Глава 89: Не по протоколу

Объяснения заняли добрую часть часа. Теперь все было позади. Большую часть истории рассказала Блейк, Жон заполнял пробелы, а Гаусс добавил те детали, которые видел только он. Никто не повышал голос. Склад, тропа на скале, мезонин, кровь на асфальте парковки. Все это было просто и ясно выложено на обеденный стол, пока в четырех чашках остывал чай. Теперь в квартире повисла тишина — та самая, которая наступает, когда у всех заканчиваются вопросы и они начинают ощущать всю тяжесть полученных ответов. Синтия была у Кали. На самом деле она была у нее почти весь этот час, и Кали не выказывала никаких признаков готовности её отдать. Синтия сидела на коленях у бабушки, лицом к комнате, грызла уголок шарфа-плаща и была вполне довольна тем, что её держит кто-то новый, от кого правильно пахнет. Рука Кали поглаживала маленькие кошачьи ушки в медленном, рассеянном ритме — так трогают что-то, чтобы постоянно подтверждать, что оно действительно здесь. — Она крупнее, чем на фотографиях, — сказала Кали. Ни к кому конкретно не обращаясь. — На фотографиях они никогда не выглядят так же. — Она сильно выросла за этот месяц, — отозвалась Блейк. — Ты говорила это по связи. Я тебе тогда не поверила, — Кали на мгновение прижалась щекой к макушке Синтии. — Теперь верю. Джунипер заняла стул рядом с ней и осуществляла перехват внимания с другой стороны, предлагая палец, который Синтия хватала, отпускала и хватала снова. Две бабушки пришли к негласному соглашению в течение нескольких минут после того, как сели. Они не соревновались. Они разделяли. Блейк сидела на диване, откинувшись на подушку, которую Жон подсунул ей под спину, даже не спрашивая. Она перестала с ним бороться по этому поводу ещё час назад. У её поясницы было собственное мнение о долгом стоянии и объяснениях после долгого перелета, и сегодня подушка побеждала. Гира так и не сел. Он стоял у книжной полки, слишком большой для этой комнаты, опустив руки по швам. Какое-то время он без комментариев разглядывал темно-красную флягу рядом с фотографией Синтии в костюме тыквы. Затем он отвернулся от нее. — Торн. Гаусс сидел в кресле. Большую часть рассказа он хранил молчание, подавая голос только тогда, когда повествование требовало его участия. — Сэр. — Один вопрос, если позволите. — Валяйте. Гире потребовалось мгновение, чтобы сформулировать мысль. — Твой Дом. Тернистая Роза. Откуда они знали, что нужно послать именно тебя? Гаусс ответил не сразу. — Вы прибыли именно тогда, когда прибыли, — продолжил Гира. — На тропу вдоль скалы, той ночью, в темноте. Судя по рассказу моей дочери, плюс-минус несколько минут — и ребенка бы унесли, а вас не оказалось бы рядом, чтобы проследовать за ними. Это слишком большая удача для одного вечера, — он скрестил руки на груди. — И по своему опыту говорю, что не доверяю столь крупной удаче. Поэтому я спрашиваю. Откуда ваш Дом знал, что нужно разместить своего человека в Вейле, в этом месте и в этот час? Комната замерла. Даже Синтия притихла, почувствовав изменение атмосферы так, как это чувствуют только маленькие дети. Гаусс посмотрел на свои руки. — Они не знали, — ответил он. Гира ждал. — Руководство не знало, что я направляюсь в Вейл. Совет бы взорвался, если бы они узнали раньше, — он тщательно подбирал слова, словно проверяя каждое на наличие острых краев, прежде чем положить его на стол. — Так что никто меня не посылал. Я пришел сам. Выслеживал Адама. Я не подавал рапорт. Я не просил отгул. В дверном проеме переступил с ноги на ногу Маркус. Он пробыл там весь час, заложив руки за спину, не говоря ни слова — делал то, что умел лучше всего: наблюдал за комнатой, не создавая видимости наблюдения. Блейк почти забыла о его присутствии. Большинство людей так и делали, и она подозревала, что в этом и заключался смысл. — Это, должно быть, было нелегко, — произнес Маркус. Его голос был низким и ровным. — То, что ты сделал. В самом конце. Остальное он не сказал. В этом не было нужды. Все сидящие за столом слышали рассказ. Они знали, что Гаусс сделал на той парковке, и с кем, и что темная фляга на полке была тому результатом. Рука Гаусса потянулась к затылку. — Как я уже сказал, это не было запланировано, — он потер мышцу на шее, уставившись куда-то в пол. — Если бы Совет знал, за кем я гонюсь, они бы послали кого-нибудь за мной. И, возможно, должны были. Брат, охотящийся на собственного брата через океан — это не то, под чем Дом подписывается не глядя, — он слегка вздохнул. — К счастью, Вольфрам прикрыл меня задним числом. Сказал им, что это он вызвал меня для дела в Вейле. Так что на бумаге теперь все чисто. Более-менее. На этом он остановился. Никто не указал на то, что он не ответил на то, что Маркус на самом деле имел в виду. Маркус не стал давить. Он просто задержал на Гауссе этот тихий, терпеливый взгляд на мгновение дольше, а затем отпустил — так отпускают дверную ручку, решив не входить в комнату. Синтия выбрала именно этот момент, чтобы уронить шарф. Он соскользнул с колена Кали на пол, и Синтия потянулась за ним всем телом, издавая тот самый настойчивый звук ребенка, который видит, как его сокровище уплывает за пределы досягаемости. Жон вскочил первым, поднял шарф и вложил обратно в её ручки. Она приняла его как должное и тут же засунула уголок в рот. Напряжение разбилось об эту маленькую обыденность. Кали рассмеялась — мягко и чуть влажно. Джунипер наклонилась и подоткнула свисающий конец шарфа, чтобы он не касался пола. — Ей с ним хорошо, — сказала Кали, кивнув на темно-красную ткань. — Откуда он? — Подарок на день рождения, — ответила Блейк. — От Гаусса. Кали снова посмотрела на шарф. Затем на Гаусса. Она не спросила, чем это было раньше. Что-то в её лице подсказывало, что она уже догадалась. Тишина, которая вернулась в комнату, была другой. Более легкой. В комнату словно впустили немного свежего воздуха. Джунипер откинулась на спинку стула и перевела взгляд с Блейк на Жона с выражением, которое Блейк сразу узнала и которому немедленно перестала доверять. Такое лицо было у Джунипер прямо перед тем, как она собиралась сказать то, что долго держала при себе. — Итак, — произнесла Джунипер. — Мам, — рефлекторно выпалил Жон ещё до того, как она успела сказать что-то ещё. — Я еще ничего не сказала. — У тебя это лицо. — У меня совершенно нормальное лицо, — Джунипер чопорно сложила руки на коленях, но уголок ее губ выдал ее с головой. — Я просто... наблюдаю. За вами двумя. Несколько месяцев вместе. Ребенок, которого вы растите примерно так же хорошо, как кто-либо на моей памяти, — она кивнула в сторону Синтии, которая снова привалилась к груди Кали, ее веки начали тяжелеть. — Дом. Жизнь. — Мам. — Вы уже женаты, вот что я хочу сказать. Вы прошли через все самое сложное, — Джунипер легкомысленно пожала плечами, словно комментировала погоду. — Вы просто пропустили часть с бумажной волокитой. Жон приобрел тот специфический оттенок красного, который Блейк уже могла бы каталогизировать. Он открыл рот. Закрыл его. И посмотрел на Блейк в поисках помощи, которую она не собиралась ему оказывать, потому что её собственные уши под бантом тоже вспыхнули, и она вдруг очень заинтересовалась остывшим чаем перед собой. На другом конце комнаты Гаусс внезапно проявил невероятный интерес к какой-то невидимой точке в пространстве. Гира ничего не сказал. Но что-то в его позе расслабилось на долю дюйма, и взгляд, который он бросил на Джунипер, отнюдь не выражал несогласия. — Мы сосредоточены на Синтии, — выдавила Блейк. Это прозвучало увереннее, чем она себя чувствовала. — Разумеется, сосредоточены. — Улыбка Джунипер не дрогнула. — Я просто говорю. — Да, просто говоришь, — выдавил Жон. Кали, поверх макушки уже спящей Синтии, встретилась взглядом с Джунипер. Ни одна из женщин не проронила ни слова. Им это было и не нужно. То, что произошло между двумя бабушками в этом взгляде, было полноценной самостоятельной беседой, и Блейк решила, что совершенно не хочет знать её содержания. Квартира задержала этот момент, а затем отпустила его. Синтия полностью отключилась на груди Кали, все ещё слабо сжимая шарф в одном кулачке. Свет от плиты отбрасывал мягкий желтый клин на пол. Где-то дальше по коридору открылась и закрылась соседская дверь. Жон сел обратно рядом с Блейк. Его плечо коснулось её плеча. Он ничего не сказал, и она тоже, и какое-то время единственным звуком было медленное дыхание спящего ребенка и тихие, оседающие звуки старого здания в конце долгого дня. Родители ушли к десяти. Кали сдвинуть с места оказалось сложнее всего: она неохотно расставалась с Синтией, даже после того, как девочка проспала целый час. В конце концов Гира забрал жену, положив руку ей на плечо, и мягко направил к двери. Делегация Арков последовала за ними, и квартира опустела, погрузившись в ту тишину, которая бывает только глубокой ночью. Гаусс ушел на пробежку вскоре после этого. Теперь он бегал почти каждую ночь. Блейк перестала спрашивать почему. Синтия была уложена на ночь, шарф был заботливо подоткнут рядом с ней в кроватке, на тумбочке зеленым огоньком мигала радионяня. Жон чистил зубы у раковины в ванной и думал о своей матери. Он не мог перестать думать о том, что она сказала. «Вы прошли через все самое сложное. Вы просто пропустили часть с бумажной волокитой». Она сказала это как шутку, но ее лицо было серьезным. И проблема заключалась в том, что она была права. У них был дом. У них была дочь. У них была рутина — бутылочки, купания, долгие ночи, мелкие ежедневные компромиссы двух людей, разделяющих одну жизнь. По любым меркам, которые имели значение, они уже были семьей. А бумажки — это просто бумажки. Он сплюнул, прополоскал рот и посмотрел на себя в зеркало. Вторую вещь, о которой он не мог перестать думать, было сложнее произнести вслух. Несколько недель назад он смотрел, как Блейк почти умирает на полу того склада. Он держал руки над её раной, чувствовал, как Проявление вырывается из него, и в тот момент не знал, будет ли этого достаточно. Этого оказалось достаточно. «В этот раз». Ты никогда не знаешь, сколько у тебя времени. Это был урок, который он вынес со склада, скрытый под всем остальным. Предупреждений не будет. Поэтому, если ты чего-то хочешь, если что-то имеет для тебя значение, нет смысла ждать подходящего момента, который может никогда не наступить. Возможно, «раньше» лучше, чем «позже». Возможно, намного раньше. Он выключил свет в ванной. Блейк сидела на краю кровати, медленно разминая плечо круговыми движениями. Она переоделась в одну из его старых футболок. Её бант был снят, ушки свободны, и в свете лампы она выглядела уставшей обыденной, а не болезненной усталостью. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Жон. — Все ещё скованность? Боль есть? — Нет, — она ещё раз повела плечом и расслабила его. — Сегодня ничего. Твое Проявление сделало свое дело… Я чувствую себя отлично, Жон. Какое-то время он просто стоял и смотрел на нее. — Что, — сказала она. — Ничего, — он пересек комнату. — Ты уверена. Никакой боли. — Никакой, — она склонила голову, наблюдая за его приближением. — Почему у тебя такой взгляд? На это он не ответил. Он подошел к кровати, взял её лицо в обе ладони и поцеловал. Все началось медленно, но таким не осталось. Блейк издала тихий звук в его губы, её руки нащупали ткань его футболки. Когда он отстранился, она смотрела на него с удивленно вздернутыми бровями. — Так вот что это за взгляд, — сказала она. — Иди сюда. Он наклонился, подхватил её под колени и одним слитным движением поднял с кровати. Инстинктивно она вцепилась ему в шею, затем поняла, что происходит, и издала тихий, удивленный смешок. — Жон... — Никакой боли, верно? — Я сказала, что боли нет, я не говорила... — Вот и отлично. Он пронес её те три шага до изголовья кровати. Лампа щелкнула, и свет погас. Гаусс вернулся мокрый от пота, принеся с собой холодный воздух лестничной клетки, и вошел так тихо, чтобы не разбудить ребенка. В квартире было темно. Он сбросил кроссовки у двери, прошел на кухню за водой и стоял у раковины, жадно выпивая ее в темноте. А затем он услышал это. Приглушенные стоны и ритмичный стук. После чего он очень осторожно поставил стакан. Дверь спальни была закрыта. Но со своей задачей она явно не справлялась. Гаусс стоял посреди темной кухни и взвешивал свои варианты. Раскладной диван находился примерно в пятнадцати футах от этой двери, и между ними не было ничего, кроме воздуха и тонкого листа гипсокартона, который, как он теперь понимал, носил исключительно декоративный характер. Он посмотрел на дверь. Посмотрел на раскладной диван. Снова посмотрел на дверь. Он открыл шкафчик, нашел дозатор для салфеток и вытащил пригоршню. Его уши были уязвимостью, с которой он ничего не мог поделать. Слух, который невозможно отключить. Он скатал две салфетки в плотные шарики, запихнул по одному в каждое ухо и лег на диван, повернувшись спиной к стене и натянув одеяло на голову. Это помогло. Немного. Сквозь салфетки, слабо и приглушенно, но абсолютно точно — звуки всё ещё были там.