Часть 21. Вспышки в темноте

Лондон медленно проплывал за окнами автомобиля. Мокрый после недавнего дождя асфальт отражал огни витрин, фонарей и редких прохожих. Дворники размеренно скользили по стеклу, нарушая тишину салона своим монотонным шорохом. Люмин сидела вполоборота к окну, поджав под себя одну ногу. Дотторе молча вёл машину, одна рука на руле, вторая расслабленно лежала на бедре девушки. Со стороны всё выглядело удивительно спокойно, будто последние несколько часов они не вскрывали старые семейные трагедии, не говорили о смерти, убийствах и лжи. Но мысли Люмин никак не могли успокоиться. Она снова и снова возвращалась к мыслям о фотографиях, отчётах, брате Дотторе. Странное, неуместное чувство не отпускало её. Всё услышанное одновременно складывалось и не складывалось в цельную картину. Да, теперь она знала больше. Гораздо больше чем утром. Но вместе с ответами появились новые вопросы, даже слишком много. Она вспомнила заключение психолога, вспомнила строки про агрессию, про жестокость, про желание причинять боль другим людям, вспомнила слова самого Дотторе. «Он был опасным.» «Он причинял людям боль.» «У него были вспышки агрессии.» И всё же... Что-то не сходилось. Люмин нахмурилась. Если брат Дотторе действительно был настолько тяжёлым человеком... Если он действительно представлял угрозу... То почему отец Флинса пошёл на убийство? Почему не полиция? Почему не суд? Почему не огласка? Почему настолько радикальное решение? Семья Флинса имела не меньше власти чем отец Дотторе. Так почему же? Она незаметно перевела взгляд на мужчину за рулём. Тот смотрел только на дорогу. Спокойный, собранный, непроницаемый как всегда. Люмин задумчиво закусила нижнюю губу и незаметно перевела взгляд на дорогу впереди. Неуместное, иное чувство не покидало её не смотря ни на что. В памяти снова всплыли слова Флинса. Настойчивые, почти отчаянные. Парень не выглядел как тот, кто хотел мести или войны. Но вдруг это тоже был образ? Вдруг он детально продумал каждое своё слово наперёд, зная как правильно посадить зернышко недоверия к Дотторе в душе Люмин? Девушка ели сдержалась, чтобы не застонать в голос: от надоедливых мыслей, тяжести от неизвестности, недоверия ко всем вокруг. "Ты видишь только ту версию Дотторе, которую он решил тебе показать." "Если когда-нибудь станет тяжело — приди ко мне." "Ты не знаешь всей истории." Люмин раздражённо поджала губы. Она не хотела вспоминать этот разговор. Не сейчас. Особенно после всего того, что Дотторе рассказал сегодня. После того, как впервые показал свои слабости. После того, как фактически признался в том, что до сих пор живёт рядом с призраком брата. Но проблема была в другом. Флинс оказался прав уже однажды: Сохре была жива и Дотторе действительно следил за ней задолго до знакомства. Хоть и с компьютера исчезла папка Traveller, но она всё равно продолжала существовать где-то в других цифровых измерениях. А вдруг на домашнем ноутбуке Дотторе? А теперь ко всему выщеперечисленому выяснилось, что брат Дотторе был её сталкером в прошлом. Слишком много совпадений для одного человека, слишком много недосказанностей, слишком много чувств. Люмин прикрыла глаза. Самое раздражающее заключалось в том, что она искренне хотела ему верить, по-настоящему, по-детски. Не потому что была наивной, не потому что была ослеплена чувствами, а потому что сегодня снова увидела его настоящего и именно поэтому сомнения становились ещё тяжелее. Потому что искренность не отменяла лжи. Можно говорить правду и одновременно скрывать её половину. Можно любить человека и всё равно использовать его. Можно стоять перед ним на коленях, просить прощения, смотреть в глаза абсолютно честно и при этом продолжать хранить самые тёмные секреты. Люмин опять медленно повернула голову. Дотторе всё ещё смотрел на дорогу. Красивый до болезненного. Уставший, синяки под глазами стали заметнее в послеобеденом свете. Несколько мокрых прядей волос падали на лоб и сердце предательски сжалось. Она любила его. Господи, как же сильно она его любила. Но эта любовь не смогла полностью заглушить осторожность. Потому что где-то между словами Флинса и признаниями самого Дотторе оставалась одна простая мысль. Если отец Флинса убил брата Дотторе, то причина должна была быть гораздо серьёзнее обычной клеветы, а значит история всё ещё была не закончена. И человек рядом с ней, клявшийся в честности своих чувств, всё ещё не рассказал всей правды. Дотторе молчал ещё несколько минут. Достаточно долго, чтобы убедиться: Люмин не просто смотрит то в окно, то на него. Она снова думает, слишком много думает. Он видел это по напряжённой линии её плеч, по тому, как она машинально покусывала внутреннюю сторону щеки, даже по тому, как её взгляд скользил по отражению улиц, не замечая самих улиц. Наконец мужчина тихо вздохнул. — Если ты сейчас пытаешься собрать из моей жизни детективный роман, то предупреждаю: концовка тебе не понравится. — Люмин моргнула и перевела на него взгляд. — Я даже не говорила вслух. — Тебе и не нужно, — на его губах появилась знакомая полуулыбка. Та самая, от которой когда-то хотелось одновременно ударить его и подойти ближе. Свободная рука мужчины соскользнула с подлокотника и опять легла на её бедро поверх ткани брюк. Просто коснулась, будто между делом, но Люмин слишком хорошо знала его, чтобы поверить в случайность. Большой палец лениво провёл по ткани. Раз, другой. — Ты снова хмуришься. — Я думаю. — Это я уже заметил. — И что, мне запрещено думать? — Нет, — Дотторе бросил на неё быстрый взгляд. — Но обычно после десяти минут размышлений о моей персоне ты начинаешь задавать крайне... неоднозначные вопросы. — Потому что ты даёшь крайне неудобные ответы. Мужчина негромко усмехнулся. Люмин почувствовала, как напряжение внутри немного ослабевает. Совсем чуть-чуть, будто он специально уводил её от тяжёлых мыслей и что раздражало больше всего — у него получалось. — Я серьёзно, — произнесла девушка спустя секунду. — Я тоже. Его пальцы продолжали медленно поглаживать её ногу, ненавязчиво, почти рассеянно, словно он просто хотел убедиться, что она действительно рядом, что не исчезнет, если он отвлечётся на дорогу. Люмин поймала себя на том, что наблюдает за его профилем: за линией челюсти, за напряжёнными пальцами на руле, за едва заметной складкой между бровями. Уставший, красивый, невыносимый. И по-прежнему слишком опасный для её душевного спокойствия. Машина стала на красное мигание светофора и Дотторе повернул лицо в сторону пасажирки. Его тёмно-алый взгляд медленно прошёлся по её распущенных волосах, тонких ключицах, напряжённых губах. — Перестань. — фыркнула Люмин. — Что именно? — Смотреть на меня так. — Как именно? — Дотторе улыбнулся уже откровеннее. — Ты прекрасно знаешь. — Нет, не знаю. — теперь в его голосе звучало явное издёвка. Люмин закатила глаза, скрещивая руки перед собой. — Иногда мне кажется, что тебе четырнадцать. — Только иногда? — Очень смешно. — Спасибо. — Это не был комплимент. — Я решил считать его комплиментом. Девушка тихо хмыкнула и только сейчас поняла, что впервые за весь день улыбается. Дотторе же заметил это сразу. Конечно заметил. Его рука на мгновение сжала её бедро чуть крепче. Собственнически, но с явным облегчением, будто именно этой улыбки ему и не хватало последние несколько часов. Дней. Недель. Месяцев. — Вот так гораздо лучше, — хрипло сказал он. — Что лучше? — Когда ты улыбаешься, а не пытаешься раскрыть все мои и моей семьи преступления за один день. — Люмин покачала головой и ответила: — Не обольщайся. Я всё ещё подозреваю тебя во многом. — слова вылетили из её рта быстрее чем она успела подумать об их безопасности. — Прекрасно. — губы мужчины изогнулись в полуухмылке. — Тебя это вообще не пугает? — Нет, — машина тронулась, но Дотторе продолжал успевать смотреть на неё и дорого одновременно. Тот самый взгляд, от которого её сердце снова предательски дрогнуло. — Меня пугает только то, что однажды ты перестанешь задавать вопросы. Люмин промолчала. Его слова, сказанные этим непривычно хриплым, уставшим голосом, упали между ними тяжёлым признанием. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она не была гнетущей — она стала густой, почти осязаемой. Его пальцы на её бедре скользнули чуть выше, сминая плотную ткань брюк, и Люмин затаила дыхание. Этот жест не был прелюдией, в нём читалось кое-что другое — глухая, почти отчаянная потребность Дотторе заземлиться. Удержать её. Убедиться, что несмотря на всю грязь и призраков его прошлого, которые сегодня вывалились наружу, она всё ещё сидит на пассажирском сиденье его автомобиля. С его рукой на своём бедре. Он и она. — Ты говоришь так, будто мой уход для тебя — лишь вопрос времени, — тихо произнесла Люмин, глядя, как капли дождя на лобовом стекле разбиваются и уносятся вбок под ударами дворников. — Я реалист, Люмин, — Дотторе не повернул головы, но его хватка на руле едва заметно усилилась, так что побелели костяшки. — Я знаю, кто я. И знаю, какую тень отбрасываю на всё, к чему прикасаюсь. Твой брат прав в одном: до встречи со мной твоя жизнь была куда безопаснее. — Но она не была моей, — резко оборвала его девушка. Она сама удивилась тому, как твёрдо прозвучал её голос. — Я пошла на эту работу осознанно. И в твою машину села осознанно. Не нужно делать из меня жертву твоих обстоятельств, Дотторе. Мне не четырнадцать, в отличие от твоего чувства юмора. Мужчина коротко, хрипло усмехнулся, но эта усмешка быстро растаяла. Какое-то время они ехали молча. Лондон за окном постепенно блекнул, сменяясь уединёнными пригородами. Дорога вела прочь от шумного Сити, петляя между вековыми деревьями, пока машина наконец не въехала на закрытую, охраняемую территорию его частного дома. Большой, уединённый особняк, который Люмин уже видела раньше, встретил их приглушённым светом окон и привычной, строгой роскошью. Они приехали сюда с одной целью — выдохнуть. Люмин ещё раз посмотрела не писал ли что-то Итэр, ведь Дотторе тоже перенаправил все доступные архивы записей — пусть проверяет, если хочет, но парень молчал. Девуша тяжело вздохнула и выключила экран, понимая, что сама обещала Дотторе, что в этом доме они наконец оставят дела за порогом и просто отдохнут от бесконечного кошмара последних дней. Но стоило тяжёлой дубовой двери закрыться за ними, отсекая шум дождя, как обещание начало трещать по швам. Пока Дотторе ушёл наверх, чтобы сбросить влажное от дождя пальто, Люмин мерила шагами просторную гостиную. Усталость навалилась на неё свинцовым грузом, но мысли в голове продолжали крутиться с бешеной скоростью. «Он ничего не заметил. Итэр тоже проверяет». Но что, если Дотторе просто упустил какую-то деталь? Что, если её женская интуиция или знание собственных маршрутов помогут зацепиться за то, что профессиональный взгляд CEO посчитал незначительным? Липкое недоверие, мысли о папке «Traveller» и нерассказанной до конца истории его брата не давали дышать. Она не сможет уснуть. Не здесь. Не сейчас. Когда Дотторе спустился в одной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами и мягко коснулся её плеча, призывая наконец расслабиться, Люмин развернулась к нему. — Я должна посмотреть их сама, Дотторе, — тихо, но упрямо произнесла она. Мужчина замер. Его тёмно-алый взгляд медленно скользнул по её лицу, ловя каждую тень сомнения. Между бровей залегла глубокая складка. Девушка почти что кожей ощутила его раздражение, разочарование, почти что злость. — Люмин, мы договаривались. Ты обещала мне отдых. И себе тоже. Я просмотрел каждую минуту, там ничего нет. — Пожалуйста, — она сделала шаг ближе, заглядывая в его уставшие глаза. — Я знаю, что обещала. Но я не смогу просто сидеть и пить чай, зная, что эти файлы где-то здесь. Я должна убедиться сама. Просто дай мне взглянуть. — Мы и не будем пить чай. — фыркнул мужчина, но больше не продолжил спорить. Дотторе молчал несколько секунд, тяжело и размеренно дыша. Люмин видела, как в нём борется раздражение от её упрямства и эта новая, болезненная мягкость, которую он проявлял только с ней. Наконец он глухо вздохнул, признавая поражение. — Ты невыносима, Люмин. — Я знаю. — Идём, — он развернулся и направился вглубь дома, к своему рабочему кабинету. Кабинет Дотторе дышал атмосферой уединения и власти: тяжёлые шторы, приглушённый свет, запах дорогого табака и кожи. Мужчина подошёл к массивному столу, нажал пару клавиш, и большой монитор залил комнату холодным свечением, открывая папки с видеоархивами. Дотторе по-хозяйски опустился в своё большое, дорогое кожаное кресло. Кожа тихо скрипнула под его весом. Он откинулся на спинку, закинув одну руку за голову, а второй лениво сделал приглашающий жест. Точнее — дважды негромко хлопнул ладонью по своим крепким бёдрам, не сводя с неё пристального, потемневшего взгляда. На его губах заиграла едва заметная, провокационная полуулыбка. — Раз уж ты нарушила наше соглашение, то смотреть мы будем на моих условиях, — хрипло произнёс он, кивая на свои колени. — Садись. Иначе я просто выключу монитор. Люмин замерла у края стола. Сердце предательски пропустило удар, а к щекам прилил жар. Этот мужчина только что выглядел смертельно уставшим, но его привычка контролировать ситуацию и превращать любое её действие в игру и подчинение никуда не исчезла. Она посмотрела на мерцающий монитор, затем на его бёдра, обтянутые дорогой тканью брюк, и наконец — прямо в его вызывающие алые глаза. Люмин молча приняла его правила игры. В конце концов, цена за её упрямство и ответы на вопросы была не такой уж высокой, хотя пульс в ушах отдавался оглушительным набатом. Она сделала два неторопливых шага, развернулась и плавно опустилась на его колени. Кожаное кресло тихо скрипнуло, но этот звук тут же потонул в шорохе одежды. Реакция Дотторе была мгновенной. Стоило девушке сесть, как его сильные руки собственнически обвили её талию, намертво фиксируя на месте. Мужчина с глухим, почти собственническим вздохом притянул её к себе, ликвидируя любое, даже минимальное расстояние между ними. Люмин спиной почувствовала крепкую, широкую грудь и то, как быстро бьётся его сердце под тонкой тканью рубашки. Дотторе уткнулся носом в изгиб её шеи, шумно вбирая в себя запах её волос и кожи. Его тёплое дыхание обожгло чувствительную зону, заставив Люмин сжать пальцы на краю стола, чтобы сдержать внезапный вдох. Он держал её так, словно она была его личным спасательным кругом в этом шторме, оазисом среди хаоса и лжи, которые они привезли с собой из города. — Смотри, раз уж так хотелось, — его хриплый голос, прозвучавший прямо у её уха, отозвался дрожью по всему телу. Люмин с трудом сглотнула и потянулась к компьютерной мышке. Ладонь немного подрагивала, но она заставила себя сосредоточиться на мониторе. Щелчок — и на экране открылось первое видео с камер наружного наблюдения возле их офиса за прошлый вторник. Картинка была чёткой, несмотря на серый лондонский пейзаж. Она начала прокручивать записи, внимательно вглядываясь в проезжающие автомобили, в силуэты редких прохожих, в мужчин в кепках и куртках, которые задерживались у входа дольше обычного. Но выполнять работу детектива оказалось невыносимо тяжело. Всё её внимание, вопреки здравому смыслу, упорно крал человек, который держал её в объятиях. Его близость дурманила, заполняла собой всё пространство кабинета. Люмин то и дело ловила себя на том, что вместо экрана смотрит на отражение Дотторе в глянцевой поверхности монитора. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза, полностью доверив ей управление, но его пальцы на её талии то точечно сжимались, сминая ткань, то лениво поглаживали сквозь неё кожу, напоминая о своём абсолютном присутствии. Её безумно отвлекал контраст: на экране разворачивалась пугающая хроника их сорванной безопасности, а здесь, в его кабинете, от мужчины исходило такое глубокое, почти гипнотическое тепло. Запах дорогого парфюма Дотторе, смешанный с едва уловимыми нотками табака и чистого мужского тела, забивал лёгкие. Люмин сменила третью запись, когда его губы на её шее мазнули по коже в ленивом, успокаивающем поцелуе. Её пальцы на мышке замерли. Как вообще можно искать сталкера, когда самый главный и опасный мужчина в её жизни прямо сейчас медленно сходил с ума от усталости и нежности на её собственном плече? Она перевела взгляд на следующую папку, но перед глазами всё равно стояли не кадры с камер, а его уставшее лицо из машины. «Я искренне хочу ему верить», — в сотый раз пронеслось в голове. И эта близость, эта его беззащитная капитуляция перед её упрямством ломали всю её хвалёную осторожность. — Люмин, — не открывая глаз, тихо позвал Дотторе, и его губы снова коснулись её кожи при выдохе. — Если ты будешь гипнотизировать один и тот же серый фургон следующие пять минут, я решу, что ты влюбилась в его водителя. Ты пропустила три тайм-кода. Люмин тихо фыркнула, чувствуя, как лицо заливает краска. Она поспешно перевела курсор на следующую папку, пытаясь вернуть голосу прежнюю уверенность: — Я просто... анализирую общую картину. Этот фургон стоит там слишком долго. — Этот фургон принадлежит коммунальным службам, и он паркуется там каждый вторник последние три года, — лениво отозвался Дотторе. Его хриплый голос вибрировал прямо у неё в груди, и Люмин поняла, что окончательно проиграла эту битву за концентрацию. Ей хотелось казаться сильной, независимой, ведущей в этой сложной игре, но Дотторе слишком хорошо знал её слабые места. И, кажется, его терпение в роли пассивного наблюдателя подошло к концу. Мужчина медленно поднял голову от её шеи. Его алый, потемневший взгляд скользнул по её профилю, задерживаясь на прикушенной губе. — Хватит, — тихо, но безапелляционно скомандовал он. Прежде чем Люмин успела возразить, его крупная ладонь накрыла её пальцы, лежащие на компьютерной мышке. Дотторе мягко, но настойчиво отвёл её руку в сторону. Второй рукой он перехватил её за подбородок, заставляя развернуться к нему лицом. Люмин оказалась зажата между краем стола и его мощным торсом, а расстояние между их губами сократилось до нескольких жалких сантиметров. — Дотторе, я ещё не досмотрела... — слабая попытка сопротивления потонула в его глубоком, уставшем вздохе. — Ты пообещала мне отдых, Люмин. Но вместо этого продолжаешь мучить себя и меня. Посмотри на меня. И она посмотрела. Вблизи его измотанность казалась ещё более острой, но эта уязвимость в сочетании с его пугающей харизмой действовала как самый сильный наркотик. Белые шрамы на костяшках, растрёпанные пряди, тёмные круги под глазами — всё это кричало о том, что этот безупречный монстр из стекла и роскоши сейчас был абсолютно настоящим. Только с ней. Его большой палец медленно, с мягким нажимом очертил контур её нижней губы, заставляя её приоткрыть рот. Из горла Люмин вырвался едва слышный вздох. — Твой брат ищет зацепки. Моя служба безопасности перерывает город откуда пришли письма. А ты сейчас сидишь на моих коленях в моём доме, — его голос опустился до едва различимого шёпота, обжигая кожу. — Позволь мне побыть эгоистом хотя бы до утра. Перестань думать о них. Думай обо мне. Это было тотальное, сокрушительное поражение её осторожности. Все слова Флинса, папка "Traveller", призраки прошлого и недосказанные тайны компании — всё это вдруг отлетело на задний план, став неважным, блеклым и далёким. Имел значение только этот мужчина, его тяжёлые ладони на её теле и то, как сильно её собственное сердце колотилось в ответ на его близость. Она действительно любила его до безумия. И прямо сейчас эта любовь стирала любые границы. — Ты невыносим, — прошептала она, окончательно сдаваясь и чувствуя, как внутри разливается сладкая, пьянящая слабость. — Знаю, — на его губах промелькнула торжествующая, хищная, но бесконечно нежная полуулыбка. Дотторе больше не терял ни секунды. Его рука переместилась на её затылок, пальцы запутались в светлых волосах, и он потянул её на себя, сминая её губы в глубоком, требовательном поцелуе. В этом поцелуе было всё: накопившийся за день страх, усталость, собственничество и та самая дикая, первобытная страсть, от которой у Люмин окончательно закружилась голова. Она застонала прямо ему в губы, полностью отпуская контроль, и её руки сами взлетели вверх, крепко обвивая его шею и прижимаясь к нему так близко, словно она пыталась раствориться в нём без остатка. Компьютерная мышка была окончательно забыта, а на экране монитора продолжали сменяться безмолвные кадры серого Лондона, к которому им обоим уже не было никакого дела. Поцелуй становился всё более голодным, глубоким, стирающим любые крупицы здравого смысла. Дотторе тяжело дышал ей в губы, и Люмин чувствовала, как его ладони на её талии сжимаются сильнее, почти до боли, но эта боль сейчас была самым желанным ощущением в мире. В одно мгновение ситуация переменилась. Дотторе резко поднялся с кресла, не выпуская её из объятий, и Люмин едва успела вскрикнуть, когда он одним мощным, уверенным движением усадил её прямо на край массивного дубового стола. Компьютерная мышка отлетела куда-то в сторону, пара каких-то бумаг с шорохом посыпались на пол, но Дотторе даже не взглянул на них. Его алый взгляд горел такой первобытной, неоновой страстью, что у Люмин перехватило дыхание. Он развёл её колени, вставая между ними вплотную, и навис сверху, полностью перекрывая свет от монитора. — Дотторе… — выдохнула она, но её имя потонуло в новом, сокрушительном поцелуе. Мужчина действовал напористо, собственнически, словно заявляя свои права на каждый сантиметр её тела после стольких часов вынужденного холода и контроля. Его горячие ладони скользнули под полы её блузки, обжигая пальцами оголённую кожу на ребрах. Люмин выгнулась навстречу его рукам, намертво вцепляясь пальцами в его плечи, комкая тонкую ткань рубашки. Оторвавшись от её губ, Дотторе спустился ниже. Его поцелуи — горячие, влажные, оставляющие после себя покалывающее чувство — обожгли её подбородок, а затем переместились на шею. Он целовал её туда, где ещё минуту назад просто прятал лицо от усталости, но теперь в его движениях не осталось и следа от прежней слабости. Люмин запрокинула голову назад, судорожно хватая ртом воздух, когда он слегка прикусил чувствительную кожу у основания её шеи, заставив её сладко застонать. — Моя… — хрипло, почти рычаще выдохнул он ей в кожу. — Только моя, Люмин. Забудь обо всём. Его руки уверенно поползли вверх, расстёгивая пуговицу за пуговицей на её блузке. Плотная ткань поддалась, открывая его потемневшему взгляду нежную кожу груди и кружево белья. Дотторе замер на долю секунды, любуясь ею с каким-то болезненным, эстетическим восторгом, а затем его губы прижались к её ключице. Он медленно спускался ниже, дорожкой из жгучих поцелуев очерчивая линии её тела, заставляя Люмин дрожать под его руками, как натянутая струна. Каждое прикосновение его губ, каждый мазок горячего языка выжигал в её сознании все сомнения. Флинс, Итэр, фотографии, Берлин — всё это превратилось в пепел. На этом дорогом столе, в полумраке его кабинета, существовал только этот невыносимый, безумный и безумно любимый мужчина, который прямо сейчас заставлял её окончательно сойти со ума. Воздух в кабинете казался раскалённым, пропитанным их рваным дыханием и тихим шорохом одежды. Люмин больше не могла выносить эту преграду из ткани. Ей отчаянно, до физической боли нужно было почувствовать реальное, живое тепло его кожи, чтобы окончательно заглушить голоса призраков прошлого в своей голове. Её пальцы, до этого судорожно сжимавшие плечи Дотторе, спустились к воротнику его рубашки. Она действовала нетерпеливо, почти лихорадочно, пытаясь справиться с мелкими пуговицами. Видя её отчаянную спешку, Дотторе глухо перехватил её запястья, на секунду зафиксировав их, и одним резким движением сам рванул ткань на своей груди. Несколько пуговиц с тихим стуком покатились по дубовой поверхности стола, и рубашка полетела на пол, вслед за бумагами. Люмин со вздохом облегчения прижала ладони к его обнажённой груди. Под её пальцами перекатывались тугие мышцы, а сердце мужчины билось так сильно и быстро, будто он только что пробежал марафон. Кожа Дотторе была обжигающе горячей. Она медленно провела ладонями выше, очерчивая линии его плеч, ключиц, касаясь тонких шрамов возле костяшек, которые теперь казались ей самой ценной деталью его тела. Дотторе не остался в долгу. Его руки, действовавшие с той же жадной, собственнической поспешностью, окончательно стянули с Люмин блузку. Избавившись от лишней ткани, он снова прижал её к себе — резко, до упора, так, что её обнажённая грудь коснулась его горячего тела. Люмин прерывисто выдохнула прямо ему в плечо от этого контраста: прохладный воздух кабинета и его умопомрачительное, спасительное тепло. — Ты сводишь меня с ума, — хрипло выдохнул Дотторе, и его ладони спустились к поясу её брюк. Каждое движение сопровождалось приглушёнными стонами и звуком трения ткани. Они помогали друг другу, избавляясь от остатков одежды, путаясь в рукавах и штанинах, не заботясь о том, куда летят дорогие вещи. Сейчас всё это не имело значения. Имела значение только эта чистая, первобытная нагота, в которой не было места маскам, должностям и секретам холдинга. Когда между ними не осталось ничего, кроме кружева её белья, Дотторе снова уложил её спиной на стол, нависая сверху всей своей тяжёлой, мускулистой фигурой. Люмин обвила его поясницу ногами, прижимаясь к нему всем телом, ловя каждый миллиметр соприкосновения их кожи. Это было чистым, концентрированным блаженством — ощущать его вес, его силу, его гладкую, горячую кожу под своими ладонями. Она ласково запустила пальцы в его растрёпанные светлые волосы, притягивая его лицо к себе для нового, глубокого поцелуя, окончательно растворяясь в этом чувстве абсолютной, пугающей близости. Мужчина медленно прошёлся подушечками пальцев вдоль её плоского животика, спустился к лобку. Короткие ногти осторожно задели краешок ткани трусиков Люмин и окончательно стянули их до колен. Девушка не успела почувствовать холодный воздух на своём влагалище, как длинные пальцы Дотторе уже начали умело поглаживать её влажные складки. Люмин прыривисто задышала, ощущая каждое его движение, каждое прикосновение, каждый изгиб. Её взгляд затуманился жгучим желанием, бешеным голодом. Она до боли сжала повеки и перед глазами начали вспыхать мелкие салюты света. Дотторе продолжал двигать пальцами в ней, пока его язык страстно мучал её шею. Люмин ощущала как с каждым разом он всё сильнее засасывал её нежную кожу, но это только сильнее заводило. Внизу живота начал завязываться тугой узел, а ноги бросило в мелкую дрожь. Ещё мгновение и она ощутила б такую желанную волну лёгкости. — Зандик, — умоляюще простонала Люмин, извиваясь под его сильными руками. — Я хочу тебя... Всего. Взгляд Дотторе был таким самым нечётким как и у девушки. Его губы напухли от неосторожных поцелуев, а весь подбородок пошло блестел от растёртой слюны. Люмин не могла оторваться от этой картины и почти что впитывала этот образ. Она готова была молиться на него. На своего падшего ангела. На своё проклятие. На своё спасение. Мужчина блажено прикрыл на мгновение глаза и глубоко вдохнул, ловя каждый аромат: её духи, запах её тела вперемешку с привычным ароматом его кабинета. Голова снова закружилась — не только от обычного, физического возбуждения, но и от ментальной идентичности их персонажей. От осознания того, что они оба сейчас стояли на краю одной и той же бездны, одинаково сломанные, одинаково одержимые друг другом, добровольно запертые на этом стеклянном этаже собственных чувств. Дотторе медленно открыл глаза, и в их тёмно-алой глубине Люмин увидела нечто большее, чем просто голодную страсть. Там было признание. Он видел её насквозь, знал все её страхи, всё её недоверие, но прямо сейчас принимал её капитуляцию с той же болезненной благодарностью, с какой она принимала его власть. Его рука, крупная, с чуть подрагивающими пальцами, скользнула по её бедру, медленно поднимаясь выше и перемещаясь к его собственным боксёркам. Мужчина действовал неторопливо, почти благоговейно, смакуя каждую секунду их абсолютной наготы. Люмин судорожно вздохнула, сильнее вжимаясь лопатками в гладкое дерево стола и приподнимая бёдра навстречу как только его ладонь окончательно избавила его от одежды. — Люмин... — его голос сорвался на хриплый, едва различимый шёпот, когда он окончательно избавил себя от последней преграды. Тонкая ткань полетела на пол, к остальной одежде, и теперь между ними не осталось вообще ничего. Дотторе прижался к ней вплотную, и Люмин остро, до дрожи в коленях ощутила его тяжесть, его горячую, пульсирующую готовность, от которой внизу живота мгновенно скрутился тугой, сладкий узел. Он не стал медлить, но и не спешил ломать её. Дотторе приподнял её бёдра, устраивая их поудобнее на краю стола, и замер на долю секунды, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде была безмолвная просьба и одновременно — приказ отдать себя полностью. Люмин лишь крепче сжала его плечи, увлекая его вниз, навстречу себе. Когда он вошёл в неё — медленно, по-хозяйски глубоко, заполняя собой каждую клеточку её существа — Люмин громко, со всхлипом выдохнула ему в шею. Из глаз брызнули непрошеные слёзы, но не от боли, а от этой оглушительной, ослепляющей наполненности. Дотторе глухо застонал, впиваясь губами в её плечо, и его тело напряглось как натянутая тетива. Он начал двигаться. Сначала сдерживая себя, размеренно и тягуче, словно пытаясь продлить эту сладкую пытку, но с каждым новым толчком его контроль, его знаменитая выдержка CEO холдинга трещали по швам. Люмин двигалась вместе с ним, полностью подстраиваясь под его рваный, сумасшедший ритм. Офисный стол под ними глухо вибрировал, бумаги с тихим шорохом продолжали осыпаться на пол, но этот мир вокруг перестал существовать. Дотторе перехватил её пальцы, переплетая их со своими и вжимая её руки в столешницу по обе стороны от её головы. Его поцелуи снова стали неосторожными, жадными; он собирал губами её стоны, её дыхание, её слёзы, выжигая внутри неё последние остатки сомнений. Прямо сейчас, в этой тёмной, дурманящей страсти, Люмин знала: пускай он лжёт, пускай за порогом этого кабинета их ждёт неизвестный преследователь и опасные тайны прошлого — здесь, на его коленях, в его руках, она обрела своё самое сладкое проклятие. И она ни за что от него не откажется. Движения Дотторе становились всё более лихорадочными, рваными, потерявшими всякий намёк на его привычный холодный расчёт. Он толкался глубоко, до самого предела, заставляя Люмин судорожно цепляться за его влажные от пота плечи и выгибаться навстречу каждому движению. Вспышки неонового света от монитора, тёмные углы кабинета, эхо их собственного дыхания — всё это слилось в одну сплошную, пульсирующую точку. Напряжение внутри них, копившееся неделями, обострившееся до звенящей струны из-за страха, слежки и тайн, наконец достигло своего пика. Люмин вскрикнула, пряча лицо в его шее, когда её накрыла мощная, ослепительная волна оргазма. Тело Дотторе мгновенно отозвалось на её спазмы — он рванулся вперёд в последнем, сокрушительном толчке, и сдавленный, хриплый стон вырвался из его груди. Он излился внутри неё, намертво прижимая девушку к дубовой столешнице, содрогаясь от финала этой дикой, первобытной разрядки. А затем наступила тишина. Но не тяжёлая, как в машине, а удивительно чистая, невесомая. Та самая долгожданная вспышка лёгкости и абсолютной расслабленности, к которой они так отчаянно стремились весь этот бесконечный день, наконец-то окутала их пушистым коконом. Весь кошмар, преследователи, папки в компьютере и призраки прошлого просто растворились, потеряв свою силу. Навалилась приятная, пьянящая истома. Дотторе, тяжело и глубоко дыша, медленно отстранился. Не разрывая тактильного контакта, он бережно подхватил Люмин на руки, увлекая за собой вниз, прочь от холодного края стола. Они обессиленно упали прямо на мягкий ворсистый ковёр, раскинувшийся посреди кабинета. Люмин тихо, облегчённо рассмеялась — впервые за долгое время этот смех был искренним, лёгким, без привкуса тревоги. Она уткнулась лбом в его обнажённую, всё ещё тяжело вздымающуюся грудь. Дотторе сразу же перекинул через неё свою тяжёлую ногу и обнял со спины, накрывая её тело собой, укутывая в свои объятия, как в самую надёжную броню. Они лежали на полу среди разбросанных документов, сорванных пуговиц и одежды, а сверху на них продолжал падать беззвучный, холодный свет монитора, на котором безрезультатно сменялись кадры дождливого Лондона. Но здесь, на полу, в тепле чужого и одновременно самого родного тела, им обоим было уже абсолютно всё равно. Они наконец-то были в безопасности. Они наконец-то дышали. Дотторе лежал неподвижно, уткнувшись подбородком в её макушку. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и размеренным, а пальцы лениво, почти неосознанно выводили невидимые узоры на её обнажённом плече. В этой сонной, обволакивающей тишине кабинета казалось, что всё кончено. Вдруг мужчина чуть отстранился, и Люмин почувствовала, как его губы тронула едва заметная, лукавая усмешка. Он приподнялся на одном локте, нависая над ней, и его потемневший, но уже более живой алый взгляд прошелся по её телу. — Знаешь, — хрипло, с явной порцией своей фирменной издёвки протянул он, — раз уж мы всё равно испортили ковёр и сорвали пуговицы, я, кажется, готов на второй раунд. Чисто ради закрепления материала. Ликвидируем стресс до конца? Люмин тихо фыркнула и, не выдержав, слабо стукнула его ладонью по груди. Смех быстро растаял, уступая место той самой трезвости, которая вернулась к ней вместе с восстановившимся дыханием. Лёгкость улетучилась, оставив после себя кристально чистое понимание: они просто взяли передышку, но война за порогом этого дома не прекратилась. — Перестань, — Люмин перехватила его запястье и мягко, но настойчиво отстранила от себя, садясь на ковре и прижимая колени к груди. — Дотторе, нам нужно поговорить серьёзно. Прямо сейчас. Мужчина тяжело вздохнул, его улыбка померкла, и он послушно откинулся спиной на ковёр, закинув руку за голову и глядя в потолок. Он понимал, что этот момент неизбежен. — Нам нужно разобраться во всём, — твёрдо продолжила девушка, переводя взгляд на светящийся над ними монитор. — Кто-то методично разрушает нашу жизнь. Кто все эти месяцы следил за нами и отправлял эти конверты? И ладно фото... Но подумай: кто-то специально сделал так, чтобы я узнала о твоём брате. Кто-то детально раскопал это грязное прошлое, вытащил наружу старые отчёты психологов и подкинул их, зная, куда именно нужно ударить, чтобы посеять между нами тотальное недоверие. Она сделала паузу, чувствуя, как внутри снова закипает холодная злость к тому, кто решил мешать их странному, извращённому счастью, и тупое разочарование к самой себе из-за тех самых недоверчевых чувств к самому любимому мужчине в мире. Дотторе молчал, его челюсть едва заметно напряглась. — Но и это ещё не всё, — Люмин повернула к нему голову, и её голос опустился до опасного шёпота. — Самое страшное — это не наши личные разборки. Кто-то сливал внутреннюю информацию холдинга. Кто-то настолько глубоко запустил руки в закрытую бухгалтерию, что все ваши скрытые денежные махинации, о которых знали единицы, теперь оказались у чужих людей. Тебе ведь угрожают тюрьмой, Дотторе! Настоящим сроком. И если эти документы всплывут в налоговой или прессе — твой стеклянный замок рухнет за один день. Она замолчала, ожидая его реакции. Теперь все карты лежали на столе: сталкерство, призраки Берлина и масштабный корпоративный шпионаж, который мог уничтожить великого CEO. Люмин смотрела на него, готовая искать ответы вместе, какими бы страшными они ни оказались. Дотторе выслушал её тираду молча, не перебивая и не меняясь в лице. Когда Люмин замолчала, тяжело дыша от переполнявших её эмоций, он медленно сел рядом с ней на ковре. В его движениях не было ни паники, ни ответной злости — только пугающее, абсолютное спокойствие человека, который полностью контролирует ситуацию, даже если вокруг рушится мир. — Тише, дорогая, — негромко произнёс он. Мужчина пододвинулся ближе и мягко, но настойчиво притянул её к себе спиной. Его крупные, тёплые ладони легли на её обнажённые плечи. Сначала это были просто успокаивающие, невесомые поглаживания — его пальцы бережно скользили по нежной коже, очерчивая линии ключиц, будто пытаясь физически стереть её дрожь и утихомирить бьющий изнутри пульс. Затем его движения стали более уверенными. Дотторе запустил пальцы глубже, разминая напряжённые мышцы её плеч и шеи, переходя к настоящему, глубокому массажу спины. Его сильные руки находили каждый узел напряжения, скопившийся за этот сумасшедший день, и Люмин против воли тихо выдохнула, чувствуя, как под этим напором отступает сковывавший её страх. — Ты права почти во всём, за исключением одной детали, — его хриплый голос прозвучал прямо над её ухом, вибрируя в такт движениям рук. — Ты думаешь, что этот пазл складывается только сейчас, на твоих глазах. Но правда в том, что я уже нашёл почти все ответы. Люмин попыталась повернуться к нему лицом, удивлённо распахнув глаза, но Дотторе мягко удержал её на месте, продолжая уверенно и методично массировать её спину, спускаясь ладонями вдоль позвоночника. — Сиди ровно и слушай, — не терпящим возражений тоном добавил он, хотя в его действиях по-прежнему сквозила невероятная, собственническая забота. — Тот, кто копается в нашей бухгалтерии, и тот, кто подкинул тебе отчёты о моём брате — это не группа заговорщиков. Это один и тот же человек. И его цель — не просто посадить меня в тюрьму. Ему нужно было уничтожить меня ментально, лишить контроля, заставить совершить ошибку. А для этого нужно было забрать у меня тебя, посеяв в твоей голове семена сомнения. Его пальцы сжали её плечи чуть крепче, заставляя Люмин затаить дыхание. — Этот «загадочный фанат» просчитал всё, кроме одного, — на губах Дотторе снова появилась та самая холодная, опасная полуулыбка, которую так боялись его конкуренты в Сити. — Он недооценил мою паранойю. Думаешь, я действительно ничего не заметил, когда смотрел записи с камер? Или то, что за моим столом кто-то был постороний? Люмин, я стёр часть логов до того, как отправить их Итэру. Я точно знаю, КТО сливал информацию, КТО спонсировал шантаж и КТО всё это время стоял за кулисами, дёргая за ниточки. Игра ведётся на самом верху холдинга. И поверь мне... этот человек уже совершил свою главную и последнюю ошибку. Люмин прерывисто выдохнула, чувствуя, как мысли путаются, а слова Дотторе долетают до неё сквозь какую-то вязкую, пьянящую пелену. Ей стоило огромных усилий удерживать нить этого разговора. Его сильные, тёплые пальцы продолжали методично разминать её спину, и от этого контраста — пугающей правды, которую он озвучивал, и запредельного физического наслаждения — у неё кружилась голова. Их нагие тела по-прежнему соприкасались, кожа к коже, делясь остаточным теплом после недавней страсти, и эта близость обезоруживала Люмин сильнее любых угроз. Хриплый, низкий голос Дотторе вибрировал прямо у её уха, обжигая дыханием чувствительную кожу шеи, и каждый его вдох заставлял её сладко сжиматься внутри. Она буквально терялась в нём, растворяясь между его властными прикосновениями и шокирующими признаниями. — Дотторе... — её голос прозвучал слишком тихо, почти умоляюще. Каждое слово давалось с трудом, прорываясь сквозь блаженную слабость в мышцах. Она пересилила себя и, преодолевая сопротивление его рук, всё-таки развернулась в его объятиях лицом к нему, чтобы видеть эти непроницаемые алые глаза. — Кто это? Назови мне имя. Если ты всё знаешь... почему ты молчал? Она положила ладони ему на грудь, ощущая, как ровно и спокойно бьётся его сердце, пока её собственное готово было выскочить из рёбер. Несмотря на тяжесть его слов, нависшую над ними угрозу тюрьмы и краха компании, в ней закипала обида. — Почему ты признаёшься в этом только сейчас? — Люмин требовательно заглянула в его лицо, пытаясь отыскать на нём хоть каплю раскаяния. — Ты снова вёл свою игру? Снова использовал меня как приманку, чтобы вычислить шпиона, пока я сходила с ума от страха и неизвестности? Пока мой брат был готов объявить тебе войну? Скажи мне правду, Дотторе. Кто этот человек из верхушки холдинга? Дотторе не ответил ей прямо. Его лицо осталось абсолютно непроницаемым, лишь в глубине алых глаз промелькнула холодная, хищная искра триумфа. Вместо объяснений он медленно перевёл взгляд на край дубового стола, где рядом со сдвинутыми бумагами лежал небольшой чёрный пульт от массивного телевизора, висевшего на противоположной стене кабинета. Мужчина коротко кивнул на него. Люмин замерла, недоверчиво всматриваясь в его профиль. Внутри неё всё сжалось от нехорошего предчувствия, но она всё же потянулась вперёд, беря пульт в руки. Кнопка включения поддалась с тихим щелчком, и большой экран на стене ожил, заливая погружённый в полумрак кабинет ярким неоновым светом. По умолчанию включился один из развлекательных каналов, транслировавший какую-то бессмысленную рекламу. Прежде чем Люмин успела переключить, крупная, горячая ладонь Дотторе накрыла её пальцы. Его сильная рука мягко, но властно зафиксировала её кисть, полностью перехватывая контроль. Люмин почувствовала спиной, как он придвинулся ещё ближе, окружая её своим обжигающим теплом, пока его большой палец поверх её собственного начал методично и целенаправленно нажимать на кнопки пульта. Каналы сменялись один за другим, отражаясь быстрыми бликами на их обнажённой коже. Наконец Дотторе остановился. Экран заполнили кричащие красные плашки срочных новостей британского информационного агентства. Картинка на видео сильно дергалась — репортёры вели прямую трансляцию прямо с залитой дождём лондонской улицы, у входа в один из элитных ресторанов Мейфэр. Люмин вгляделась в экран, и у неё перехватило дыхание, а пальцы в руке Дотторе мгновенно заледенели. В кадре, окружённый плотным кольцом сотрудников полиции и людей в строгих костюмах из Управления по борьбе с крупным мошенничеством, шёл мужчина. Даже под конвоем и под прицелом десятков камер он пытался сохранять своё фирменное, высокомерное изящество, но идеальная укладка была испорчена каплями дождя, а на запястьях, едва скрытые рукавами дорогого пальто, тускло поблёскивали стальные наручники. Панталоне. Внизу экрана побежала строчка: «Глава финансового департамента международного холдинга арестован по подозрению в масштабных махинациях, инсайдерской торговле и корпоративном шпионаже». — Вот и ответ на твой вопрос, — хрипло произнёс Дотторе прямо ей в ухо, и Люмин почувствовала, как его губы коснулись её плеча в мимолётном, почти невесомом поцелуе. — Тюрьма действительно кое-кому грозит, Люмин. Но явно не мне. Дотторе не стал ждать, пока она придёт в себя от увиденного. Едва диктор на экране начал зачитывать сухие подробности обвинения, мужчина накинулся на Люмин с новой, ещё более сокрушительной волной желания и голода. Вся та сдержанность, которую он демонстрировал минуту назад, сгорела дотла. Ему больше не нужно было просчитывать ходы — его главный враг был повержен, и теперь Дотторе хотел взять то, что принадлежало ему по праву. Он аккуратно, но до безумия уверенно потянул её на себя, увлекая обратно на мягкий ворсистый ковёр. Люмин охнула, когда его тяжёлое, горячее тело снова нависло сверху, вжимая её в пол. В его алых глазах полыхал такой откровенный, первобытный триумф, от которого у неё мгновенно перехватило дыхание. Под приглушённые голоса репортёров из телевизора они окончательно потерялись в этой новой волне откровенности — беззащитные в своей наготе, пьяные от адреналина и близости друг друга. Дотторе вошёл в неё резко, глубоко, заставив Люмин закусить губу, чтобы не закричать в голос. Его толчки стали жёстче, ритм — безумнее. Он словно выжигал из неё все прошлые страхи, подчиняя себе каждую клеточку её существа. Воздух в кабинете раскалился до предела, а звуки их тел смешивались со строгим голосом ведущей новостей. Люмин плавилась под ним, её пальцы судорожно царапали его мощную спину, а голова шла кругом. Она была уже совсем близко, почти на самом пике, когда её затуманенный взгляд случайно скользнул по экрану телевизора. В этот самый момент камера взяла Панталоне крупным планом. На мгновение картинка замерла. Из-за ракурса оператора создалось пугающее, сюрреалистичное ощущение, будто Панталоне сквозь стекло монитора смотрит прямо на них — туда, на пол кабинета, где его бывший союзник, босс, почти товарищ прямо сейчас обламывал крылья его гордости. И в этот же миг на всю комнату раздался его записанный ранее голос — репортёры пустили в эфир отрывок его недавнего интервью. «...Вы думаете, что контролируете всё, но это иллюзия. Самые страшные секреты всегда остаются за закрытыми дверями...» — холодно и вкрадчиво чеканил Панталоне с экрана. Для Люмин это стало последней каплей. Наложившись на подступающий оргазм, этот голос и этот мертвенно-спокойный взгляд Панталоне заставили её внутренне содрогнуться. Нахлынувший экстаз смешался с липким, первобытным ужасом. Её тело пробила сильная, неконтролируемая дрожь, она резко выгнулась, а мышцы внутри неё судорожно сжались, сковывая Дотторе. Эта внезапная вспышка страха и то, как Люмин на секунду эмоционально ускользнула от него, уставившись на экран, не ушли от внимания Дотторе. Его алые глаза потемнели от мгновенного всплеска собственнической ярости. Он не потерпит, чтобы в такой момент между ними стоял кто-то ещё. Даже поверженный враг. Дотторе резко перехватил её подбородок, до боли втискивая свои пальцы в её кожу, и силой повернул её лицо к себе, заставляя смотреть только на него. Его толчки тут же стали шире, мощнее и жестче, буквально вколачивая её в ковёр, возвращая её ускользающее внимание обратно, в реальность этой комнаты. — Смотри на меня, Люмин! — хрипло, приказным тоном прорычал он ей прямо в губы, перекрывая звук телевизора. Его дыхание обжигало, а в голосе звенела дикая, непреклонная сила. — Забудь его имя. Забудь всё, что он говорил. Для тебя здесь и сейчас должен существовать только я. Только Зандик. Ты слышишь меня?! Он толкнулся ещё раз, так глубоко, что Люмин окончательно потеряла связь с реальностью. Образ Панталоне разбился на тысячи мелких осколков. Мужчина над ней забирал её всю, без остатка, не оставляя в её сознании места ни для кого другого, и под этим диким, властным напором Люмин окончательно сорвалась в бездну сокрушительного, ослепляющего финала, выкрикивая только его имя. Оглушительный финал оставил после себя звенящую, вакуумную тишину в сознании. Дотторе, тяжело и прерывисто дыша, медленно опустился на неё всей своей тяжестью, утыкаясь лицом в мокрые от пота светлые волосы. Его сердце стучало как сумасшедшее, постепенно замедляя свой бешеный бег. Но этот мужчина не умел останавливаться, когда дело касалось полного обладания. Едва их дыхание немного выровнялось, а по телу разлилась первая истома, Дотторе, ведомый первобытным чувством собственничества и триумфа, снова потянул её за собой. Это была ещё одна разрядка — более тягучая, медленная, пропитанная ленивой, пьянящей страстью. Без резких слов, но с той же непреклонной глубиной, он заставил Люмин стонать тише, ловя губами её выдохи, пока их тела окончательно не изныли от изнеможения. Когда всё закончилось, силы окончательно покинули их. Дотторе бережно перекатился на бок, увлекая Люмин за собой и намертво прижимая её спиной к своей груди. Он укрыл её своим большим телом, словно тяжёлым одеялом, защищая от всего мира. Голос диктора из телевизора, продолжавшего вещать об аресте Панталоне и обысках в холдинге, превратился в далёкий, белый шум. Веки Люмин потяжелели, сознание начало медленно уплывать в глубокий, спокойный сон прямо здесь, на дорогом ковре его кабинета. Она наконец-то расслабилась, чувствуя себя в абсолютной безопасности под мерный стук сердца любимого человека. Внезапный, резкий звук разорвал эту хрупкую идиллию. На полу, среди разбросанной одежды и бумаг, надрывно зазвонил телефон Люмин. Экран настойчиво мигал, разрезая полумрак кабинета. Девушка вздрогнула, неохотно приоткрывая глаза. Сонное блаженство мгновенно испарилось, сменившись липким чувством тревоги. Дотторе недовольно заворчал, его хватка на её талии автоматически усилилась, не желая отпускать её ни на секунду. — Не вставай. Игнорируй, — хрипло приказал он, утыкаясь носом в её шею. — Я быстро... вдруг Итэр, — тихо прошептала Люмин. Преодолевая свинцовую тяжесть во всём теле, она аккуратно высвободилась из его объятий и потянулась к светящемуся мобильному. На экране высветилось имя Лаумы. Сердце Люмин пропустило удар — подруга редко звонила в такое время без веской причины. Как только девушка провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху, из динамика раздался быстрый, прерывистый шёпот. Голос Лаумы дрожал от подступающих слёз, она говорила испуганно и нервно, явно пытаясь сделать так, чтобы её никто не услышал: — Люмин... Господи, Люмин, прости, что звоню, но мне страшно. Флинс... он прямо сейчас стоит на пороге моего дома. Он... он не уходит. Он ворвался ко мне и требует, чтобы ты приехала. Прямо сейчас. Одна, Люмин! Он сказал, что если ты не приедешь без своего босса, то... то случится что-то ужасное. Пожалуйста, приедь... В трубке послышался какой-то шорох, прежде чем связь оборвалась. Люмин застыла с телефоном в руке, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой. Вся её недавняя лёгкость, тепло Дотторе, триумф от ареста Панталоне — всё это разлетелось вдребезги за одну секунду. Флинс. Сын человека, убившего брата Дотторе. Парень, который ещё днём прикидывался понимающим если не другом, то хорошим знакомым и сеял в её душе зерна сомнения. Люмин сразу поняла: это не просто настойчивая просьба. Это была прямая, неприкрытая угроза. Флинс перешёл к радикальным действиям. И самое страшное — он знал, куда ударить, чтобы вытащить её из стеклянного замка Дотторе. Она сидела на полу, абсолютно обнажённая и беззащитная, а из темноты кабинета на неё уже внимательно смотрели потемневшие алые глаза Дотторе, который по её побелевшему лицу мгновенно понял: их передышка окончилась, толком не начавшись.