⊰✫⊱༻ Акт 2 ༺⊰✫⊱

Появление Рене на черной мессе мадам Ла Вуазен не могло обойтись без последствий. Система доносов Габриэля де Ла-Рени работала как идеально настроенный инструмент: стоило арестованной ранее Мари Боссе выдать свою конкурентку, как Тринетт без промедления назвала сразу несколько имен. Когда в их числе мелькнуло неприкосновенное, казалось бы, имя Олимпии Манчини, стало очевидно, кто станет следующей целью парижской полиции. Счет шел на часы, возможно — уже минуты, и все, что Александр мог сделать, — это попробовать убедить Рене уехать. Он пустил в ход все доступные аргументы, но упрямая женщина оставалась непреклонна. Еще одна ситуация, которую он не контролировал, — и ощущение собственного бессилия убивало его. — Я ни в чем не виновата и не стану прятаться, — решительно заявила она в ответ на очередную попытку воззвать к ее благоразумию. — Я не ведьма. О, Рене могла не быть ведьмой в понимании фанатиков веры и деревенских невежд, но будь он проклят, если это не ее «чары» заставляли его сердце сжиматься от отчаяния и щемящей нежности к ней. Во всяком случае, страх за нее хотя бы ненадолго притупил жалкие позывы плоти, сводившие его с ума с тех самых пор, как он вернулся в Версаль. Он даже невольно понадеялся, что согласись она бежать, это дало бы ему время все переосмыслить, время обуздать свои желания… Александр почувствовал, что его щеки начинают гореть, и мысленно выругался. Он что, всерьез выискивал преимущества от ее возможного побега? — Услышьте меня наконец! Вас уже пытались отравить. Теперь вам грозит Бастилия, и… — И началось это с вашим возвращением, — насмешливо перебила его Рене. — Мне начать подозревать во всех своих бедах вас? Ее обвинения — даже произнесенные ради забавы — что-то задели внутри него, отзываясь тяжелым, ноющим чувством… обиды? — Мы уже обсуждали это, и вам превосходно известно, что отравленное пирожное было не от меня, — он ненавидел, как безнадежно звучал его голос, поэтому с долей язвительности добавил. — Если бы я хотел от вас избавиться, вы бы уже были мертвы. — Разумеется. К тому же присылать мне подарки — совершенно не в вашем обыкновении, потому-то я к нему и не притронулась. А это — если не чувство вины, то откровенная досада: неужели она в самом деле считала его неспособным на такой элементарный жест симпатии как подарок? При том что он — ни много ни мало — был готов подарить ей всего себя. «Откуда опять эти мысли?» — Александр зло себя одернул. Почему они жгли его изнутри, как раскаленные угли? Почему, несмотря на все усилия, он вновь и вновь возвращался к одному и тому же? Их «игра» никогда не предполагала чего-то большего. Он вообще не планировал влюбляться, и уж точно не планировал влюбляться в нее. Кто же мог предположить, что за его особыми пристрастиями кроется острая, настойчивая потребность принадлежать? Не кому-то, а ей. Конечно же, только ей. Ее строгий тон вернул его к реальности: — Мы договорились, что защитим короля и найдем отравительницу. Вместе. Этим вам и следовало бы заняться. — Рене, пожалуйста… — Ах, пожалуйста? Никогда не перестану удивляться, до чего же сладко слышать, как вы умоляете меня… Даже в такой момент она ухитрялась дразнить его. И вместо закономерного раздражения он в очередной раз ощутил восхитительное тепло, которое волной растеклось по всему телу и тяжестью осело в паху. О, он был совсем не прочь умолять ее… в иных обстоятельствах. — Вы слишком легкомысленны, — мрачно процедил он, старательно избегая смотреть на Рене. К несчастью, ему и не нужно было видеть ее, чтобы представить, как обольстительно она улыбается. Как светятся озорством зеленые искры ее глаз. — А вы слишком серьезны, — он не успел увернуться, и ее пальцы скользнули вдоль его шеи и вниз по груди — прямо к поясу брюк. С трудом сдержав вздох, Александр мягко отстранился. — Мадемуазель, это не шутки… Они идут за вами. Прежде чем она предприняла что-либо еще, он резко шагнул в сторону и едва не запнулся о кровать. Она была выше, чем он привык — весьма практичная высота, особенно если… В его воображении немедленно возникла Рене, раскинувшаяся на этой самой кровати, млеющая от наслаждения под нетерпеливой лаской его языка. В попытке стряхнуть наваждение он отвернулся к стене, где отражались их смутные тени… И в следующее мгновение уже представлял, как Рене прижимает его к этой стене, а ее рука опускается ему между ног, требовательно сжимая твердеющий орган. Сердце молотило в груди так, будто его хозяин только что убегал от погони. Он больше не знал, куда пристроить взгляд: даже неизвестно откуда взявшаяся в комнате арфа теперь напоминала о чувственных изгибах женской фигуры. Слишком поздно. Он был возбужден до предела. Опять. — Почему бы нам сейчас просто не расслабиться? — томно прошептала Рене, снова оказываясь перед ним. — Мы не были близки с того самого раза… Она была права: не были. Стоило им остаться наедине, как его внимание непременно требовалось где-то еще — будь то организация турнира в честь триумфа французских войск или личное поручение короля. Внезапный стук в дверь, переданная записка, шум в коридоре, который невозможно игнорировать… Умело расставленные «ловушки» срабатывали безотказно — так, что ей уже должно было казаться, что это само мироздание восстало против них. — Там, у реки… — Рене вдруг замолчала, словно подбирала слова. Александр сокрушенно посмотрел на нее, не в силах пошевелиться от ужаса и стыда: естественно, она не могла не заметить. Ее уверенность в себе, ее умелые движения, ее бедра, прочно удерживавшие его на месте… Там, у реки, погруженный в ее горячую глубину, он был не более, чем телом, чувствующим и вожделеющим. И она обладала им безраздельно. Она использовала его для собственного удовольствия и дарила невероятное наслаждение взамен. Знай Рене, как он в тот миг себя чувствовал, — она бы никогда не смогла воспринимать его всерьез. Эта влюбленность уже стала самой большой его уязвимостью. Всецело отдаться субъекту привязанности означало бы для него абсолютную погибель: когда все неизбежно пойдет наперекосяк… Он так и не закончил мысль, а она не успела задать свой вопрос. За дверью послышались шаги, и один из гвардейцев глухо пробасил из коридора, что мадемуазель де Ноай вызывают в Бастилию.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Намерение возобновить их прошлую договоренность быстро превратилось для Рене в навязчивую идею. Мысли эти преследовали ее днем и настырно проникали в сон ночью — так, что она просыпалась на утро растерянная и неудовлетворенная. Оставайся Александр в изгнании, она бы еще долго откладывала этот разговор. Он так мастерски умел скрывать свои чувства, что Рене могла бесконечно задаваться вопросом: не маскирует ли он собственный дискомфорт из желания сделать ей приятно? С его возвращением все было обязано стать на круги своя. К тому же произошедшее между ними на берегу говорило красноречивее любых слов. Она была уверена: он тоже хотел этого. Хотел, но почему-то не решался предложить. Нужно было просто выбрать подходящий момент — и все прояснить между ними. Увы, из-за вынужденной секретности им едва хватало времени обсудить хотя бы расследование, а судьба словно нарочно чинила Рене препятствия — одно нелепее другого. И лишь вернувшись из своего короткого заключения в Бастилию, она наконец поняла: те маленькие случайности были отнюдь не случайны. Изворотливый мерзавец опять вел какую-то свою игру. — Для моего ареста не было никаких оснований, — твердо заявила она по пути из Зала Совета, где только что завершился публичный суд над осужденными «ведьмами», — иначе я бы стояла сегодня перед Его Величеством рядом с Тринетт и остальными. — Оттого-то вам понадобились отмычки, а Габриэль теперь разгуливает по Версалю в поисках новых улик… Они шли по коридору бок о бок, слегка склонив друг к другу головы — как если бы хотели уберечься от лишних ушей. Их локти то и дело ненароком соприкасались, заставляя обоих попеременно вздрагивать и смущенно отдергивать руки. Для людей, состоящих в любовной связи, это было раздражающе наивно, но Рене все равно подыгрывала ему, делая вид, что ничего особенного не происходит. — Де Ла-Рени лишь стремится упрочить свое влияние при дворе. Меня же больше беспокоит Принц Конде. Зачем напоминать всем об участии моего дяди во Фронде? Почему сейчас? — до нее вдруг дошло, что имел в виду Александр, и она поспешила переспросить. — Постойте… Откуда вы знаете, что Клод принес мне отмычки? — Клод? Ваш информатор Клод? — его тон так и сочился самодовольством. За чувством протеста последовало внезапное душевное облегчение. Она даже укорила себя за то, что в очередной раз поторопилась не доверять ему. — Мой? Или все-таки ваш? Александр не ответил. Когда они остановились у знакомой двери, он дернул за ручку и молча отступил в сторону, пропуская Рене вперед. Его спальня выглядела так же, как год назад: будто только вчера она в последний раз вышла отсюда, бесшумно прикрыв за собой высокие створки. И все же ее не покидало ощущение, что с тех пор прошла целая вечность. — Не могу поверить, что после всего король снова поручил нам работать вместе, — Рене улыбнулась, поднимая на Александра озорной взгляд и кокетливо поправляя выбившийся из прически локон. Она мысленно ликовала: больше никаких оправданий, чтобы избежать общения с ней. — Думаю, он рассчитывает, что свой урок я усвоил, — его голос прозвучал неожиданно холодно, заставив что-то внутри Рене тревожно сжаться. — И что же вы? Усвоили? Александр будто намеренно проигнорировал ее вопрос: даже не удостоив Рене взглядом, пересек комнату, склонился над письменным столом и принялся шуршать какими-то бумагами. — Ваши мысли? — по-прежнему не оборачиваясь, спросил он, когда в его руке наконец показалось перо. Эта отчужденность начинала выводить Рене из себя. Раньше она бы уже давно ретировалась, не преминув напоследок отпустить в его адрес пару колкостей. Но все изменилось. К тому же отступать от намеченной цели было не в ее правилах — не когда она твердо знала, чего хочет. — Мои мысли… — соблазнительно проворковала Рене, подходя к Александру сзади и осторожно опуская руки ему на бедра. — Вы уверены, что готовы их услышать? Она тут же почувствовала, как напряглось все его тело. — Мысли по поводу отравительницы, мадемуазель, — последовал резкий ответ, и Рене раздраженно фыркнула. — Ну уж нет! Так просто вы от меня не отделаетесь, — она попробовала развернуть его к себе лицом, но это было все равно, что пытаться сдвинуть с места скалу. — Вы что, избегаете меня? Она медленно прошлась руками по его животу и, намеренно обходя стороной пах, с нажимом провела по бедрам ногтями. Александр никак не ответил на ее заигрывания, но и не оттолкнул, словно ждал, что девушка уйдет сама. В представлении Рене это было куда оскорбительнее, чем если бы ее просто прогнали, и она уже готова была принять поражение, когда он вдруг произнес: — Возможно. Рене встрепенулась. — Но почему? — воскликнула она, глядя в его неподвижную спину. — Разве наши проблемы не остались в прошлом? — А вы считаете, что остались? Рене не могла видеть его лица, но живо представила, как он вопросительно выгибает бровь и горько ухмыляется ему одному известной правде. Прежде чем она успела придумать достойный ответ, с ее языка само собой сорвалось: — Неужели я вам наскучила? Александр внезапно развернулся — так, что Рене от неожиданности сделала шаг назад. — Наскучила? — он мрачно усмехнулся и покачал головой. — Вы не можете всерьез так полагать. — Еще как могу, — упрямо пробормотала она, поджимая губы. От прежней маски ледяного спокойствия не осталось следа: теперь Александр выглядел по-настоящему встревоженным и печальным. — Вы хотите сказать, что не замечаете, как буквально сводите меня с ума? Если так вы надеетесь заставить меня признать… Он замолчал, так и не договорив, но этого было достаточно. Его неожиданная прямота наполнила Рене странной легкостью и пьянящим чувством вседозволенности. В следующее мгновение ее ладони уже скользили по крепкой мужской груди. — В чем же тогда дело? — спросила она и, нащупав под его одеждой твердые бусины сосков, потерла их подушечками больших пальцев. Порывисто, двумя судорожными глотками он втянул в себя воздух, резко перехватил ее руки и быстрым движением развернул девушку так, что это она оказалась прижатой к столу. Острый край неприятно вонзился в поясницу. Уперев ладони в столешницу по обе стороны от Рене, Александр склонился к самому ее уху. Его возбужденная плоть при этом недвусмысленно уткнулась ей прямо в бедро. — Как раз в этом все и дело, — прошептал он, касаясь губами ее шеи. — Когда ваше влечение ко мне успело стать препятствием? Мы ведь любовники, в конце концов. При слове «любовники» его напряженный орган непроизвольно дернулся, и Александр подался вперед, вжимаясь в Рене пахом еще сильнее. Это действие показалось ей грубым, почти звериным, но таким откровенным и полным болезненной уязвимости, что ее собственное желание незамедлительно напомнило о себе настойчивым трепетом внизу живота. — Говорят, дьявол кроется в деталях, мадемуазель. Помните ли вы, как, желая задеть мое самолюбие, однажды сказали… — его голос предательски дрогнул, но он довольно быстро совладал с собой, — что потребность служить заложена в моей природе? Конечно же, Рене помнила. «Не удивлюсь, если вам на самом деле нравится, когда я вами командую…» Она сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — И что же? Вместо ответа последовало еще одно яростное движение бедрами ей навстречу. Еще один неровный вздох. Его самообладание рушилось прямо у нее на глазах, и это рождало в ней ощущение невероятной силы. Все тревоги о заговоре и о поисках отравительницы казались в этот миг далекими, как никогда прежде. — Я была убеждена, что вы утратили к нашей «игре» интерес… — Отчасти вы правы… Только вот, — он коротко и невесело рассмеялся, заставляя ее тело вибрировать в унисон, — игра ли это была? — Я не уверена, что понимаю. — Театр — тоже игра. Имитация жизни. Но что бы вы сказали об актере, который играет самого себя? Кому он врет: себе или зрителю? Рене задумалась. Ее пальцы рассеянно блуждали по его спине, выводя круги на грубой ткани сюртука. — А этот актер… Он знал все с самого начала? — Нет. Совершенно точно не знал. — Тогда я бы сказала, что он просто очень удачливый человек. Быть верным себе — редкая роскошь. Впрочем… Разве этот спектакль заказывали не вы сами? — Именно так. Мне хотелось… ненадолго ослабить контроль. Но не потерять. Не уступить его вам по своей же воле, — его грудь поднялась и тяжело опустилась. — Мог ли я предвидеть, что безобидное… развлечение превратится сначала в настойчивую потребность, а следом — в отчаянную, неутолимую жажду? Даже через несколько слоев одежды Рене ощущала жар его тела. Но главное, она чувствовала его тихое смирение, которое с каждым новым признанием становилось все более осязаемым. Как будто, вверяя ей свою тайну, он наконец-то обретал хоть и хрупкий, но покой. — Так утолите эту жажду, — мягко проговорила она. — Не сдерживайтесь. Когда он даже не шелохнулся, Рене сказала уже более напористо: — Посмотрите на меня. Александр подчинился, отстраняясь от нее ровно настолько, чтобы позволить ей наконец увидеть его лицо. На скулах горел почти лихорадочный румянец, а по характерным отметинам можно было предположить, что еще секунду назад он ожесточенно закусывал губы. От восторга и удовольствия ее сердце забилось быстрее. — Не сдерживайтесь, — повторила она с нажимом. — У вас есть мое разрешение. Темные ресницы затрепетали, и Александр прикрыл глаза. В тот же миг его руки сомкнулись на ее талии, притянули ближе, и он начал медленно тереться об нее: твердый как сталь и подрагивающий от возбуждения. Рене одобрительно простонала, ощущая одновременно и триумф победителя и ноющую тяжесть между бедер. — Я должен остановиться, — едва слышно проговорил он у нее над ухом. Кончик языка коснулся мочки, очертил на ней маленький круг и двинулся вниз, оставляя вдоль шеи влажную дорожку. — Нет, вы должны продолжать, — Рене обхватила его за ягодицы и крепко сжала, вышибая из груди сдавленный стон. — И не прекращайте говорить со мной! Я хочу знать, что именно вас терзает. Александр шумно выдохнул и слегка покрутил головой из стороны в сторону, отчего его волосы защекотали ее обнаженное плечо. — Все эти месяцы в Париже… — словно через силу заговорил он, — невозможно было не думать о вас. Но стоило мне вернуться ко двору, и каждый день превратился в пытку. Рядом с вами я захлебываюсь своей похотью. Проклятье… Да только вчера мне пришлось дважды сбегать у Людовика из-под носа, чтобы он ничего не заметил! — Зачем вы себя мучаете? Зачем сторонитесь меня? — когда он не отреагировал, она продолжила уже настойчивее. — Ну же, Александр! Мне вы можете сказать правду. — Но разве мои желания не порочны? Разве мне не следует с ними бороться? — после очередного толчка он чуть отклонился назад, открывая глаза: его взгляд был затуманен, как после бокала крепленого вина. — Рене… Я никогда не любил. Но то, что я испытываю к вам, не может быть правильным... — Не может? — ободряюще улыбаясь, она подняла руку и заправила длинную прядь волос ему за ухо. — Мне не дано знать наверняка… Но я знаю, чего хочу. Что мне необходимо. И лишь вы способны мне это дать. — Что это, Александр? Скажите, — зашептала она, скользнув кончиками пальцев по его щеке, подбородку, обведя скулу и задержавшись на слегка подрагивающих губах. — Признайтесь. Доверьтесь своей госпоже. Она так долго и так старательно избегала этого слова… Но едва оно прозвучало, как на лице Александра отразилась такая смесь сладострастия и боли, что даже промолчи он теперь, ответ был бы ясен сам собой. — Принадлежать вам. Служить. Доставлять удовольствие. Слышать, как вы хвалите меня за это. Он поймал ее пальцы губами, и Рене, тихо рассмеявшись, отдернула руку. — Потому что быть правой рукой короля по-прежнему чрезвычайно утомительно? — лукаво протянула она. Александр ответил неожиданно серьезно: — Потому что только так, с вами, я чувствую себя живым. — Но почему вы молчали? — она нахмурилась, пытливо вглядываясь в его лицо. — Не знай я вас, решила бы, что вы боитесь… Рене слишком поздно осознала свою ошибку. В следующую секунду он болезненно скривился и поспешно отпрянул, сбрасывая с себя ее руки. На его лице возникло пристыженное, виноватое выражение. — Только посмотрите на меня: трусь о вашу ногу как какая-то собачонка… Ее глаза невольно метнулись вниз: очертания напряженного члена безошибочно угадывались прямо сквозь ткань. Он не просто боялся: он был в ужасе, но ничего не мог поделать с тем, что стыд и презрение к себе лишь приводили его в еще большее возбуждение. — Значит вы бы хотели, чтобы ваша госпожа вас хвалила? — спросила она, медленно поднимая взгляд. Александр не проронил ни звука, но в его чертах странным образом смешались немое отчаяние и мольба. Воспользовавшись моментом, Рене подошла ближе и коснулась возбужденного органа ладонью. Казалось, от этого он напрягся еще сильнее. — Я помню, каким покорным вы можете быть, когда захотите, — она стала мягко поглаживать его, постепенно ускоряя темп, — каким преданным. Вы так самоотверженно сопротивляетесь своим порывам… Ее вторая рука переместилась ниже — туда, где его тяжелая плоть уже сжималась в тугой узел, требуя освобождения. В ответ на ее ласки Александр вымученно прохрипел: — Вам лучше прекратить… — А что если это будет вашей наградой за послушание? Я буду ласкать вас вот так, — она медленно провела рукой вдоль его возбуждения и легонько сжала, — наедине или даже при посторонних… пока никто не смотрит. — Если вы проделаете нечто подобное при посторонних, — его натужный шепот был больше похож на шипение, — я едва ли смогу сдержаться, чтобы не кончить. Рене довольно хмыкнула. Обхватив его одной рукой за шею, она вплела пальцы ему в волосы и слегка натянула у корней. — Сделайте это сейчас. — Сейчас? — немного неуверенно переспросил он. — Да. Я хочу, чтобы вы кончили для меня, — он уже потянулся к ширинке, когда Рене в предупреждающем жесте накрыла его пах ладонью. — Постойте… Разве я разрешала вам раздеться? Ее сердце колотилось, сознание плыло, а давление внизу живота становилось почти нестерпимым. — Как моей госпоже будет угодно… — с этими словами Александр притянул ее к себе с такой силой, что у Рене едва не подкосились колени. В ту же секунду горячие губы коснулись виска, пробежали вдоль шеи вниз и без всякого стеснения сомкнулись вокруг ключицы. Рене удовлетворенно простонала, запрокидывая голову назад. Пока одна ее часть предвкушала, как накажет его за дерзость, другая наслаждалась каждым мгновением этой волнующей близости, где она ласкала его, а он, следуя ее воле, покорно и жадно брал обещанное ему удовольствие. Несколько минут спустя он порывисто прошептал: — Я долго не продержусь… Вам лучше убрать руку. Рене только крепче обхватила его через ткань, и Александр почти сразу беспомощно выгнулся вперед. Он задохнулся стоном, закашлялся и в два финальных толчка достиг долгожданной разрядки. Почувствовав под пальцами влажное тепло, она отдернула ладонь и тут же обняла его за плечи, позволяя уткнуться лицом к себе в волосы. Никто не решался заговорить первым, и они просто стояли, прислушиваясь к беспокойному дыханию друг друга. — Как бы вы отреагировали, — осторожно начала Рене, — если бы узнали, что у меня к вам схожие чувства? Что ваше стремление подчиняться для меня исключительно приятно? Он слегка отстранился, чтобы иметь возможность заглянуть ей в глаза. — Я бы очень долго сомневался в правдивости ваших слов, но если все действительно так — это сделало бы мое положение чуть менее… безнадежным. — Это сделало бы его взаимным. Я не позволю вашим желаниям лишить вас рассудка. Я позабочусь о вас. Понимаете? — дождавшись утвердительного кивка, Рене торжествующе улыбнулась. — А теперь, когда мы избавили вас от этого ужасного напряжения, вам придется как следует потрудиться. Ее тело все еще гудело от нерастраченной страсти, и ей не терпелось ощутить у себя между ног его горячее дыхание. Александр лукаво усмехнулся, откидывая со лба взмокшие темные пряди. — С превеликой радостью, моя госпожа. Он с легкостью подхватил ее под бедра и усадил на стол, сдвигая в сторону благополучно позабытые бумаги. Увесистая серебряная чернильница упала на бок, покатилась и с грохотом слетела на пол.