Экстра 1

Даже в тюремной камере строгого режима Панталоне умудрялся выглядеть так, словно сидел в VIP-ложе лондонской оперы. Вместо стандартных серых стен — звукоизолирующие панели из тёмного дерева, вместо казённой койки — роскошная кушетка с шёлковыми подушками, а на полированном кофейном столике изысканно дымился свежесваренный кофе, аромат которого начисто перебивал стерильный тюремный запах. Пьеро умел ценить преданность и молчание своих людей, поэтому «заключение» бывшего финансового директора больше напоминало закрытый загородный клуб для высших сословий. Только без права выхода за массивную стальную дверь. Панталоне сидел, закинув ногу на ногу, и неспешно листал свежий выпуск The Financial Times, когда тяжёлый замок на входе щёлкнул. На пороге появился Дотторе. Безупречный чёрный костюм, идеально выглаженная рубашка, холодный, пронзительный взгляд из-под стёкол маски — он выглядел хозяином положения. Человеком, который не просто выжил в этой бойне, но и забрал себе все победы. Бывший финансовый директор даже не вздрогнул. Он медленно опустил газету, изящным жестом поправил цепочку своего дорогого реквизита на носу и мягко, почти ласково улыбнулся. — Дотторе. Какая неожиданная честь, — его голос звучал всё так же бархатно и аристократично, без единой капли тюремной обречённости. — Не думал, что единоличный исполнительный директор холдинга Фатуи снизойдёт до визита к скромному узнику. Какими судьбами? Пришёл поглумиться или проверить, достаточно ли мягкий шёлк на моих наволочках? Дотторе молча прошёл вглубь камеры, проигнорировав предложенное кресло. Он остановился у паноманного, пусть и бронированного окна, за которым виднелась глухая стена внутреннего двора, и достал из кармана сигареты. Он снова начал курить. Щелчок зажигалки разрезал устоявшуюся тишину. — Я пришёл убедиться, Панталоне, что ты правильно усвоил правила нашей новой игры, — Дотторе выпустил густую струю сигаретного дыма, даже не глядя на собеседника. — Прошёл месяц. Следователи Скотленд-Ярда истоптали весь твой бывший офис, но так и не нашли второе дно в трансферных отчётах. Мне нужны детали твоей крысиной возни. Я пришёл спросить, когда именно ты потерял страх? Панталоне слегка наклонил голову, его улыбка стала чуть холоднее, а пальцы, унизанные кольцами, которые ему милостиво позволили оставить, плавно скользнули по подлокотнику. В его глазах, обычно скрытых за вежливым прищуром, вдруг блеснуло что-то острое, опасное. Теперь, когда он потерял своё кресло, своё положение и был официально заперт здесь ради чужого спокойствия, фальшивый лоск светского этикета начал медленно осыпаться. Ему больше нечего было терять. — Ты ведь пришёл сюда не за этим, — бывший финансовый директор поднялся с кушетки и сделал несколько шагов к Дотторе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Ты пришёл спросить, почему. Почему я, твой верный партнёр, вдруг решил сыграть против тебя, вытащив наружу все те архивы? Дотторе повёл плечом, сделав глубокую затяжку: — Твои мотивы банальны. Деньги, власть, желание подмять под себя большую долю холдинга. — Как мелко ты меня судишь. Деньги? У меня их было больше, чем этот холдинг мог отмыть за десятилетие. Дело было в контроле. Настоящем, абсолютном контроле. Ты годами строил из себя теневого гения, Дотторе. Ты смотрел на совет директоров как на грязь под своими туфлями. Пьеро слепо доверял тебе, отдавая самые лакомые куски Сити. А я? Я был просто кошельком, который должен был молча подписывать твои трансферы. Мужчина подошёл ближе, его голос упал до ядовитого шёпота: — Всё началось гораздо раньше, чем Люмин переступила порог твоего кабинета. Ты ведь и сам догадался. Не так ли? Помнишь Сохре? — Дотторе едва заметно прищурился, но промолчал. — Ну конечно, помнишь. Тогда, пару лет назад, на неё так удачно повесили все финансовые просчёты берлинского филиала холдинга. Пьеро требовал её голову, аудит рвал её на части, а вся верхушка Фатуи была уверена, что девчонку стёрли в порошок. И только я, сводя дебет с кредитом, заметил странные трансферы со скрытых счетов. Ты спас её, Дотторе. Собственноручно сфальсифицировал её смерть, сделал ей чистые документы, дал новое имя. Именно тогда я понял: ледяной и бесчувственный Дотторе, препарирующий людей ради денег и власти, имеет одну забавную слабость. Твоя извращённая мораль. Ты не терпишь, когда из-за игр Сити страдают невинные пешки, если они находятся под твоим крылом. Сохре была твоим первым прецедентом. Панталоне остановился прямо перед Дотторе, заглядывая под стёкла его маски: — И когда на горизонте появилась Люмин, имя которой братец, удивительным совпадением самой судьбы, годами подчёркивал красным маркером в своих личных дневниках, я понял — это мой стопроцентный шанс уничтожить тебя, показать Пьеро, что твоя гениальность — это миф. Дело твоего брата было идеальным рычагом. Он оставил после себя столько грязи, что её хватило бы, чтобы похоронить тебя заживо. — Ты использовал Флинса, — не столько спросил, сколько констатировал Дотторе, стряхивая пепел на дорогой ковёр. — Естественно, — Панталоне гордо вскинул подбородок. — Мальчишка был ослеплён местью за отца, брата и глуп, как и вся мажорская шваль. Я дал ему наводку на архивы твоего брата. Я подсказал ему, как выйти на Люмин. Мой план был безупречен: Флинс "крадёт" документы, шантажирует холдинг, Люмин попадает под удар как соучастница, Пьеро начинает внутреннее расследование... а я выхожу из тени белым и пушистым, забирая твоё кресло. Я знал, что ради неё ты сделаешь глупость, а то ваше милое воссоединение после полтора месяца разлуки только подтвердило мои догадки. Дотторе продолжал отстранённо смотреть на когда-то близкого коллегу, партнёра, в некоторые, особо тяжёлые моменты, даже товарища. Внутри него была дыра, глубокая и чёрная. Он ощущал как теперь они с Панталоне вместе погрязли в этом болоте, хоть сел за решётку только один. — Когда ты понял, что я подбираюсь к Люмин, что её затаскают по допросам и сломают, ты запаниковал. Ты прибежал к Арлекино, умолял её взять девчонку под защиту, разыграть двойную игру перед моими глазами... Ты подписал те фальшивые трансферы прямо в машине, задыхаясь от собственной уязвимости! Ты едва не сел в эту камеру вместо меня, Дотторе! И всё ради того, чтобы твоя маленькая блондинка осталась с чистыми руками. Атмосфера в камере упала до минусовой температуры. Дотторе сделал один молниеносный шаг вперёд, его рука в чёрной перчатке мёртвой хваткой вцепилась в лацкан шёлкового халата Панталоне, с силой прижимая того к деревянной панели стены. Чашка на столике жалобно звякнула. — Твой план был безупречен только в твоей аристократической голове, — тихо, со стальным, безумным нажимом произнёс Дотторе прямо в лицо мужчине. — Но ты просчитался в главном. Флинс мёртв, его архивы сожжены в камине Пьеро, а Арлекино изначально выполняла только мои приказы. Ты сидишь здесь не потому, что Пьеро так решил. Ты сидишь здесь потому, что я позволил тебе дышать взамен на её абсолютную безопасность. Дотторе рванул лацкан на себя, заставляя Панталоне прикусить язык, а затем брезгливо оттолкнул его. Мужчина покачнулся, тяжело задышал, но упрямо расправил плечи, возвращая лицу выражение высокомерного спокойствия. Гордость была единственным, что у него осталось. — Что ж... ты переиграл меня, дорогой бывший друг, — тихо, с горькой иронией произнёс Панталоне, поправляя халат. — Забирай свой трофей. Наслаждайся своей абсолютной властью в холдинге, но помни: ты больше не стерилен. Теперь весь мир знает, куда нужно бить, чтобы великий Дотторе упал на колени. — Она не трофей. И через месяц, когда Пьеро окончательно подпишет указы о неразглашении, никто и никогда не сможет втянуть её в новые махинации, а ты будешь сидеть здесь, пить свой кофе и созерцать эту стену до тех пор пока твои связи снова не вытянут тебя. Панталоне скептически изогнул бровь и без тени ехидства спросил: — Девчонку не втянут в новые махинации только в том случае, если ты исчезнишь с её жизни окончательно. Ты же сам знаешь, что главная проблема была не в мне или Пьеро. Во всех её нынешних проблемах, в первую очередь, виноват ты, Зандик. Слова Панталоне были чистейшей, ядовитой правдой. Дотторе ничего не ответил, но от глаз узника не скрылась резкая дрожь в плечах директора. Никто, кроме Люмин не звал его по этому имени уже очень долго. Бросив окурок в чашку недопитого кофе, мужчина молча направился к выходу. Тяжёлая дверь распахнулась перед ним, выпуская его в холодный, серый коридор тюремного блока, где его уже ждала охрана. Выйдя на улицу, под привычный лондонский ливень, Дотторе сел на заднее сиденье своего чёрного минивэна. Машина тронулась, направляясь в сторону холдинга — туда, где без неё всё казалось абсолютно мёртвым и бессмысленным. Он достал телефон, посмотрел на дату. С их последней встречи прошло только тридцать дней, а он уже сходил с ума.

***

"Прошло два месяца с тех пор, как я вышвырнул её из машины в ту последнюю ночь. Мой загородный дом пахнет ею так сильно, что мне хочется сорвать паркет и сжечь стены. На моём любимом кресле в кабинете всё ещё лежит забытый ею серый кардиган. Я не позволяю прислуге прикасаться к нему. Сам я к нему тоже не прикасаюсь — боюсь, что если вдохну её запах, мой хвалёный контроль рассыплется к чертям. Я знаю, как выглядит боль на физиологическом уровне — это просто импульсы, передаваемые по нервным окончаниям в кору головного мозга. Но почему тогда мне кажется, что мне вскрыли грудную клетку тупым скальпелем и забыли зашить? Это не гормональный сбой. Это расплата. За каждую мою манипуляцию. За то, что я, как последний эгоистичный ублюдок, посчитал её безопасной игрушкой, которой можно заполнить пустоту внутри." "Три месяца с нашей последней встречи. Сегодня я не сдержался и поехал к её родительскому дому и наблюдал с машины на соседнем холме. Она вышла в сад. На ней была тёплая куртка, она пила чай из синей кружки и долго смотрела на небо. Даже издалека я заметил каким кажется бледным её лицо. Она похудела. Из-за меня. Я сижу в своём кабинете в Сити, передо мной графики акций, отмытые миллионы Панталоне, указы Пьеро… И вся эта абсолютная, безграничная власть, к которой я стремился всю жизнь, кажется мне кучей дешёвого пластика. Я уничтожил рабочего соперника, запер его в клетке. Я переиграл всех. Но цена этой победы — её слёзы на заднем сиденье моего мерседеса, когда я кричал на неё, чтобы она уходила. Я ведь сломал её. Своими руками. Втянул в корпоративный ад, зная, насколько она чистая и уязвимая. Я использовал её травму, чтобы привязать её к себе. Я думал, что контролирую ситуацию. Какая же я мразь. Великий кукловод Сити оказался беспомощным психом, который умеет только разрушать то, к чему прикасается». «Четыре месяца ада. Ночь. Я пью шестой стакан виски, хотя алкоголь уже давно меня не берёт. Мой мозг работает слишком чётко, и это моё проклятие. Он прокручивает наши дни в холдинге, как зацикленную киноплёнку. Её робкий стук в дверь моего кабинета. То, как она поправляла воротник моей рубашки. Её испуганный, но такой доверчивый взгляд, когда я зажимал её у стены в лифте. Я виню себя за всё. За то, что не уберёг от Флинса. За то, что заставил её сомневаться в собственной адекватности. Она ведь верила мне, а я играл чужими жизнями, как шахматными фигурами. Мои руки дрожат. Впервые в жизни у Зандика дрожат руки. Если бы она сейчас была здесь, я бы упал перед ней на колени. Я, который никогда ни перед кем не преклонял голову. Я бы умолял её просто позволить мне дышать с ней одним воздухом. Четыре месяца как мы не виделись, не общались... Я сделал единственное правильное решение по отношению к ней - свободу. Но для меня это решение стало смертным приговором без права на обжалование. Я даже её имя произносить не могу, сразу тошно». «Пять месяцев. Ещё немного. Ещё один месяц, и контракты о моём окончательном увольнение придут в действие, а доли акций купят. Я считаю дни, как заключённый на каторге. Забавно: Панталоне сидит в VIP-камере, а настоящая тюрьма — здесь, в моей голове. Я пишу дневник для неё. Каждую строчку, каждую каплю своего уродливого, извращённого признания. Я оставлю его возле дверей. Я не стану врать ей и строить из себя святого — она должна увидеть всё моё безумие, всю мою черноту и то, как сильно я раскаялся.»

***

«Моя любовь опасна, Люмин, но она — единственное настоящее, что осталось в этом фальшивом мне. Если ты не простишь меня, если ты прогонишь меня, когда я приеду... я приму это. Я оставлю тебе все деньги, обеспечу безопасность твоего брата и уйду. Но до конца своих дней я буду помнить, что моё сердце осталось в твоих руках. Жди меня. Мой ад подходит к концу. Или только начинается — решать тебе».

***

Зандик проснулся от того, что утреннее солнце, пробивающееся сквозь тончайшие бамбуковые жалюзи, мягко коснулось его лица. Он не вскочил по первому щелчку будильника, как делал это последние десять лет в Лондоне. Он просто открыл глаза и позволил себе сделать глубокий, размеренный вдох. В воздухе стоял едва уловимый, успокаивающий аромат сандала, дорогого чая и свежести тропического утра. Это была их вилла на побережье, оформленная в утончённом, экзотическом вьетнамском стиле. Никакого бездушного хай-тека, пластика или холодного бетона. Вокруг дышало благородное тёмное дерево — массивный карагач и тик, стены были отделаны матовой фактурной штукатуркой тёплого кремового оттенка, а под потолком лениво вращался широкий деревянный вентилятор. Каждая деталь здесь стоила целое состояние, но излучала абсолютный, почти осязаемый уют. Зандик слегка повернул голову. На соседней половине огромной кровати, утопая в белоснежных шёлковых простынях, тихо спала Люмин. Солнечный луч скользил по её обнажённому плечу, подсвечивая золотистые пряди волос, разметавшиеся по подушке. Она дышала ровно и глубоко. На её лице больше не было того затравленного, испуганного выражения, которое преследовало её в Лондоне. За этот год её мир наконец-то склеился заново. Мужчина осторожно, чтобы не нарушить её сон, приподнялся на одном локте и опустил взгляд на её спину. Его пальцы, привыкшие к жёстким росчеркам на контрактах, сейчас с невероятной, непривычной для него самого нежностью очертили контур её лопатки. Год назад он стоял у ворот её родительского дома, готовый к любому исходу. Он был уверен, что ему придётся долгими уговорами возвращать свою половинку. Но Люмин просто вышла к нему, прижимая к груди его дневник, и сделала этот шаг навстречу, без лишних слов. Конечно, первые месяцы были сложными. Итэр, как и ожидал мужчина, устроил грандиозный скандал, когда узнал, к кому сбежала его сестра снова. Брат Люмин рвал и метал, обещал лично пристрелить Зандика, но тот просто молча выслушал все его угрозы, а затем предоставил Итэру прямую связь с Флинсом из Токио. Когда брат увидел, что парень жив, здоров и крутит уже свой полностью легальный бизнес в Азии, его пыл немного угас, хотя общаться с Зандиком он так и не начал в отличие от Паймон. Меньшая сестра близнецов, не зная всей предыстории, относилась к мужчине куда теплее, как и родители. Впрочем, Заандика мало волновало мнение окружающих. Главное — Люмин была здесь. Она пошевелилась во сне, тихонько вздохнула и уткнулась носом прямо в его бицепс, инстинктивно ища его тепло. Зандик замер, чувствуя, как внутри, где-то под шрамами и старыми душевными ранами, разливается глухое, концентрированное счастье. Он вспомнил слова Панталоне в тюрьме: «Теперь весь мир знает, куда нужно бить, чтобы великий Дотторе упал на колени». Бывший финансовый директор, который до сих пор сидел в тюрьме, хоть и начал выигрывать судебные процесы один за одним, был прав. Люмин была его единственной, абсолютной уязвимостью. Но Панталоне не понимал другого: эта уязвимость делала Дотторе слабым, но Зандика делала живым. Мужчина наклонился и невесомо коснулся губами её плеча, вдыхая родной запах кожи. Полгода тишины и год новой лихорадочной борьбы остались позади. Здесь, в этой уютной, залитой солнцем спальне, его личная, самая опасная и прекрасная партия была официально выиграна. Люмин приоткрыла глаза от обжигающего тепла его губ на своем плече. В полумраке роскошной спальни, Зандик казался невероятным, почти мифическим существом. Без своей вечной маски и строгого костюма, со взъерошенными бирюзовыми волосами и тонкими шрамами на крепком плече, он принадлежал только ей. Но эта расслабленность была обманчивой. Стоило Люмин шевельнуться, как взгляд его рубиновых глаз мгновенно потемнел, наливаясь той самой знакомой, тяжёлой собственнической силой, от которой у неё по привычке сладко заныло внизу живота. — Проснулась? — его голос, хриплый после сна, завибрировал у самого её уха. Вместо ответа Люмин потянулась к нему, но Зандик перехватил инициативу мягко, но абсолютно непреклонно. Одним тягучим, уверенным движением он навис сверху, вдавливая её хрупкое тело в податливый шёлк простыней. Его ладони, большие и горячие, скользнули по её талии, фиксируя бёдра. В этом жесте не было грубости, но было чёткое, нерушимое заявление: «Никуда не отпущу». — Зандик… — тихо выдохнула она, когда его губы спустились к её шее, оставляя влажные, собственнические поцелуи, которые наверняка останутся едва заметными розовыми отметинами на её нежной коже. Он клеймил её. Как делал это в лифте холдинга, в машине по дороге в банк, в полумраке театральной ложи, в кровати вчера. Теперь ему не нужно было спешить, ведь у них было всё время этого мира. Она обвила руками его шею, запуская пальцы в густые волосы, и Зандик глухо зарычал, теряя остатки своего хвалёного контроля. Его поцелуи стали глубже, требовательнее, он буквально пил её вздохи, заставляя Люмин выгибаться навстречу его телу. Мужчина плавно развёл её колени, устраиваясь между её бёдер, и на секунду замер, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде безумного экс-директора сейчас горела такая безграничная, концентрированная любовь, смешанная с маниакальной потребностью обладать, что у Люмин перехватило дыхание. — Моя, — сорвалось с его губ осознанное, хриплое признание прямо перед тем, как он вошёл в неё — единым, глубоким и жарким толчком. Люмин судорожно всхлипнула, крепче сжимая пальцы на его широкой спине, оставляя свежие короткие царапины поверх тех, что поставила вчерашней ночью. Ощущение его внутри было запредельным. Зандик двигался рвано, мощно, но удивительно чутко, ловя каждый её прерывистый вздох и тихий стон. Каждое его движение словно впечатывало в неё осознание: они прошли через ад холдинга, через шантаж Панталоне и угрозы Пьеро, чтобы просто принадлежать друг другу здесь, на другом конце земли. В спальне, пахнущей сандалом и тиковым деревом, было жарко. Их кожа покрылась тонкой испариной, простыни сбились в безумный узел. Зандик перехватил её тонкие запястья, вжимая их в подушку по обе стороны от её головы, переплёл свои пальцы с её пальцами, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Это был чувственный, но невероятно властный секс — он подчинял её себе, но сам в этот же момент полностью сдавался ей в плен. Когда лавина оргазма накрыла Люмин, заставляя её тело судорожно сжаться вокруг него, Зандик сделал последний, сокрушительный толчок и кончил, уткнувшись лицом в её шею. Его тяжёлое дыхание обжигало кожу, а сердце колотилось в груди так бешено, словно готово было пробить рёбра. Они лежали в тишине тропического утра, постепенно приходя в себя. Зандик медленно отпустил её запястья, переводя дыхание, но тут же притянул Люмин к себе, укрывая их шёлковым покрывалом. Его рука по-прежнему по-собственнически покоилась на её бедре, удерживая её так близко, как только возможно. Люмин улыбнулась, уткнувшись носом в его ключицу, и закрыла глаза. Великий и опасный Дотторе мог переписать любые законы Лондона, но здесь, на её коже, он писал совершенно другую историю. И эта история была идеальной.

***

Зандик вернулся в спальню через полчаса. От него пахло свежестью, цитрусовым гелем для душа и потрясающим, крепким вьетнамским кофе. В руках он уверенно держал массивный поднос из тёмного дерева: две фарфоровые чашки, тарелка со спелым, сочным манго, нарезанным аккуратными кубиками, и хрустящие круассаны, которые повара виллы пекли каждое утро. Люмин сидела, укутавшись в белоснежную простыню и оперевшись спиной о мягкое изголовье кровати. На её коленях лежал планшет, а в глазах светилось то самое сосредоточенное, серьёзное выражение лица, которое Зандик так хорошо помнил по её лондонским временам. Он аккуратно опустил поднос на край огромной постели, сел рядом и, не говоря ни слова, притянул Люмин к себе со спины. Его сильные, горячие руки обвили её талию, подбородок уткнулся в её плечо, а взгляд рубиновых глаз сразу зацепился за светящийся экран. — Слишком серьёзное лицо для такого прекрасного утра, солнце, — тихо, с ленивой хрипотой в голосе прошептал он, целуя её в шею и слегка сжимая пальцы на её бедре. — Что там пишут? Опять копаешься в лондонских сплетнях? Люмин мягко откинулась назад, подставляясь под его ласку, и тихонько рассмеялась: — Не в сплетнях, а в официальной хронике. Тут большая статья о реструктуризации Фатуи. Год прошёл, а у них, кажется, тектонические сдвиги после твоего «добровольного ухода». — Хм, просвети меня, — Зандик взял с подноса дольку манго и аккуратно скормил её Люмин, не отрывая взгляда от экрана. — Кто там у руля нашего старого змеюшника? — Ну, во-первых, Арлекино, как ты и оставлял её, официально генеральный директор, — Люмин отпила глоток ароматного кофе из его рук. — Но вот самое интересное — её новая правая рука Коломбина. Она поднялась до личной секретарши Арлекино. Представляешь, какой леденящий тандем? В Сити пишут, что юристы Пьеро теперь обходят их этаж десятой дорогой! Зандик глухо рассмеялся, и этот звук приятно завибрировал в его груди: — О, я почти сочувствую Пьеро. Коломбина только кажется тихой куклой, на самом деле у неё хватка похлеще, чем у половины моих бывших замов. Арлекино сделала отличный выбор. А что с финансовым сектором? Кто сел на место Панталоне? Люмин перелистнула страницу, и на её губах появилась улыбка: — А вот тут настоящая сенсация для аналитиков. Тарталья! Он всё-таки доработался до места нового финансового директора холдинга. Представляешь? Здесь целая колонка посвящена тому, как скептики и старые волки Сити не верили в него из-за его вспыльчивого, азартного и якобы ненадёжного характера. — Идиоты, — сухо хмыкнул Зандик, перебирая пальцами её золотистые волосы. — Чайльд притворяется импульсивным мальчишкой, но когда дело касается крупных трансферов и агрессивного поглощения рынка, у него включается абсолютно холодный, хищный расчёт. Я всегда знал, что он выгрызет это место. Хотя признаю, он меня очень бесил... — Да, авторы статьи признают, что они ошибались, — согласилась Люмин, игнорирую последнюю часть предложение мужчины. — Пишут, что он прекрасно справляется с работой и уже закрыл пару контрактов, которые у Панталоне висели мёртвым грузом. Но больше всего меня удивил Скарамучча. Он полностью покинул Фатуи. Зандик слегка приподнял бровь, искренне заинтересовавшись: — Вот как? И куда этот несносный мальчишка подался со своим юридическим дипломом? — Он открыл свою собственную независимую юридическую фирму, — Люмин повернула к нему лицо, сияя глазами. — Назвал её "Странник". И, судя по рейтингам, они уже отжали у Фатуи несколько крупных клиентов по арбитражным спорам. Похоже, он наконец-то получил ту свободу, о которой орал на каждом совете директоров. Зандик забрал у неё планшет, решительно заблокировал экран и отложил его на прикроватный столик. Его руки снова вернулись к её телу, притягивая Люмин ещё ближе, так, что между ними не осталось пространства. Он глубоко вдохнул запах её кожи, смешанный с ароматом тропического утра, и по-собственнически накрыл её губы коротким, но властным поцелуем. — Пусть играют в свои игры, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Арлекино управляет холдингом, Чайльд считает миллионы, Скарамучча судится с миром... Это больше не наша война, Люмин. Я отдал им этот Сити, чтобы забрать тебя. И это лучшая сделка в моей жизни. Люмин улыбнулась, обвивая его шею руками. Лондон с его вечным дождём, интригами и шпионскими играми Пьеро казался теперь бесконечно далёким прошлым. Здесь, на залитой солнцем вилле, под тихий шелест пальм за окном, у них начиналась их собственная, совершенно чистая история. Она выглядела абсолютно счастливой, умиротворенной и защищенной. Идеальная картина, которую он выстраивал целый год. И только сам великий, хладнокровный Зандик знал, чего ему стоило сохранять это невозмутимое выражение лица. Внутри него, вопреки всем законам его стерильной логики, бушевал настоящий подкожный пожар. Его пальцы, которые никогда не дрожали на самых сложных контрактов, сейчас казались ему деревянными. Сердце глухо и неритмично бухало в рёбра. Причина этого хаоса скрывалась в кармане его льняных брюк, брошенных на кресло у входа. Там, в небольшой бархатной коробочке, покоилось кольцо с безупречным, редчайшим бриллиантом чистой воды — заказ, который ювелиры в Бангкоке переделывали трижды, потому что Зандик придирался к каждой микроскопической детали огранки. Он, человек, который с лёгкостью просчитывал многомиллиардные махинации Сити и ставил на место Пьеро, пасовал перед простой коробкой. Он чертовски, до тошноты нервничал. Сказать Люмин, что она принадлежит ему — было легко. Взять её силой, увезти на край света, подчинить своей воле — естественная среда обитания для хищника Фатуи. Но встать перед ней, сбросив последнюю броню цинизма, и смиренно попросить её стать его женой... Это был совершенно другой уровень уязвимости. Уровень, перед которым его гениальный мозг пасовал, выдавая системную ошибку. А что, если она вспомнит всё то стекло, которое он заставил её пережить в Лондоне? Что, если решит, что ещё слишком рано? — Зандик? — Люмин слегка приподняла голову, почувствовав, как его тело на секунду окаменело. Её чистые глаза внимательно всмотрелись в его лицо. — Всё хорошо? Ты какой-то... напряжённый. Мужчина мгновенно вернул на лицо свою фирменную, слегка ленивую и уверенную усмешку, мастерски пряча внутренний тремор. Он наклонился и запечатлел долгий, собственнический поцелуй на её макушке, сильнее прижимая её к себе. — Всё идеально, солнце, — его хриплый голос провучал безупречно ровно. — Просто думаю о том, что у нас впереди очень долгая и насыщенная жизнь. Люмин доверчиво улыбнулась и снова опустила голову ему на плечо, не беря во внимание истинное значение его слов. Она даже не подозревала, что через время, на закате у океана, этот харизматичный и опасный редфлаг впервые в жизни добровольно сдастся ей в плен окончательно и бесповоротно, замирая в ожидании её самого главного «Да».