Часть 23. Его дневник

Экран телефона продолжал настойчиво мигать именем «Зандик», разрывая тишину гостиной. Люмин смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сильнее каменеет. Она подписала его настоящим именем, ощущая особую связь и безграничное доверие в тот момент. Теперь же это выглядело как театральная постановка. Нажав кнопку ответа, она медленно поднесла трубку к уху. — Да, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уставшим, а не напуганным. — Аптека, значит? — Голос Дотторе в динамике прозвучал оглушительно спокойно. В нём не было крика, не было ярости, но от этого леденящего, бархатного тона по спине Люмин пробежала волна омерзительного, знакомого страха. — Скажи мне, Люмин, с каких пор твой брат паркует свою машину в трёх кварталах от дома твоей подруги, чтобы сходить за лекарствами? У Люмин перехватило дыхание. Она резко вскинула глаза на Итэра. Брат мгновенно подобрался, заметив, как изменилось её лицо. — Ты недооцениваешь систему городского мониторинга, которой пользуется моя служба безопасности, — продолжил Дотторе, и в его голосе послышался тихий, почти разочарованный вздох. — Номер машины Итэра зафиксировали дорожные камеры ещё на въезде в этот район. А мои люди, которые сейчас стоят у пустой квартиры Лаумы, прекрасно знают, что в соседнем доме живёт ваша общая подруга Нефер. Пазл складывается слишком просто, тебе не кажется? Люмин молчала, сжимая телефон так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ловушка. Он прочитал их с самого начала, просчитал каждый шаг, как только они выехали из его дома. — Выходи из квартиры, Люмин, — уже жёстче, без тени прежней мягкости скомандовал мужчина. — Чёрный минивэн перекрыл выезд с улицы. Вы никуда не уедете. Флинс — покойник, это решённый вопрос, и если ты сейчас находишься с ним в одном помещении, ты совершаешь ошибку. Это же не ваша с братом война, разве не так? — у девушки перехватило дыхание от его слов, от того, что он повторил её же мысли. — Я даю вам ровно десять минут, чтобы ты и твой брат спустились вниз. Одни. Без лишнего багажа. Звонок оборвался. В трубке пошли короткие, бездушные гудки. Люмин медленно опустила руку с телефоном. Все остальные уже успели вбежать в комнату и замерли, ловя каждое её движение. — Он знает, — глухо сказала она, глядя прямо на Итэра. — Он знает, что твоя машина здесь. Знает, что это квартира Нефер. Улица заблокирована его людьми. Флинс резко выругался и рванул к окну, осторожно выглядывая наружу сквозь щель в шторах. На его лице отразился чистый, животный ужас. Лаума испуганно схлипнула, но Люмин вдруг застыла, прокручивая в голове каждое слово Дотторе. Его голос... вопреки всей жестокости, в нём не было триумфа маньяка, который загнал жертв в угол. Там была глухое, затаённое напряжение. Необходимость. — Погоди, Флинс, — Люмин резко повернулась к парню, и в её глазах снова появился огонек понимания. В голову пришли слова Синьоры, их последний разговор в опере и та самая встреча. Встреча с Пьеро. — Твои документы от Панталоне... Там есть упоминания о Пьеро? Флинс на секунду растерялся, но быстро заклацал по клавишам: — Пьеро? Это тот, который метит в кресло премьера? Да, именно его люди курировали Берлинский филиал, и... стой. Здесь есть зашифрованные транзакции. Отец Дотторе переводил деньги на его предвыборную кампанию в обмен на молчание полиции об Иллуге. — Он не защищал брата, — тихо, почти с облегчением выдохнула Люмин, глядя на других. — Итэр, я знаю, как долго Дотторе искал одобрения и поддержки Пьеро, чтобы удержать холдинг на плаву. Если бы история о брате-психопате выплыла наружу, это ударило бы не по репутации Дотторе — это уничтожило бы политическую карьеру Пьеро, который покрывал это гниение ради денег на выборы. Пьеро бы просто стёр холдинг Дотторе с лица земли, а вместе с ним — и самого Зандика, и... дорогих ему людей. Она вспомнила, как Дотторе оберегал её все эти месяцы. Его контроль не был продолжением безумия брата. Он прятал её от испепеляющего взгляда Пьеро в опере. Он зачищал концы в офисе потому, что пытался выжить в войне с титаном политики. И Флинс со своим архивом сейчас подставлял под удар их всех. — Он приехал сюда не убивать тебя из-за личной обиды, Флинс, — Люмин подошла к дверям, плотнее натягивая куртку Итэра. — Он пытается опередить Пьеро. Потому что если людей Пьеро заинтересует эта ситуация, здесь не выживет никто. Она посмотрела на Итэра, и в её взгляде уже не было прежней пустоты или страха. Да, Дотторе манипулировал её травмой, да, он жестокий и самовлюбленный. Но он не был её врагом. Он играл в игру, где проигрыш означал смерть и где-то глубоко внутри Люмин поняла: вопреки всему пережитому стеклу, она всё ещё хочет, чтобы он победил. Она всё ещё хочет верить, что когда этот кошмар закончится, у них с Зандиком появится шанс на что-то нормальное. Без корпоративных войн и призраков прошлого. — Я иду вниз, — твердо сказала Люмин, глядя на брата. — Один на один. Я должна подтвердить правду от него самого. Итэр хотел было её остановить, но, встретившись с её решительным взглядом, лишь тяжело вздохнул и сквозь зубы процедил: — Я иду с тобой. До машины. Одну я тебя в это волчье логово не отпущу. Они спустились по тускло освещённой лестнице дома. Дождь снаружи превратился в сплошную стену, ледяные капли с силой стучали по асфальту, заглушая любые звуки города. Как только Итэр толкнул тяжёлую входную дверь подъезда, Люмин зажмурилась от яркого вспыхнувшего света фар. Прямо у бордюра, заведённый и бесшумный, стоял огромный чёрный минивэн с наглухо тонированными стёклами. Водительская дверь открылась, и наружу вышел один из личных оперативников Дотторе — рослый мужчина в непромокаемом тактическом плаще. Он молча, но выразительно приоткрыл заднюю раздвижную дверь, приглашая внутрь. Итэр крепко сжал руку Люмин, собираясь сделать шаг вперёд вместе с ней, но оперативник плавно выставил ладонь, преграждая ему путь. — Только она, — коротко отчеканил мужчина. — Пропусти его, — раздался из глубины салона знакомый, глубокий голос. Дотторе сидел на заднем сиденье, полускрытый полумраком. — Пусть её брат сядет вперёд. Нам ни к чему устраивать сцены посреди улицы. Итэр смерил мужчину тяжёлым взглядом, но Люмин мягко потянула руку на себя, молча прося брата не обострять. Поняв её без слов, Итэр обошёл машину и сел на пассажирское сиденье впереди, держа руку наготове, чтобы в любой момент вмешаться. Люмин скользнула вглубь кожаного салона. Дверь за ней с тихим щелчком закрылась, отрезая их от шума лондонского ливня. Внутри пахло дорогим парфюмом, кожей и едва уловимым, металлическим запахом стерильности — вечным спутником Зандика. Дотторе сидел, закинув ногу на ногу, безупречный, холодный, в своём идеальном тёмном пальто. На его коленях лежал раскрытый планшет, экран которого тускло подсвечивал резкие, точёные черты его лица и холодный блеск глаз за стёклами очков. Он даже не повернул головы в её сторону, продолжая что-то быстро просматривать в документах. — Ты опоздала на полторы минуты, Люмин, — спокойно, без единой эмоции произнёс он. Девушка сразу же вспомнила их первые встречи, когда Дотторе точно так же отчитывал её за минутные опоздания. — Для человека, который находится у аптеки, ты удивительно быстро научилась перемещаться сквозь пространство. Люмин молчала, чувствуя, как внутри неё, вопреки страху, зреет та самая безумная решимость. Она смотрела на его идеальный профиль, на его ледяное спокойствие, под которым сейчас, благодаря находке Флинса, она видела совершенно другую картину. Жестокую шахматную партию, где Дотторе сам был зажат фигурой повыше. — Флинс знает про Иллугу, — прямо, без предисловий сказал мужчина. Его голос не дрогнул. — И он знает, что мой брат довёл его до самоубийства. А ещё... он знает, что я зачистил все архивы. Вернее, не просто знает — у него есть доказательства. Пальцы Дотторе, замершие над экраном планшета, едва заметно дрогнули. Всего на долю секунды. Но для Люмин, которая за эти месяцы научилась улавливать малейшие изменения в его теле, этого было достаточно. Мужчина медленно заблокировал планшет. Экран погас, погружая заднее сиденье в густой полумрак. Он наконец повернулся к ней. Его лицо оставалось маской абсолютного, пугающего безразличия. В его взгляде читалась та самая леденящая опасность, которая заставляла трепетать весь совет директоров холдинга. — Мальчишка слишком много думает о вещах, которые его ничтожного ума не касаются, — ровно продолжил Дотторе, и в его голосе прорезались жестокие, опасные нотки. — Его отец полез туда, где крупная рыба ломает кости мелкой и закончил соответственно. Если Флинс решил повторить его судьбу ради глупой иллюзии справедливости — это исключительно его выбор. Мои люди поднимутся туда через три минуты. Они заберут носители. Живым Флинс из этой квартиры не выйдет, Люмин. Это не обсуждается. Он говорил это так буднично, словно отдавал распоряжение о закупке акций. Люмин почувствовала, как по коже пробежал мороз, но она заставила себя сделать глубокий вдох и подойти к самой черте. Она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними, и посмотрела прямо в его глаза. — Это из-за Пьеро? — тихо, едва слышно спросила она, глядя, как напряглась его челюсть при упоминании этого имени. — Берлинский архив... Деньги отца Флинса шли на его предвыборную кампанию. Ты зачищал концы не ради своего брата, Зандик. Ты спасал холдинг от Пьеро. Потому что если бы Пьеро пошёл на дно из-за этого скандала, он уничтожил бы тебя и всё, что тебе дорого. Итэр впереди резко обернулся, услышав имя всемогущего политика, но Дотторе отреагировал мгновенно. Его движение было молниеносным и пугающе жёстким. Он резко подался вперёд, перехватил Люмин за подбородок своими длинными, холодными пальцами, вынуждая её запрокинуть голову. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от её лица. В его глазах полыхнула такая ярость и опасность, что Люмин на секунду показалось, будто её сейчас задушат прямо здесь. — Замолчи, — прошипел он, и его голос был похож на скрежет стали. — Ещё одно слово, Люмин, и я забуду обо всём, что нас связывало. Ты не имеешь ни малейшего понятия, в какие уродливые игры играют на верхних этажах этого города. Ты — обычная секретарша, которая вытащила счастливый билет и осталась жива только потому, что я этого захотел. Не смей строить из себя аналитика. Ты ничего не знаешь. Он говорил это грубо, холодно, уничтожающе. Любой на её месте отпрянул бы в ужасе. Но Люмин не отвела взгляд. Одновременно с этой жестокой, напускной тирадой, призванной заглушить любые подозрения Итэра или водителя, пальцы Дотторе, державшие её за подбородок, изменили хват. Он медленно, почти неощутимо переместил большой палец на её щеку, и его подушечка едва заметно, с отчаянной, скрытой нежностью провела по её коже. Два коротких, мягких нажатия. Жест, который никогда не сделал бы безжалостный палач. Скрытый, интимный знак, который предназначался только ей одной. «Ты права. Но молчи, если хочешь выжить». Это длилось всего мгновение. Дотторе резко оттолкнул её от себя, словно брезгуя, и снова откинулся на кожаное сиденье, поправляя манжеты своей безупречной рубашки. — Спектакль окончен, — ледяным тоном отрезал он, возвращая на лицо маску абсолютного CEO. — Твой брат сейчас отвезёт тебя домой. Ты закроешься в квартире и не выйдешь оттуда, пока я лично не позвоню. Флинс — отработанный материал. Пьеро... — он намеренно сделал паузу, чеканя слова для Итэра и водителя, — Пьеро — великий человек, чьё имя твои грязные губы вообще не должны произносить. Люмин нервно сглотнула и вдруг резко подалась вперёд, буквально наваливаясь на Дотторе. Для брата и водителя со стороны это выглядело как поцелуй — постыдный, отчаянный, импульсивный порыв сломленной девушки, которая всё ещё тянется к своему мучителю. Только вот их губы не соприкоснулись в сладкой битве, как бы того ни хотелось им обоим. Оказавшись в опасной, удушающей близости от его губ, девушка очень тихо, едва уловимым дыханием прошептала: — Девочки... Лаума и Нефер не виноваты. Спаси их. Дотторе безразлично посмотрел на неё, продолжая играть отдалённость и строгость, но его ладонь, скрытая от чужих глаз за её спиной, опустилась на её бедро. Он нежно прошлся по ткани, слегка вдавливая короткие ногти в кожу — ощутимо, до лёгкой контролируемой боли. Немой ответ, скрытый за маской жестокости: я услышал тебя. Мужчина сделал едва заметный знак головой, и оперативник тут же открыл дверь, выпуская близнецов из машины. Итэр практически силой выдернул сестру из салона на холодный ливень, сверкая глазами от ярости после увиденного «поцелуя». Прежде чем раздвижная дверь минивэна закрылась, отрезая их друг от друга, Дотторе намеренно громко, так, чтобы его слова разнеслись по рации службы безопасности и долетели до ушей застывших под дождём близнецов, отчеканил водителю: — Передай группе зачистки: цель в квартире одна — Флинс. Проверять соседние помещения и тратить время нет необходимости, он там один. Главное — изъять носители, пока парень не успел запаниковать и забиться в какую-нибудь щель. Действовать немедленно. Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась. Минивэн резко сорвался с места, обдав близнецов шлейфом брызг, и скрылся в темноте лондонского переулка. Люмин стояла под проливным дождём, тяжело дыша. Вода мгновенно намочила волосы, струйками стекая по лицу, но внутри неё наконец-то отпустила леденящая пружина страха. Она расшифровала его приказ. «Пока парень не успел запаниковать и забиться в какую-нибудь щель». Это не было просто сухим распоряжением для наёмников. Для неё это был прямой, завуалированный приказ. Дотторе только что дал девочкам те самые драгоценные две минуты. Он открыто намекнул, что его люди не станут обыскивать каждый угол, если Лаума и Нефер прямо сейчас исчезнут из поля зрения. — Люмин, ты в своём уме?! — Итэр яростно потряс её за плечо, заставляя обернуться. — Что это сейчас было?! Ты перед ним на колени гото... — Итэр, заткнись и достань мой телефон! Быстро! — перебила его Люмин, и в её голосе уже не было прежней растерянности. Глаза лихорадочно блестели. Брат растерялся от её командного тона, но послушно выудил из кармана вибрирующий аппарат. Люмин выхватила его, её продрогшие пальцы начали стремительно стучать по мокрому экрану, отправляя сообщение в их общий с Нефер чат. «Уходите через чёрный ход. Прямо сейчас. Спрячьтесь в подвале или на чердаке, не высовывайтесь. Люди Дотторе идут только за Флинсом, вас искать не будут, если вы уйдёте с их пути. Бегите!» Нажав «Отправить», она подняла глаза на дом, где в одном из окон всё ещё горел тусклый жёлтый свет. Часы Зандика начали свой обратный отсчёт. Охота на Флинса началась, и теперь всё зависело от того, как быстро Лаума и Нефер умеют бегать.

***

Ей снилась вода. Тёмная, ледяная, удушающая вода лондонской Темзы, которая медленно смыкалась над её головой, утягивая на самое дно. Люмин пыталась грести, пыталась выплыть на поверхность, но её тело было слишком тяжёлым, словно налитым свинцом. Она не тонула — она плыла внутри этого вязкого, бесконечного сна, а мимо неё, как в старом сломанном проекторе, проносились осколки последних месяцев. Калейдоскоп её собственной, разрушенной жизни. Вот она видит себя в полумраке его роскошного автомобиля. За окном мелькают огни ночного города, а внутри — удушающая, порочная близость. Его пальцы, уверенно расстёгивающие пуговицы на её блузке, его обжигающее дыхание у самого уха и этот шёпот, заставлявший её забыть о собственной гордости. Картинка резко меняется, и вода утягивает её в залитый дневным светом панорамный кабинет. Ковёр, на котором она ещё вчера плакала от бессилия, и Дотторе — безупречный, возвышающийся над ней, как божество, забирающий её свободу и взамен дарующий суррогат безопасности. Их тайные, судорожные свидания прямо в офисе, под самым носом у сотен сотрудников холдинга, где каждый поцелуй ощущался как прогулка по минному полю. Вода вокруг становится теплее, окрашиваясь в золотистые тона театральных лож. Поход в оперу. Она помнит шёлк своего вечернего платья, тяжёлый бархат занавеса и то, как сильно сжималось её сердце, когда Зандик сидел рядом, изображая идеального джентльмена, пока его империя вела теневую войну. А затем — та самая ночь в его загородном доме. Стеклянные стены, за которыми шумел лес, абсолютная, звенящая изоляция и его руки, впервые показавшиеся ей не оружием, а спасением. Она добровольно заперла себя в этой золотой клетке, влюбившись в свои цепи. Но иллюзия рушится. Проектор в её голове начинает бешено вращаться. Картинки сменяют друг друга с пугающей скоростью. Его внезапная, пугающая пропажа. Пустой кабинет, холодная постель и липкий, парализующий страх того, что её выбросили за ненадобностью. Недели в неведении, а затем — его резкое, оглушительное возвращение, когда он появился на пороге, ещё более далёкий, опасный и властный, чем прежде. И тут же, закручиваясь в уродливый узел, поверх их близости наслаивается всё остальное гниение холдинга. Цифры, закрытая бухгалтерия, грязные схемы Панталоне, в которые её втянули как расходный материал. Подставные отчёты, банковские переводы, бесконечные махинации с миллионными счетами, где её подпись могла стать приговором. И Флинс. Обезумевший от горя Флинс с его ноутбуком, кричащий ей в лицо правду о её школьном прошлом, о мёртвом брате Иллуге и о том, что Дотторе просто забрал её себе как семейный трофей. Всё это кружилось вокруг неё безумным, затягивающим водоворотом. Люмин пыталась закричать, но из горла вырывались лишь пузырьки воздуха. В этом сне Дотторе был везде: он держал её за руку в опере, он зачищал её имя в документах, он стоял с пистолетом за спиной Флинса и он же медленно закрывал ей рот ладонью, утягивая за собой во тьму. Она задыхалась от этой нездоровой, ломающей её изнутри привязанности. Она понимала, что плывёт в ад, но рука Зандика на её бедре, даже во сне, была единственным, за что ей хотелось цепляться. Люмин резко распахнула глаза, садясь на постели и жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. На лбу выступил холодный пот. Она была в своей спальне в родительском доме. Было тихо, за окном уже во всю жарило солнце, а телефон на тумбочке молчал. Дверь в комнату с грохотом распахнулась, прерывая остатки ледяного кошмара. На пороге стояла Паймон — её младшая сестра, уже полностью одетая, взъерошенная и сияющая так, словно внутри неё взорвалась маленькая галактика. — Люмин! Ну сколько можно спать! — Паймон с налёту запрыгнула на кровать, бесцеремонно плюхаясь прямо на одеяло и заставляя матрас жалобно скрипнуть. — Солнце уже встало, на кухне пахнет просто божественно, а вторая именинница всё ещё давит подушку! Люмин моргнула, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Взгляд сфокусировался на круглом, недовольном личике сестры. Золотистые лучи утреннего солнца мягко ложились на обои, и этот мир — тёплый, домашний, уютный — казался полной противоположностью тому серому, пропитанному дождём и страхом Лондоне, который только что мучил её во сне. — Паймон, полегче… — Люмин хрипло усмехнулась, проводя ладонью по лицу, стирая капли холодного пота. — Никаких «полегче»! Сегодня ваш с Итэром день! — Паймон забавно надула губы и упёрла руки в бока. — Мама уже два часа у плиты, а папа поехал за огромным тортом. Итэр, между прочим, уже вовсю помогает на кухне и даже не ворчит. Представляешь? Люмин мягко улыбнулась. Семья. Они были здесь, рядом. Полгода кошмара в Лондоне, бесконечные суды над банком Панталоне, допросы, от которых её чудом отмазали адвокаты холдинга, и та страшная ночь в квартире Нефер… Всё это осталось позади. Прошло целых полгода. Полгода с тех пор, как она в последний раз видела Зандика. Полгода с того момента, как чёрный минивэн увёз его в лондонскую тьму, оставив её на растерзание холодному ливню. Дотторе сдержал слово: Лауму и Нефер его люди не тронули, им дали уйти. Флинс… Флинс просто исчез, растворился, оставив после себя лишь зачищенные серверы. А саму Люмин Итэр буквально силой увёз обратно, в тихий родительский дом, подальше от хищного холдинга, стеклянных офисов и удушающих манипуляций. Она должна была чувствовать себя свободной. Её имя было чистым. Спокойная жизнь, о которой она так мечтала, наконец-то наступила. Но почему тогда внутри, на самом дне души, всё ещё выжженным клеймом горело ощущение пустоты? — Эй, ты чего зависла? — Паймон обеспокоенно ткнула её пальцем в плечо, заглядывая в глаза. — Давай, вставай, Итэр там один все подарки распакует! — Да, ты права. Уже иду, — Люмин ласково потрепала сестру по волосам. Паймон, удовлетворённая ответом, соскочила с кровати и с весёлым топотом убежала вниз по лестнице, выкрикивая что-то Итэру. Люмин осталась одна. Она медленно повернула голову к тумбочке и взяла в руки мобильный. За последние шесть месяцев на нём не появилось ни одного сообщения со скрытого номера. Ни одного звонка от человека по имени Зандик. Дотторе отпустил её. Позволил выйти из игры, как она и хотела. Она разблокировала экран, собираясь просто проверить время, но пальцы привычно, помимо её воли, открыли календарь. 24 июня 2026 года. Их день рождения. Люмин села, обняв колени и уставившись в залитое нежным солнцем окно. Полгода спокойной, нормальной жизни. Той самой, о которой умолял Итэр. Но почему тогда внутри, за этой ровной маской благополучия, зияла уродливая, ледяная пустота? Она скучала по нему. До дрожи в пальцах, до глухой боли в груди. Скучала по его тяжёлому, пронзительному взгляду, по обжигающим прикосновениям холодных пальцев, по редким, украденным минутам его странной, пусть и не до конца полной искренности. В ту их последнюю встречу в машине, когда он так жестоко кричал ей в лицо, его пальцы на её щеке говорили совсем о другом. Он защищал её. Даже тогда, будучи зажатым в тиски всемогущим Пьеро, он выстроил вокруг неё стену, приняв весь удар на себя. Она любила его. Дико, неправильно, ломая собственный компас, но её психика, травмированная ещё со старшей школы, намертво сшила понятия «опасность» и «любовь» в одно имя — Зандик. Тяжело вздохнув, Люмин заставила себя подняться. Сегодня их с Итэром день, и она не имеет права портить семье праздник своими призраками из прошлого. Спустившись на кухню, она тут же попала в круговорот тёплых домашних объятий. Мама суетилась у плиты, папа как раз заносил огромный торт в коробке, а Итэр, уже весело переругиваясь с Паймон, сидел за праздничным столом, заваленным яркими свёртками и коробками. — Ну наконец-то! — воскликнул брат, широко улыбаясь. — Налетай, а то Паймон сейчас съест все подарки, которые прислали наши друзья. Люмин рассмеялась, садясь рядом, и они принялись вместе разбирать почту. Праздничная суматоха ненадолго отвлекла её от мрачных мыслей. Здесь была большая посылка от Сяо с кучей полезных мелочей и тёплым письмом, подарки от старых университетских друзей и, наконец, объёмный конверт из-за океана. Люмин бережно вскрыла его. Внутри оказалась яркая открытка-фотография. На снимке, залитом ярким солнцем Калифорнии, Лаума и Нефер стояли на фоне океанского побережья. Они обнимались, выглядя невероятно счастливыми, свободными и… влюблёнными. В коротком тексте на обороте Нефер писала, что они наконец-то начали свою новую общую жизнь как пара, оставив весь лондонский кошмар позади, и безумно благодарят Люмин за их общие воспоминания. Глаза девушки на мгновение увлажнились: Дотторе сдержал то молчаливое обещание, данное в машине. Девочки были в безопасности. — О, а это что такое? — Паймон вдруг выудила из-под груды цветной бумаги небольшую, лаконичную коробку из плотного чёрного картона. На ней не было ни бантиков, ни ярких лент. Итэр нахмурился, перебирая обёртки: — Странно. От кого она? Я вроде все посылки от курьеров принимал, этой не помню. На ней даже подписи нет. — А её никто и не приносил! — Паймон авторитетно замахала руками, чуть не задев торт. — Ну, в смысле, почтальон не приходил. Я утром вышла на крыльцо проверить почтовый ящик, а эта коробка просто стояла возле двери на ступеньках. Видимо, её оставили совсем рано, когда ещё никто не видел! Люмин, открывай скорее, мне жутко интересно! Итэр с Люмин одновременно замерли, и их взгляды пересеклись. В воздухе мгновенно разлилось то самое звенящее, лондонское напряжение, которое они оба так отчаянно пытались забыть эти полгода. Брат инстинктивно пододвинул коробку ближе к себе, его пальцы коснулись чёрного картона, словно проверяя на опасность. Его весёлая улыбка сошла с лица, уступив место привычной настороженности. — Люмин, не надо, — тихо, одними губами произнёс он, глядя на сестру. Но Люмин уже не могла остановиться. Сердце в груди забилось с такой силой, что удары отдавались в барабанных перепонках. Под удивлённым взглядом Паймон она мягко отстранила руку Итэра и потянула за край тонкой, едва заметной чёрной ленты. Шелковый узел легко поддался. Она медленно приподняла крышку. Внутри коробки, на подложке из дорогой тёмной бумаги, лежал массивный блокнот в переплёте из грубой, качественной кожи, перехваченный хлястиком. Никаких записок, никаких открыток с дежурными поздравлениями. Просто вещь. — Блокнот? — Паймон разочарованно надула губы, заглядывая через плечо Люмин. — Серьёзно? Кто-то подкинул под дверь обычную записную книжку на день рождения? Ну и шутки у ваших друзей... Люмин не слышала сестру. Она осторожно, едва дыша, протянула руку и коснулась кожаной обложки. Кожа была прохладной. Как только блокнот оказался в её ладонях, до её рецепторов донёсся тонкий, едва уловимый, но до боли знакомый шлейф аромата. Дорогой древесный парфюм, нотки горького табака и едва заметный, стерильный металлический оттенок. Запах холдинга. Запах Зандика. Пальцы Люмин задрожали. Она приоткрыла первую страницу. На плотной, чуть желтоватой бумаге раскинулся безупречный, размашистый, слегка угловатый почерк. Строгий, каллиграфический и в то же время пугающе уверенный. Почерк человека, который привык подписывать смертные приговоры многомиллионным компаниям и управлять судьбами людей. Это был он. Дотторе. Она узнала бы эти буквы из тысяч. Люмин судорожно сглотнула, аккуратно закрывая блокнот и пряча дрожащие пальцы в складках одежды. Внутри неё бушевал настоящий шторм, но лицо, за последние полгода привыкшее к маскам, осталось обманчиво спокойным. — Паймон права, какой-то странный подарок, — Люмин заставила себя мягко улыбнуться, хотя её голос слегка осип. — Наверное, кто-то из университетских шутит. Ребят, я... я отойду буквально на пять минут? Голова что-то разболелась от суматохи, пойду подышу воздухом в беседке. Итэр посмотрел на неё — пронзительно, тяжело. Он всё понял. Заметил и её побелевшие костяшки пальцев, и то, как у неё перехватило дыхание, когда она коснулась обложки. Брат перевёл взгляд на чёрную коробку, его челюсть упрямо сжалась, но устраивать сцену при родителях и младшей сестре он не стал. Вместо этого Итэр мягко перехватил инициативу. — Да, конечно, иди, — кивнул он, а затем резко притянул к себе Паймон, отвлекая её внимание. — Паймон, смотри, тут в коробке от Сяо, кажется, были те самые сладости, которые ты так хотела! Поможешь мне разложить их к чаю? — Сладости?! — Паймон мгновенно переключилась, начисто забыв о странном блокноте, и с энтузиазмом принялась потрошить следующую посылку. Люмин благодарно взглянула на брата, перехватила блокнот поудобнее и быстро, стараясь не бежать, вышла через заднюю дверь дома в сад. Утренний воздух встретил её свежестью и ароматом цветущей зелени. Настоящий контраст с удушливым лондонским смогом. Люмин дошла до старой деревянной беседки, обвитой диким виноградом, и практически упала на скамью. Сердце колотилось где-то в горле. Дрожащими руками она снова открыла кожаный переплёт. Страницы тихо зашелестели. Это не был рабочий блокнот холдинга. Это был его дневник. Его личные, обрывочные мысли, записанные тем самым идеальным, резким почерком. Дотторе никогда не вел дневник ради сентиментальности — это была хроника его личного, холодного расчёта, в котором Люмин неожиданно заняла центральное место. Она впилась глазами в первые строчки, датированные концом прошлого года. «14 сентября. Пьеро усиливает давление. Дело братца всплывает на поверхность в самый неподходящий момент, перед выборами. Панталоне пытается использовать это, чтобы подмять под себя долю холдинга. Лис думает, что я буду защищать память брата из-за родственных чувств. Глупец. Мне плевать на него и его извращения. Но если Пьеро решит, что холдинг стал для него репутационной угрозой, он уничтожит нас за сутки. Приходится зачищать хвосты лично». Люмин перевернула страницу, чувствуя, как дыхание перехватывает. Следующая запись была сделана в тот день, когда она пришла к нему на собеседование. «12 октября. На собеседование пришла девчонка. Люмин. Какое нелепое совпадение — её имя слишком часто фигурировало в личных архивах придурка. Мой покойный брат метил её еще в университете... Может, она правда как-то связана с убийством? Я взял её на работу только ради того, чтобы держать под контролем последнюю живую ниточку, способную рассказать правду о нашей горе-семейке. Она кажется хрупкой, испуганной, с надломленным внутренним компасом. Типичная жертва с готовой психологической травмой. Мне не составит труда управлять ею. Ей нужен защитник, доминирующая сила — я дам ей это. Это самый дешёвый способ держать её лояльной». «29 октября. Она невыносима. Эта её провинциальная привычка улыбаться каждому встречному в коридорах холдинга начнёт стоить мне авторитета. Сегодня она слишком долго обсуждала что-то с Скарамуччей из юридического отдела, а потом мило беседовала у кофемашины с Тартальей. Пришлось вызвать её на ковёр и устроить показательную порку. Выговорил ей за задержку отчётов, заставил стоять перед моим столом, пока у неё не задрожали губы. Смотрел, как она отводит глаза, и чувствовал странное, извращённое удовлетворение. Я не хочу, чтобы её время принадлежало кому-то ещё. Она должна смотреть только на меня. Даже если в этом взгляде будет страх.» «5 декабря. Арлекино опять хочет отпуск, потому что собирается с детьми на отдых. Я всего два месяца назад давал ей неделю отпуска! Я совершенно не понимаю её теплых чувств. Она спросила, способен ли я на то, что обыватели называют «любовью»? Нет. Любовь — это деструктивный гормональный сбой. Моё чувство к... кое-кому — это чистая, рафинированная одержимость контролем. И я не собираюсь от неё лечиться.» Строчки становились плотнее, чернила в некоторых местах въедались в бумагу сильнее — Дотторе явно писал это на пике раздражения. «19 декабря. Поездка в закрытый ресторан на встречу с Кавехом и Аль-Хайтамом была ошибкой. Я должен был оставить её в офисе. Весь вечер Кавех рассыпался в комплиментах её вкусу, а Хайтам изучал её своим этим излишне проницательным взглядом. Я сидел, курил одну сигарету за другой и ловил себя на абсолютно диком, животном желании — разбить Кавеху бокал об лицо прямо при официантах, а Хайтама лишить всех контрактов с холдингом. Я знаю, что они геи и даже не скрывают своих отношений, так почему я всё равно зол? Ревность. Жалкое, унизительное чувство для человека моего уровня. Когда мы вернулись в машину, я видел как она смотрела на меня в отражении стекла. Она молчала, глядя на меня так, словно видела насквозь. Эта девчонка взламывает мою защиту без единого пароля». «План даёт сбой. Её присутствие в моём кабинете перестаёт быть сухой необходимостью. Она ломает мои алгоритмы. Когда она смотрит на меня своими невозможными, чистыми глазами, я ловлю себя на мысли, что хочу не просто контролировать её — я хочу уничтожить любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Панталоне начинает присматриваться к ней. Это опасно. Моя близость с ней в машине, в кабинете — это безумие, подрывающее мою безопасность. Но я не могу остановиться. Она — мой самый ценный актив и теперь я хочу, чтобы она принадлежала только мне. Не как экспонат. Как единственное живое существо в этом мёртвом, гнилом городе.» Люмин перевернула страницу. Пальцы коснулись даты, которую она помнила до секунды. Конец декабря. Период её повышения. «Сегодня я совершил самую большую глупость в своей жизни. Я взял её прямо на рабочем столе. На верхнем этаже, под панорамными окнами Лондона, где весь мир был у наших ног. Это был не просто секс — это была капитуляция. Она плакала под моими пальцами, выгибалась, звала меня по имени, а я терял рассудок, вбиваясь в неё так, словно пытался выжечь своё имя на её подкорке. И в этой же комнате, пока её кожа ещё хранила тепло моих рук, я совершил вторую ошибку — подписал приказ о её повышении и приоткрыл занавес теневой бухгалтерии Панталоне. Я хотел защитить её, дав ей статус. Хотел быть с ней честным. Идиот. Проклятый идиот! Я сам, своими руками втянул её в это болото, сделав мишенью для моих врагов. Если с ней что-то случится из-за этого отчёта, я уничтожу Панталоне вместе со всем его банком». Дальше шла запись, датированная днём их похода в оперу. Буквы здесь были размашистыми, рваными, Дотторе явно писал это ночью, после возвращения. «Опера. Я ведь просто хотел побыть с ней. Хотел увидеть её в том шёлковом платье, согреть её холодные пальцы в своей руке, пока поёт сопрано. Но Синьора со своими вечными шпионскими играми Пьеро и этот ублюдок Флинс, крутившийся в фойе, разрушили всё. Волна чистой, удушающей зависти и ревности накрыла меня, когда я увидел, как Флинс смотрит на неё, флиртует с ней. Мир вокруг начал рушиться, Пьеро прислал предупреждение, и я не справился с управлением. Прямо там, в полумраке закрытой ложи, под грохот финального акта, я залез к ней под платье. Сорвал бельё, вжался пальцами в её плоть, слушая её испуганные, прерывистые вздохи. Это было грубо, собственнически, на грани фола. Мне нужно было физически почувствовать, что она здесь, что она моя, пока остальные пытаются отобрать её у меня.» «Мой дом. Она спала на моей груди. Впервые в этой комнате было тепло. Я смотрел на её лицо в лунном свете и думал о том, что никогда никому не рассказывал о своём детстве. О том, как дед ломал меня, заставляя заплатить за порочные связи матери. Я показал ей свои шрамы — и те, что на теле, и те, что на душе. Когда она целовала мою изуродованную кожу, у меня внутри словно затягивалась старая, кровоточащая рана. Она лечила меня, сама того не понимая. Именно тогда я осознал: я не просто одержим. Я люблю её. Так, как умеет любить искалеченный, больной псих — до полного уничтожения себя или всего мира вокруг. И именно поэтому я должен её отпустить.» Люмин судорожно перевернула ещё несколько страниц назад, вчитываясь в рваные, размашистые строчки. Каждое слово Дотторе отзывалось в её теле фантомными прикосновениями, заставляя заново проживать то сладкое, порочное безумие, в которое они сознательно шаг за шагом погружались. «Лифт холдинга. Мы едва успели дождаться, пока закроются двери экспресса, поднимающегося на мой этаж. Я заблокировал панель управления, и мир вокруг нас просто перестал существовать. Это было запредельно, дико, на грани здравого разума. Мне плевать, если бы нас кто-то увидел на камерах — в тот момент я был готов уволить всю службу безопасности холдинга, лишь бы не останавливаться. Я вжал её в холодное зеркало, задрав эту её строгую секретарскую юбку, разорвал колготки и взял её — жадно, грубо, задыхаясь от её стонов, которые глушило лишь тихое гудение тросов. Она плакала, сжимала мои плечи, царапала кожу сквозь рубашку. Девчонка сводит меня с ума. Она думает, что я контролирую каждый свой шаг, но в том лифте контроль принадлежал ей. Моё тело подчиняется ей беспрекословно, и это начинает меня пугать.» Люмин судорожно вздохнула, листая дальше. Пальцы наткнулись на дату, которая предшествовала самому громкому скандалу в Лондоне за полгода — дню, когда решалась судьба миллиардных счетов холдинга. «Дорога в Центральный Банк. В портфеле на соседнем сиденье лежали те самые фальшивые отчёты Панталоне и трансферные документы Пьеро, из-за которых я реально могу отправится за решётку на всю оставшуюся жизнь. Ставки максимальные, одно неверное движение — и холдинг расчленят. Меня изнутри жрало лихорадочное, тёмное напряжение, и успокоить этот голод могла только она. Пришлось приказать водителю поднять непроницаемую перегородку. Прямо в движущейся машине, я сорвал с неё бельё. Это был не просто секс, это была какая-то отчаянная, жаркая битва на выживание перед прыжком в бездну. Она оседлала меня, двигаясь рвано, доводя меня до полного исступления, пока я сжимал её талию до тёмных отпечатков. Я кончал, глядя в её затуманенные глаза, и понимал, что если сегодня эти бумаги утянут меня на дно, я заберу её с собой. Я подписал эти проклятые документы в банке через полчаса, всё ещё чувствуя на своих губах вкус её кожи и запах её духов. И это единственное, что удерживало меня от того, чтобы не пристрелить Панталоне прямо в офисе». Люмин быстро вернулась на несколько страниц, лихорадочно перелистывая блокнот к датам той самой мучительной, невыносимой полуторамесячной тишины. К дням, когда она думала, что её просто использовали и выбросили из жизни Дотторе. Её пальцы замерли на страницах, исписанных рваным, непривычно неровным почерком. «Прошло две недели с тех пор, как мне пришлось полностью исчезнуть из её жизни. Полтора месяца тотальной изоляции — такова цена безопасности. Панталоне стал слишком подозрительным, его ищейки обложили меня со всех сторон, выискивая любую уязвимость, любое слабое место. И они нашли бы Люмин. Нашли бы и уничтожили её, просто чтобы сломать меня перед финальным раундом. Сегодня мне пришлось пойти на крайний шаг. Наступить на собственную гордость. Я встретился с Арлекино. Наедине, без лишних ушей. Я никогда никого ни о чём не просил в этой жизни, но сегодня я… почти умолял её. Я смотрел на эту ледяную, расчётливую женщину и требовал, чтобы она взяла Люмин под свою личную защиту. Сделала её неприкосновенной. Перевела в свой департамент, загрузила работой, сделала вид, что Люмин теперь её человек, лишь бы Панталоне не смог подобраться к ней со своими грязными допросами. Арлекино — потрясающая актриса. Для глаз Панталоне и остальных она разыгрывает идеальную двойную игру, делая вид, что готова предать меня в любой момент ради собственной выгоды. Банкир верит ей, думает, что она на его стороне. Но это ложь. Арлекино — единственная, кто знает настоящие правила этой партии. Она предана мне до конца. Она держит щит над Люмин, пока я зарываю себя в берлинские архивы. Но видеть Люмин каждый день в офисе через камеры и не иметь возможности коснуться её, пройти мимо, не делать вид, что она для меня пустое место… Это самая изощрённая пытка, которую я когда-либо испытывал. Моя секретарша ломает меня, даже находясь на другом конце города». Люмин судорожно вздохнула, закрывая лицо рукой. Слёзы снова покатились по щекам, но это были уже другие страдания. Все те полтора месяца, пока она сходила с ума от неизвестности и жуткого, холодного взгляда Арлекино на работе, за её спиной выстраивалась мощнейшая стена защиты. Дотторе не бросал её. Он буквально выгрызал её безопасность, заставляя самую опасную женщину холдинга играть роль её надзирателя. Люмин судорожно всхлипнула, прижимая ладонь к губам. Пальцы перелистнули массивный блок страниц, перенося её дальше. «Всё кончено. Флинс все-таки нашёл оригиналы переводов Пьеро. Игра пошла ва-банк. Люмин поехала к нему... Зачем она полезла в это гнездо? Если люди Пьеро зафиксируют её связь со мной и Флинсом в этом деле, её сотрут. Пришлось играть роль ублюдка. Пришлось кричать ей в лицо, давить, уничтожать её морально прямо на глазах у её брата и других. Мне нужно было, чтобы все поверили, что она для меня — ничто, обычная игрушка. Мои пальцы на её щеке... я надеялся, что она поймёт мой знак. Я дал её подругам уйти, я приказал группе зачистки изолировать только Флинса. Итэр увёз её, и это лучший исход. Рядом со мной она сгорит. Пьеро согласился закрыть дело в обмен на полное молчание холдинга и уничтожение Флинса. Цена мира — её отсутствие в моей жизни.» «Пьеро требовал труп. Ему нужны были гарантии того, что архив Панталоне никогда не всплывёт, а единственный прямой наследник этой грязной тайны замолчит навсегда. Мне пришлось сделать всё красиво. Я собственноручно выстрелил Флинсу в грудь на глазах у старого черта, зафиксировал «смерть». Люди Пьеро осмотрели труп. Они увидели то, что должны были увидеть — остывающее тело парня с пулей чуть ниже сердца. Как только ищейки политика убрались, мой старый знакомый вернул Флинса с того света на своём операционном столе. Было очень тяжело, я даже не верил в эту авантюру, но парень чертовски хотел жить. Бизнес его отца мне пришлось закрыть и полностью ликвидировать — официально наследников не осталось, для всего мира Флинс мёртв. Но я не грабитель. Я перевёл все арестованные миллионы его семьи на новый, зашифрованный счёт в Азии. Я купил ему новую жизнь, документы и безопасное будущее на другом конце земли. Взамен он отдал мне оригиналы дневников Иллуги. Сделка закрыта. Пьеро доволен, Флинс жив и богат, а я… я очистил пространство вокруг нее. Надеюсь, ее брат оценил бы мою гуманность, если знал». Люмин сидела, не в силах вздохнуть. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Флинс жив! Зандик не убил его, он инсценировал казнь, чтобы спасти парня и вернуть ему деньги отца. Внизу страницы, под аккуратной чертой, почерком Дотторе было размашисто написано: «Если твоё привычное любопытство всё ещё гложет тебя — вбей в поисковик „Похоронное бюро Одинокий свет в ночи“ в Токио. Мальчишка нашёл себя в довольно ироничном бизнесе». Люмин лихорадочно вытащила телефон из кармана. Пальцы едва слушались, когда она вбивала в строку поиска латинские буквы. Экран моргнул, выдавая ссылку на официальный сайт стильного, выполненного в традиционном японском стиле похоронного агентства. Люмин быстро перешла в раздел «О нас» и открыла вкладку с фотографиями руководства. С экрана на неё смотрел парень в дорогом тёмном кимоно. Его волосы были аккуратно уложены, на лице играла спокойная, уверенная улыбка, а в глазах больше не было того дикого, лихорадочного ужаса, с которым он стоял в квартире Нефер. Подпись под фото гласила: «Директор бюро — Кирилл». Он действительно был жив. Он был свободен, занимался своим делом и находился в полной безопасности на другом конце света, защищённый фальшивыми документами и личным покровительством CEO Фатуи. Люмин прижала телефон к груди, и с её губ сорвался тихий, полубезумный смешок, смешанный со слезами облегчения. Он не был монстром, каким его представлял Флинс. Он был гениальным кукловодом, который спас всех, кто был ей дорог, оставив Пьеро в дураках. В этот самый момент с блокнота выпал листок. Девушка осторожно раскрыла его и увидела дату. Сегодня. «24 июня. Я всю жизнь препарировал человеческую природу. Изучал механизмы страха, триггеры боли, рычаги, с помощью которых можно подчинить себе любого. Я искренне считал, что любовь — это удел слабых. Деструктивный гормональный сбой, ошибка эволюции, превращающая расчётливых хищников в безвольное мясо. Я был уверен, что мой мозг слишком стерилен для этого вируса. Как же иронично, что именно ты стала моим самым неизлечимым диагнозом. Я пытался убедить себя, что это просто очередное проявление моей маниакальной тяги к тотальному контролю. Что ты — всего лишь ценный трофей, который нужно спрятать в сейф от Пьеро и Панталоне. Но контроль не заставляет сердце пропускать удары, когда ты засыпаешь на моей груди. Одержимость не заставляет выгрызать чужую безопасность, наступая на горло собственной гордости перед Арлекино. Я сломал твой компас, Люмин. Я манипулировал твоей травмой, я втянул тебя в ад холдинга, заставил играть по моим жестоким правилам. И самое жуткое — я ни о чём не жалею. Потому что в этом пластиковом, фальшивом мире, где все продаются и покупаются, ты стала моим единственным чистым, настоящим глотком воздуха. Я не умею любить так, как пишут в твоих провинциальных романах. Моя любовь уродлива, эгоистична и опасна. Это любовь покалеченного идиота, который готов сжечь весь Лондон дотла, если кто-то посмеет угрожать тебе. Сегодня твой день рождения, Люмин. Полгода. Ровно полгода я заставлял себя не дышать в твою сторону. Полгода я убеждал себя, что так будет лучше для тебя, что в этой глуши ты сможешь склеить свой разбитый мной мир. Я пытался быть сильным. Но я слабак, Люмин. Перед тобой я абсолютный, жалкий слабак. Я никогда ни у кого не просил прощения. Для меня этого слова не существовало. Но сейчас я… я умоляю тебя, Люмин. Прости меня. Прости за каждую каплю стекла, которую я заставил тебя проглотить. Прости за то, что манипулировал твоей травмой, за то, что сломал твой компас и втянул в этот корпоративный ад. Прости за ту последнюю ночь, когда я кричал на тебя и вышвырнул из машины — мне пришлось, клянусь, мне нужно было спасти тебя от Пьеро. От себя. Я знаю, что я чудовище. Я знаю, что я твой самый уродливый демон. Моя любовь извращённая, эгоистичная, гнилая до самих краев, но она настоящая. Самая настоящая вещь, которая когда-либо со мной случалась. Без тебя компания стала просто куском серого бетона, а я сам — стерильной машиной, которая медленно сходит с ума в пустом загородном доме. Я не прошу тебя возвращаться в этот корпоративный ад или мрачный Лондон. Мы поедем туда, куда ты захочешь, в любой уголок мира. Я готов начать всё сначала, с чистого листа. Без теневых схем и нелегальных денег. Между нами больше никогда не будет секретов, ни на один день. Я официально уволился, продал свои акции и попрощался с прошлым. Теперь всем руководит Арлекино. Умоляю, дай мне один единственный шанс. Шанс доказать, что я могу быть твоим щитом, а не твоим палачом. Мне нужна твоя любовь, Люмин. Я задыхаюсь без неё. Позволь мне вернуть тебя. Не как мой трофей, не как заложницу моего прошлого, а как любимую женщину, ради которой я готов переписать любые правила этого проклятого мира. Просто позволь мне сделать шаг навстречу. Пожалуйста. Искренне, навеки твой Зандик» Люмин медленно поднялась со скамьи беседки, бережно пряча кожаный блокнот и вытирая слёзы со щёк. На улице всё так же ласково светило солнце. Недалеко от их дома стояла машина. Она сразу узнала водителя по его силуэту и улыбнулась. Её игра в обычную, нормальную жизнь была официально окончена. Её личный, самый харизматичный, опасный и теперь такой уязвимый Зандик уже ждал за воротами. И она так само шла к нему абсолютно добровольно — навстречу их новому, пусть и сумасшедшему, но общему хэппи-энду.