуткий лисий нос уловил в аромате Гарри кое-что лишнее. К запаху карамельного сливочного пива примешалась резкая, обжигающая нотка чего-то куда более серьезного. Огденский огневиски? Страх перед прошлым мгновенно сменился праведным девичьим гневом. Я резко отстранилась и, не долго думая, наградила Гарри звонким ударом по плечу. — Ауч! Элли, за что?! — он ошарашенно захлопал глазами, потирая ушибленное место. — За всё хорошее, Поттер! — я сердито смахнула остатки слез и уперла руки в бока. — От тебя несет не только медовухой, но и огневиски! Ты чем там с Роном занимался, пока я тут маски из слизи флоббер-червей на лицо мазала? Ты зачем здоровье гробишь, придурок очкастый? Тебе мало того, что тебя каждый год пытаются убить, ты решил сам себя изнутри доконать?! Гарри виновато втянул голову в плечи, выглядя точь-в-точь как провинившийся щенок, который разгрыз любимые тапочки хозяйки. — Ну, Лисёнок... мы всего по стаканчику... для храбрости... чтобы под окном петь было не так страшно... — Для храбрости он пил! — я возмущенно фыркнула, но почувствовала, как в животе предательски заурчало. Причем так громко, что Гарри даже перестал оправдываться и уставился на мой район талии. Стресс всегда действовал на меня одинаково: сначала я хочу плакать, потом убивать, а потом — съесть всё, что не приколочено к столу в Большом зале. — И вообще! — я топнула ногой. — Из-за твоих пьяных выходок я пропустила ужин! Я сейчас такая голодная, что готова откусить голову дядюшке Тому, если он попадется мне на пути. Гарри, я есть хочу! Прямо сейчас! Неси еду, или я начну грызть твои новые подарки! Гарри облегченно рассмеялся — он явно был рад, что я переключилась с истерики на привычное ворчание. Он снова притянул меня к себе, на этот раз осторожно, и чмокнул в кончик носа. — Понял, приказ принят к исполнению. Моя голодная Лисица — это страшнее Волан-де-Морта. Сиди здесь, кутайся в одеяло, а я сейчас сгоняю на кухню к домовикам. Принесу всё: от почек в тесте до тех вишневых пирожков, которые ты любишь. Он вскочил, на ходу поправляя очки и уже поглядывая на мантию-невидимку. — И смотри у меня, Поттер! — крикнула я ему вслед, когда он уже был у двери. — Если по дороге допьешь чьи-то запасы огневиски — спать будешь в гостиной на коврике! Когда за Гарри закрылась дверь, я хитро прищурилась. Страх перед письмом всё ещё сидел где-то глубоко внутри колючим ежом, но желание проучить этого очкастого наглеца и немного навести суету было куда сильнее. — Ну что, Поттер, — промурлыкала я себе под нос, вскакивая с кровати. — Хотел «ценить прекрасное»? Сейчас ты у меня оценишь его по полной программе. Я подошла к шкафу и решительно отодвинула в сторону уютную ночную рубашку с длинными рукавами. Нет, сегодня не вечер для «милой девочки». Я выудила из-под стопки вещей крошечный черный топик на тонких лямках, который едва доходил мне до ребер. Шорты от пижамы я оставила те же — короткие, шелковые, открывающие мои ноги во всей их «невыносимой» красе. Взглянув в зеркало, я осталась довольна результатом. Волосы я намеренно растрепала еще сильнее, создавая вид «я только что проснулась, и я чертовски хороша». — Так, — я плюхнулась обратно на кровать, приняв максимально расслабленную и вызывающую позу. Одну ногу я кокетливо согнула в колене, а вторую вытянула, зная, как это действует на Гарри. — Посмотрим, как ты заговоришь о «здоровье» и «храбрости», когда увидишь это. Прошло минут пятнадцать. Я уже начала представлять, как Гарри там, на кухне, пытается отбиться от эльфов, которые наверняка пытаются впихнуть в него недельный запас еды, как в коридоре послышались знакомые шаги. Дверь приоткрылась, и сначала в комнату «вошел» огромный поднос, от которого шел умопомрачительный запах запеченной курицы и вишневых пирожков. — Лис, я принес! Там домовики чуть меня самого не зажарили от радости, что я пришел за... — Гарри осекся на полуслове. Поднос в его руках опасно накренился. Гарри замер в дверях, его челюсть медленно, но верно поползла вниз, а глаза за стеклами очков стали размером с галеоны. Он смотрел на мой новый «наряд» так, будто я только что на его глазах превратилась в венгерскую хвосторогую. — Это... это что? — выдавил он, с трудом сглатывая и не сводя взгляда с моих плеч и того, что было чуть ниже топика. Я невинно захлопала ресницами, подперев щеку рукой. — Ой, Гарри, ты вернулся! А я просто... ну, мне стало жарковато. Наверное, это от стресса, знаешь ли. Тебе не нравится? Могу надеть мантию Гермионы... ту, которая до пола и из толстой шерсти. Гарри издал какой-то неопределенный звук, средний между стоном и икотой, и наконец-то нашел в себе силы поставить поднос на тумбочку (правда, чуть не промахнулся). — Тебе... ик... тебе очень идет «жарко», Элли, — прохрипел он, поправляя очки дрожащей рукой. — Но ты же понимаешь, что теперь я вообще не уверен, смогу ли я съесть хоть один пирожок, не подавившись? Я хихикнула, наслаждаясь его замешательством. — Ну же, Гарри, не стой столбом. Ты же хотел меня накормить? Садись рядом. Ну что ты замер, Поттер? Пирожки остынут, — я невинно потянулась к подносу, нарочно изгибаясь так, чтобы топик подскочил ещё выше. Я взяла вишневый пирожок, разломила его, и густой рубиновый сок капнул мне прямо на нижнюю губу. Я медленно слизнула его, глядя Гарри прямо в глаза. Бедный парень… Я буквально слышала, как в его голове со звоном лопаются последние предохранители. Огневиски явно проиграли этой картине. Гарри сглотнул, бросил быстрый взгляд на дверь, а потом резко, одним движением, отодвинул поднос в сторону. В его зеленых глазах больше не было виноватого щенка — там разгоралось настоящее пламя. — Значит, «жарковато», Стоунверд? — его голос стал низким, с хрипотцой, от которой у меня по позвоночнику пробежала стая мурашек. — Знаешь, я ведь могу быть очень заботливым. Если моей Лисичке жарко, я просто обязан помочь ей… выпустить пар. Прежде чем я успела вставить свою очередную колкость, он обхватил меня за талию и одним рывком пересадил к себе на колени. Я охнула, оказавшись лицом к лицу с ним, чувствуя его крепкие бедра и то, как бешено колотится его сердце. Гарри запустил пальцы в мои растрепанные волосы, мягко оттягивая их назад, чтобы я не могла отвести взгляд. Его ладонь другой руки медленно скользнула по моей открытой спине, обжигая кожу. — Элли, — прошептал он, придвигаясь к самому моему уху, так что его горячее дыхание заставило меня вздрогнуть. — Ты ведь знаешь, что я готов отдать все золото Гринготтса за этот взгляд? Но дразнить меня — это опасная игра. Я ведь могу решить, что пирожки подождут… а вот мой десерт сидит прямо передо мной. Он чуть отстранился, глядя на мои припухшие губы с такой жаждой, будто я была единственным источником воды в пустыне Сахара. Его рука на моей спине спустилась чуть ниже, к самому краю коротких шортов. — Скажи мне, Лисёночек… — он хитро ухмыльнулся, и в его взгляде мелькнуло нечто очень пикантное. — Какую часть тебя мне стоит… «попробовать» первой, чтобы ты окончательно перестала думать о своих страхах и начала думать только о том, как сильно я тебя хочу? Я почувствовала, что мои щеки горят уже не от смущения, а от ответного желания. Суета явно удалась, но, кажется, я сама попала в свою же ловушку. Но тут… Гарри замер, глядя на меня так, будто я была самым хрупким и ценным артефактом во всей магической Британии. Его рука, запутавшаяся в моих волосах, перестала блуждать и просто нежно прижала мою голову к его лбу. Пикантная ухмылка исчезла, уступив место какой-то бесконечной, щемящей серьезности. — Элли... — его голос прозвучал так тихо, что я едва расслышала его за стуком собственного сердца. — Послушай меня. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Эти письма, это наследство, этот Том... Всё это кажется огромной черной тучей. Но я обещаю тебе: когда всё это закончится, мы построим свой мир. Не важно, в Годриковой Впадине или на краю света. Он чуть отстранился, поглаживая большим пальцем мою щеку, стирая невидимую пылинку. — Там не будет никаких Пожирателей и никакого прошлого. Только ты, я и тишина. Я куплю тебе самый большой сад в мире, чтобы ты могла бегать по нему, как настоящий лисенок, и никто — слышишь? — никто больше не посмеет даже коснуться тебя без твоего желания. Ты для меня — не фамилия и не золото. Ты — мой дом. Внутри меня будто что-то оборвалось. Весь мой напускной задор, всё желание дразнить его и «наводить суету» рассыпалось в прах, оставив только голую, пронзительную нежность. Я смотрела в его зеленые глаза за стеклами очков и понимала, что пропала. Окончательно и бесповоротно. Я сама подалась вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что нас разделяли. Его губы накрыли мои — сначала осторожно, почти невесомо, спрашивая разрешения, но почувствовав мой судорожный выдох, поцелуй стал глубже. Он на вкус был как вишневый сок и обещание вечности. Его руки теперь не просто гладили — они собственнически притягивали меня ближе, словно он пытался срастись со мной, защитить от всего мира. Я почувствовала, как по телу разливается густая, тягучая сладость. Мне больше не хотелось спорить, не хотелось убегать. Я просто хотела раствориться в нем, отдать ему всё: свои страхи, свою боль и всю ту любовь, которую я так долго прятала за колючими шутками. Мои пальцы впились в его плечи, и я сама потянула его на кровать, не желая прерывать этот момент ни на секунду. В голове билась только одна мысль: «Да. Прямо сейчас. Только ты» Я чувствовала, как весь мир сужается до этой кровати, до жара его тела под моими ладонями. Мои пальцы запутались в его волосах, притягивая еще ближе, я буквально плавилась от этого поцелуя. В голове пульсировала только одна мысль: «Пожалуйста, только не останавливайся. Сейчас мне плевать на всё остальное». Я уже была готова к этому, каждой клеточкой своего тела, я... я просто хотела быть с ним полностью. Но вдруг я почувствовала, как его руки, которые только что так крепко меня сжимали, осторожно переместились на мои плечи. Гарри мягко, но настойчиво отстранился, разрывая наш поцелуй. — Элли… — его голос прозвучал так хрипло и надломленно, что у меня по спине пробежал холодок. Он тяжело дышал, глядя на меня потемневшими глазами, и я увидела, какой титанической силы воли ему это стоило. Его очки снова съехали, и он выглядел таким непривычно серьезным и… виноватым. — Поттер, ты чего? — я нахмурилась, чувствуя, как внутри всё протестует против этой внезапной паузы. Я снова потянулась к нему, пытаясь поймать его губы. — Иди сюда… — Нет, Лисёнок, подожди, — он мягко перехватил мои ладони, не давая мне снова его обнять. — Послушай меня. Я… я пьян, Элли. И ты это знаешь. Я сейчас вообще не отвечаю за свои действия, в голове туман от этого проклятого пива и огневиски. Я недовольно фыркнула и попыталась вырвать руки. — Ну и что?! Гарри, мне плевать! Я хочу тебя. Прямо сейчас. Пожалуйста… Я подалась вперед, надеясь, что мой шепот и близость сломят его сопротивление, но Гарри только сильнее сжал мои пальцы и покачал головой. — Нет, Элли. Только не так. Ты заслуживаешь того, чтобы наш первый раз был… настоящим. Чтобы я соображал, что делаю, и помнил каждую секунду не потому, что у меня кружится голова от алкоголя, а потому, что я люблю тебя до безумия. Он аккуратно уложил меня на подушки и сам лег рядом, накрывая нас обоих одеялом. — Я дурак, я знаю. Можешь даже еще раз дать мне подзатыльник. Но я не прощу себе, если воспользуюсь твоей слабостью или своей пьяной храбростью. Спи, Лисёнок. Я сердито отвернулась от него, чувствуя себя ужасно обиженной. Вот же правильный герой! Истинный Гриффиндорец! Ну кто его просил быть таким благородным в самый неподходящий момент? Но когда он притянул меня к себе со спины и уткнулся носом в затылок, я невольно расслабилась. Сон начался так сладко, что я почти поверила в сказку. Мне снилось лето. Но не то удушливое и мертвое лето в поместье Стоунверд, а наше с Гарри. Маленький домик где-то на побережье, пахнущий солью, нагретым деревом и свободой. Я видела Гарри — он стоял на террасе, щурясь от яркого солнца, и в его руках лениво трепетал крылышками золотой снитч. Он обернулся ко мне, и в его взгляде было столько тишины, сколько я не видела за всю свою жизнь. «Здесь нас никто не найдет, Лисёнок», — прошептал он, притягивая меня к себе. Его кожа была теплой, и я чувствовала, как внутри меня наконец-то расслабляется та самая тугая пружина страха, которая была со мной с самого детства. Но внезапно солнце затянуло мертвенно-серым туманом. Берег исчез, превратившись в бесконечный, холодный коридор моего родового дома. — Гарри? — позвала я, но вместо тепла его рук почувствовала лишь сквозняк. И тут я услышала этот звук. Скрип дорогих туфель по паркету. Моё сердце упало куда-то в желудок, когда из тени вышел он. Дядя Том. — Элизабет … — прошептал он, и этот маслянистый голос обвил мою шею, как удавка. — Ты правда думала, что я позволю тебе принадлежать кому-то другому? Я хотела бежать, но ноги стали ватными, а стены коридора начали сжиматься. Том подошел вплотную. Я кожей чувствовала его тяжелое, липкое присутствие. Его рука, горячая и влажная, медленно легла мне на талию, и я вздрогнула от отвращения. — Иди сюда, — выдохнул он мне прямо в ухо, обжигая мерзким запахом своего парфюма. — Больно не будет. Помнишь, как нам было весело, когда ты была маленькой? Его пальцы начали нагло скользить ниже, пробираясь под ткань пижамы, направляясь к тем местам, которые он считал своей собственностью много лет назад. Я хотела закричать, ударить его, выцарапать эти холодные глаза, но голос пропал. Я чувствовала его ладонь на своей коже — это было как прикосновение слизняка, оскверняющее и тошнотворное. — Нет… нет! — я рванулась, пытаясь вырваться из этого ада. — Элли! Элли, маленькая моя, проснись! Я распахнула глаза, едва не врезавшись лбом в чье-то лицо. Комната была залита лунным светом, но я всё еще чувствовала те самые руки на своих бедрах. Меня трясло так сильно, что зубы стучали, а легкие отказывались принимать воздух. — Тише, Лисёнок, дыши… Я здесь. Я держу тебя. Гарри. Это был Гарри. Он сидел на кровати, и его руки, сильные и надежные, сжимали мои плечи. От него пахло домом, а не сыростью поместья. Весь его хмель выветрился — в зеленых глазах за стеклами очков была только яростная, жгучая тревога. Я со стоном уткнулась ему в грудь, вцепляясь в его футболку так, словно это был мой единственный спасательный круг. Слезы хлынули градом — злые, горькие слезы бессилия. — Он был там, Гарри… он трогал меня… он сказал, что найдет… — я всхлипывала, задыхаясь от рыданий. — Не найдет. Клянусь тебе, Элли, я лично отправлю его к дементорам, если он хоть тень свою на тебя отбросит, — Гарри обнял меня так крепко, что мне стало трудно дышать, но именно это мне и было нужно. Чтобы меня буквально вжали в реальность. Он перехватил мои дрожащие ладони, переплел свои пальцы с моими и прижал их к своей груди, прямо там, где бешено колотилось его сердце. — Слышишь? Оно бьется. Я живой. И я никуда не уйду. Я твой щит, слышишь? Никакой Том больше не прикоснется к тебе. Никогда. Он повалил меня обратно на подушки, но не отпустил. Он лег сверху, придавливая меня своим весом, создавая вокруг меня кокон безопасности. Его губы касались моего виска, моих соленых от слез щек, он шептал всякие глупости про то, какой он дурак и как он будет охранять меня всю ночь. Постепенно холод сна начал отступать. В его объятиях, под защитой его тепла, я наконец-то почувствовала, что монстры остались за дверью. — Я люблю тебя, Гарри… — прошептала я, засыпая уже по-настоящему, зная, что пока его сердце бьется под моей ладонью, я в безопасности. *От лица Гарри* Я смотрел на неё, и моё сердце сжималось от такой нежности и боли, что, казалось, оно вот-вот остановится. Элли наконец-то уснула. Её дыхание стало ровным, но пальцы всё ещё судорожно сжимали край моей футболки, словно она боялась, что я исчезну, стоит ей только закрыть глаза. Моя бедная, сильная девочка. В комнате пахло вишней от недоеденных пирожков и её карамельным мылом, но я всё ещё чувствовал тот холод, который пропитал её во сне. Конец ноября за окном бросал колючий холод, и этот мрак напоминал мне о Томе. О том самом ублюдке, который посмел оставить шрамы в её душе. Я чувствовал, как внутри меня закипает ярость — холодная, расчетливая. Я не просто Мальчик-Который-Выжил. Я тот, кто уничтожит любого, кто причинит ей боль. Если этот Том думает, что может выйти из тени и снова коснуться ее своими липкими руками, он очень сильно ошибается. Я найду его раньше. Я вырву его из любой норы, где он прячется, и клянусь Мерлином, он пожалеет, что вообще когда-либо родился на свет. Я осторожно убрал прядь волос с её лица. Она такая красивая, когда спит. Без своих колких шуточек, без этой маски «дерзкой Элли», которую она носит как броню. Просто моя. «Ничего, маленькая, — подумал я, нежно целуя её в лоб. — Скоро Рождество. И на Новый год мы все будем на площади Гриммо. Там защита древнего рода, там друзья, там мы будем в безопасности». Я сел за стол, стараясь не шуметь. В голове уже зрел план. Я не буду ждать, пока Министерство «разберется». Я напишу Сириусу прямо сейчас. Он знает, как искать тех, кто не хочет быть найденным. «Сириус, мне нужна твоя помощь. Речь идет об Элли. Её дядя. Я хочу, чтобы он исчез. Навсегда». Я запечатал письмо, глядя на рассветное небо. Впереди был сложный декабрь, но глядя на спящую Элли, я понимал: ради неё я пойду на что угодно. Даже если мне придется стать таким же темным, как те, от кого я её защищаю.