⊰✫⊱༻ Акт 3 ༺⊰✫⊱

Еще один день, полный тщетных поисков, почти подошел к концу. С тех пор как умерла королева Анна, женская половина двора все больше походила на клубок ядовитых змей. Рене уже готова была поручиться: если вскоре отравительница не будет найдена, ей придется самой отравить Людовика, лишь бы не участвовать в бесконечных пересудах и завистливых сплетнях. Сам король, конечно, умирать не планировал: сложив ответственность за свою жизнь на них с Александром, он спокойно готовился к следующему военному походу. «А может, заказывал Ленотру очередной фонтан — или чем он последнее время занят?» Тяжело опустившись на кровать, Рене придирчивым взглядом окинула свою спальню: обитая зеленым бархатом мебель, зеркало в позолоченной раме, прелестная арфа... А ведь она даже не играла на арфе! Рене тосковала по своим прежним покоям — тем, что соседствовали с покоями Александра. Новая спальня была просторнее и лучше обставлена, но она, не раздумывая, предпочла бы всему этому возможность в любой момент открыть смежную дверь и оказаться в комнате с камином, где всегда пахло чаем и специями. Увы, эта роскошь ей отныне была недоступна, а проклятый камердинер, как назло, занимал все ее мысли. Его катастрофическая занятость, а также тайная природа их отношений требовали от нее особой изобретательности. Секретные альковы и скрытые аллеи, прилюдные прикосновения украдкой и ночные визиты — на что только ей не пришлось пойти, и удаленность их покоев друг от друга лишь усугубляла положение дел. Наконец, со стороны потайного хода раздался характерный щелчок, и ее сердце тревожно и радостно замерло: она не ожидала увидеть его так рано. — Скажите, что вам сегодня повезло больше, чем мне, — протянула она, стараясь придать своему лицу скучающее выражение. Солнце еще не село, но в канделябрах уже горели свечи: служанка предусмотрительно зажгла их, прежде чем отпроситься до утра. По счастливому поводу или наоборот — вспомнить Рене не могла. Все ее внимание было приковано к мысли, что теперь их никто не потревожит. Александр молча обошел кровать и остановился прямо напротив. Вид у него был уставший. — На кухне обнаружили яды, но разбираться с этим поручено полиции. — Де Ла-Рени все еще в Версале? — от ее мнимого спокойствия не осталось и следа. — Как же ловко он влез в это расследование! Не удивлюсь, если с его легкой руки меня опять выставят виноватой… Несколько мгновений Александр просто изучающе смотрел на нее. Наконец, он со вздохом опустился на колени и в приглашающем жесте подал ей раскрытую кверху ладонь. — Вашу ногу, пожалуйста. Служанка заранее помогла ей переодеться ко сну, и на Рене не было ничего, кроме невесомой шелковой сорочки. Отороченный тонким кружевом подол заканчивался почти у щиколоток, и она подоткнула его под себя, оголяя ноги до самых бедер. — Что вы собираетесь делать? Александр накрыл ее обнаженную ступню ладонью и слегка сжал, согревая. Когда его пальцы заскользили по ее коже, рисуя плавные линии от пальцев к лодыжке, Рене изумленно выдохнула. Только с его прикосновениями к ней пришло понимание того, как же напряжены были до этого ее мышцы. По телу заструилось приятное тепло, и она благодарно застонала, прикрывая глаза. — Ох, где же вы были раньше?.. — Беседовал с кухонной прислугой. С ее губ сорвался короткий смешок, который она тут же поспешила подавить. — Нет, я имею в виду раньше… — Шантажировал вас, угрожал вашему благополучию, изводил невозможными поручениями… — в его голосе сквозила печальная ирония. — Да вы не хуже меня знаете. Распахнув глаза, она бросила на него рассерженный взгляд. Александр лишь усмехнулся, перехватывая ее ногу под пяткой и начиная массировать свод стопы круговыми движениями. — Вы делаете мне очень приятно. — Госпоже полагается быть обласканной своим слугой, — сдержанно произнес он, но Рене успела заметить, как уголки его рта приподнялись в ответ на похвалу. Его пальцы нащупали какое-то особо чувствительное место, и ей пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть от удовольствия. — Вы никогда не рассказывали мне, с чего это началось, — когда Александр недоуменно нахмурил брови, она добавила. — Я про ваши… предпочтения. — Почему вы думаете, что был какой-то конкретный момент? — Вы ведь явно не сами это придумали, — ей действительно было интересно — настолько, что она даже, сама того не осознавая, в нетерпении придвинулась ближе к краю кровати. — Ну же, Александр! Позвольте узнать вас получше. Он начал издалека. С того, что брак Анны Австрийской и Людовика XIII неспроста долгие двадцать два года был бездетным. Что королева опасалась, как бы их сын не вырос таким же слабым и апатичным в отношении женского пола, как его отец. Ее беспокойство было естественным: в конце концов, это касалось появления на свет будущих наследников. Однако решение поручить своей сорокалетней камеристке открыть перед четырнадцатилетним мальчиком мир чувственных наслаждений выглядело в глазах Рене как сомнительная мера. — Очень любопытно, но какое отношение это имеет к моему вопросу? — Весьма прямое. Как вы считаете, мог ли открывший для себя все прелести плотской любви юный король остаться в стороне, зная, что его друзья обделены таким опытом? Что именно он под этим подразумевал, Рене поняла не сразу. — Вы говорите о себе! — ахнула она, прижимая ладонь к губам. — Вы ведь дружили с Людовиком с детства… — Верно. Но все дело в том, что он не просто мой друг. Он мой король. В отличие от того же Франсуа, я не мог так просто отказаться от этой затеи. Александр переключился на ее щиколотку, сосредоточенно разминая ноющие связки. — Почему он вообще решил, что вам не доставало опыта? — По сравнению с Людовиком, кому угодно не доставало опыта. К тому же он понимал, что для меня не было ничего важнее службы. Я едва ли походил на человека искушенного. Александр рассказывал об этом с такой нарочитой беспечностью в голосе, что у Рене не осталось ни капли сомнений, что тема эта его чрезвычайно волновала. — И он просто отдал вас на растерзание куртизанкам? — Думаю, он искренне считал, что этим вознаграждает меня. А вот дамы были не очень довольны, когда им подсунули слугу — пусть и слугу самого короля. Ей не составило труда представить себе молодого Александра, взволнованного и смущенного, оказавшегося против своей воли в подобном положении — будь то даже один из лучших maisons de passe Парижа — и все из-за друга, которому невозможно было отказать. — Эти женщины… Они насмехались над вами? — Они находили мою ситуацию забавной. Впрочем, им понравилось то, что я оказался… одарен… в некоторых областях. Полагаю, это повлияло на их решение научить меня пользоваться моими преимуществами. Рене почувствовала, как ее губы сами собой растягиваются в ехидной улыбке. Для устойчивости уперев ладони в кровать, она вытянула вперед свободную ногу и легонько провела пальцами вдоль заметной выпуклости у него в паху. — С этим сложно не согласиться. Вы в самом деле весьма талантливы, — она не смогла удержаться от того, чтобы не подначить его. — Для слуги. В ответ он одним ловким движением поймал ее за щиколотку, обхватил стопу двумя руками и медленно поднес к лицу. Оставленная без внимания, ее левая нога шлепнулась ему на бедро. — Что вы делаете? Не отрывая глаз от лица девушки, Александр скользнул по ее ступне языком, проводя широкую дорожку от пятки до подушечек пальцев. Он стал целовать их — один за другим — пока не добрался до большого пальца, обхватывая его губами и втягивая в рот. Взгляд его при этом был таким жадным и похотливым, что ее тело тут же откликнулось горячей дрожью возбуждения. Рене и не предполагала, что подобные ласки могут быть столь волнующими. С растущим желанием она смотрела, как он сладко посасывает ее палец, то старательно обводя его по кругу языком, то прикусывая. Наконец, с пошлым влажным звуком Александр выпустил его изо рта и отстранился. — Это от них я впервые услышал, что раз я родился слугой, то мое призвание — обслуживать, — когда он заговорил вновь, его голос был низким и хриплым от эмоций. — Я должен был возненавидеть их за эти слова, а вместо этого взорвался самым невероятным в своей жизни удовольствием. Низ живота охватило тягучей истомой, и она едва не заскулила от отчаяния и жажды прикосновений. Александр тем временем массировал каждый ее палец, сжимая и нежно вытягивая от основания к вершинке. Время от времени он склонял голову для очередного поцелуя, и его дыхание щекотало ее влажную кожу. — Их было трое, — продолжал он. — Таких, как они, пренебрежительно называют падшими женщинами, но вели они себя гордо и властно, как аристократки. Сидели и лениво потягивали вино, пока я под столом со связанными руками перемещался от юбки к юбке… Александр вдруг замолчал, потерся щекой о ее ступню и замер, наблюдая за реакцией. — О господи… — прошептала она и сама подтолкнула кончики пальцев к его губам. — Не останавливайтесь. Он послушно приоткрыл рот, захватывая сразу несколько пальцев. От совершенно постыдного стона, который при этом вырвался у него из груди, Рене бросило в жар. Ее рука невольно устремилась вниз, приподнимая край сорочки. Вскоре она уже жадно ласкала свою сочащуюся возбуждением плоть, пока Александр проникал языком между ее пальцев, целовал и посасывал их один за другим. — Следует ли мне рассказывать дальше? — спросил он, осторожно отпуская ее ногу. — Продолжайте, — выдохнула она, быстрым движением насаживаясь на собственные пальцы. — Я должна знать... Теплые ладони легли ей на икры. Огладили колени. Скользнули вверх — и обратно, выписывая на внутренней стороне бедер круги и спирали. — Мне пришлось вылизать каждую из них, и боюсь, что не один раз... И хотя я не мог прикасаться к себе, я все равно кончил. Я сбился со счета, как часто доходил до предела той ночью, но это всегда было так бурно и так мучительно… Почти больно. Он говорил об этом с такой горячностью, так вызывающе-страстно, что в голове Рене сами один за другим рождались откровенные образы. Мысли о нем — всего на пару лет старше, чем она сейчас, униженном, сбитом с толку и при этом совершенно бессильном перед реакциями собственного тела — лишали ее рассудка, заставляя еще неистовее удовлетворять себя прямо у него на глазах. — Пожалуйста, госпожа, позвольте мне помочь? — прошелестел его голос, проникая в ее сознание и возвращая к реальности. Когда она с трудом пробормотала нечто напоминающее согласие, Александр мягко отвел руку девушки в сторону. Ее место тотчас заняли его пальцы, растягивая и заполняя ее до основания. — Только посмотрите, до чего я вас довел, — прошептал он и тут же одобрительно застонал, когда она толкнулась в его ладонь. — Простите, я не должен был так долго оставлять мою госпожу без внимания. Но ваши ножки оказались такими соблазнительными… Александр ритмично и настойчиво массировал ее изнутри, большим пальцем сдавливая горошину клитора. Второй рукой он закинул ее ногу себе на плечо, крепко удерживая в одном положении, пока она извивалась перед ним и бесстыдно текла прямо в его руки. — Вы как спелый плод: такая же мягкая, такая же сочная, такая… — он осекся, словно у него перехватило дыхание. — Мой бог, Рене, я… Не вынимая пальцев из ее лона, он стремительно подался вперед и со сдавленным звуком припал к ней губами. Его язык заскользил между нежными складками, и в этот миг ее наслаждение начало нарастать с ошеломляющей скоростью. Рене финишировала неожиданно и ярко: с криком, больше похожим на рыдание, резко отклонившись назад и беспомощно рухнув на локти. Каминные часы отбили очередной час — девятый или десятый, потому как солнце к тому моменту почти село. Комната постепенно погружалась во мрак, и лишь огонь свечей оживлял стены и кровать мерцающим светом. Александр продолжал бережно ласкать ее, пока не схлынули последние отголоски эйфории, и она не попыталась привстать. Встретившись с ней глазами, он подчеркнуто медленно поднес пальцы, которыми только что ублажал ее, к своему лицу и жадно облизал. — О, вы… — Рене судорожно втянула в себя воздух, — вы сумасшедший. Он лишь хитро улыбнулся, помогая ей сесть. Ноги Рене вновь оказались в волнующей близости от его возбуждения, и она, не удержавшись, потерла напряженный орган ребром стопы. — Да вы ведь все еще твердый, как штык! Что же вы не попросите ничего для себя? Мы могли бы… — она многозначительно закусила губу. Александр, стиснув зубы, с видимым усилием заставил себя отодвинуться. — Госпоже не следует уделять слишком много внимания моему удовольствию. — Почему? — Потому что неудовлетворенное желание делает меня более… послушным. Более услужливым. Вам это еще пригодится, если захотите продолжить. — Этому вас тоже научили они? Сколь бы неожиданно приятным ни был эффект, который возымела на Рене его история, то, как он говорил об этих женщинах, заставило что-то злое и липкое беспокойно заворочаться у нее груди. Что-то сродни зависти и восхищению одновременно. «На ревность?» — эта мысль застала ее врасплох, и она почувствовала, как краска смущения заливает ее лицо. Прежде чем ответить, Александр пристально посмотрел на нее. — Нет. К этому я пришел сам. Впрочем, тогда я тоже кое-что для себя открыл. Например, что можно наслаждаться чужим удовольствием как своим собственным. — Вот как. — А еще — не просто читать, а использовать знаки, которые посылает нам тело. — Кто бы мог подумать, что шпионское мастерство полезно в искусстве любви, — она улыбнулась, изо всех сил стараясь скрыть возникшую неловкость. — Вы можете смеяться, но вы знаете, что это правда. Рене в очередной раз поразилась тому, что даже на коленях он умудрялся выглядеть как человек, уверенный в своем превосходстве. Эта самонадеянность ее одновременно раздражала и возбуждала, и она неловко поерзала на месте в попытке унять жар, вновь пробудившийся внизу живота. — По настоянию Людовика я возвращался туда еще дважды, пока тот наконец не решил, что с меня хватит. Александр замолчал и выжидательно посмотрел на нее, словно спрашивая, готова ли она продолжать разговор. Его руки медленно оглаживали ее голени, безжалостно напоминая о том, что он совсем недавно вытворял с ее ногами. — Я искренне недоумеваю, как ваши желания могли застать вас врасплох. Вы убеждали меня, что ни о чем не знали. Но вы знали. — Да… и нет. Я всегда ценил контроль. Не владеть ситуацией для меня в высшей степени неприятно. А эти женщины делали со мной все, что им заблагорассудится, и мне почему-то это нравилось, — на мгновение он прикрыл глаза и замер — даже его руки на ее коже застыли. — Они показали мне, что мое тело чувственно, глубоко порочно и жаждет, чтобы им обладали. И это… не вязалось с моим представлением о себе. — И вы не допускали, что можно позволить себе и то и другое? — Я настолько стыдился себя, что мне было проще списать произошедшее на особые обстоятельства и задавить все подобные мысли дисциплиной и самоконтролем. Десятки вопросов роились у нее в голове, но прежде чем она задала еще хоть один, Александр продолжил: — Дальнейшее вам известно. Со временем я так погряз в дворцовых интригах, в своих амбициях, — он невесело усмехнулся, отводя взгляд, — в распрях с вами… Я все больше напоминал себе своего отца и ненавидел это. Что до нашей «игры»… Сейчас мне кажется, что, на самом деле, я просто искал оправдание. — Повод разрешить себе? — Да. Ведь есть мужчины, которые изредка ищут такого рода впечатления… чтобы отвлечься. Чтобы, как они говорят, «ослабить поводья». Разве я должен был чем-то отличаться от них? Когда он снова посмотрел на нее, в его взгляде промелькнуло что-то болезненно-печальное — то, что заставило Рене выбросить вперед руку и, хватая его за рукав сюртука, притянуть к себе для поцелуя. Его губы показались ей непривычно солоноватыми, с легкой кислинкой, похожей на послевкусие от шампанского вина, и она со смущением и странным восторгом осознала, что ощущает на них свой собственный вкус. — Выходит, вы, сами того не подозревая, открыли ящик Пандоры? — поддразнила Рене, отстраняясь. — Учитывая постигшее меня везение, я бы сравнил это с рогом Амалфеи. — А говорят, что вы не романтик, — рассмеялась она и переместила его ладонь себе на бедро. — И что же ваше хваленое чутье подсказывает сейчас? — Неужели?.. — выгнув бровь в притворном удивлении, он нырнул рукой ей под сорочку. — Так я и думал. — Мне понравилось то, что вы делали, но все закончилось слишком… — не успела Рене договорить, как его пальцы уже были внутри нее, и окончание фразы оборвалось протяжным стоном. Той же ночью она дала себе обещание, что придумает, как заставить его раз и навсегда забыть о прошлом: «Везение — хрупкая вещь, Александр… Поэтому больше никогда… Никогда. Никаких других женщин. Ни одной чужой юбки. Вы — мой».

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Тишина еще никогда не была так наполнена звуками. Сквозь биение крови в висках они сочились из всех щелей, врывались в окна, пронизывали тело насквозь и заставляли его трепетать необъяснимым предчувствием. Тревожное эхо шагов в коридоре... Свист птиц в вечернем саду… Когда ему в очередной раз начинало казаться, что он теряет равновесие и летит в незримую бездну, Александр цеплялся за эти звуки, усилием воли возвращая себя в действительность. Предельная ясность чувств и страшное смятение разума — должно быть, так и положено ощущать себя человеку, полностью обездвиженному. Человеку, чьи глаза плотно завязаны его же шейным платком. Он сидел, привязанный к простому деревянному стулу без подлокотников. Веревка крест-накрест пересекала грудь, в несколько витков обхватывала талию, а затем спускалась через пах, фиксируя бедра. Руки были стянуты за спиной чем-то тонким и прочным, похожим на шелковый корсетный шнур. Лодыжки — прикованы к ножкам стула теми же крепкими путами, что до боли сдавливали запястья. В таком положении он не мог ни наклониться вперед, ни свести колени, мучительно остро осознавая свою наготу и почти полную беспомощность. Узлы коварная женщина вязала не хуже, чем управлялась с отмычками. Его женщина. Его госпожа. Принимая в расчет их прошлое, позволить Рене нечто подобное было верхом безрассудства. Оказаться в ее милости — самым ненавистным и одновременно самым желанным состоянием. От этих мыслей возбуждение становилось просто невыносимым, и тогда, сгорая от стыда и наслаждения, Александр нетерпеливо ерзал на стуле, вздрагивал и приподнимал бедра. Тугая веревка впивалась в пах, и он тихо стонал, чувствуя, как подергивается и без того колом стоящий член. Что бы ни задумала Рене, это испытание уже творило с ним нечто невообразимое. Все его сознательные стремления остались далеко позади. Ничтожный, обуреваемый пороком слуга своей госпожи, он мог лишь надеяться, что она будет достаточно благосклонна, чтобы вознаградить его за терпение... Как только в комнате что-то неуловимо переменилось, он ощутил это сразу: от едва уловимых колебаний воздуха до невидимого взгляда, покалывающего кожу. Холодок сквозняка подтвердил, что кто-то открыл секретный проход. Александр знал, что это Рене. Знал ее шаги и дыхание, как ничьи другие — и все равно терпеливо ждал, пока она сама обозначит свое присутствие. Когда без всякого предупреждения что-то коснулось его паха, он дернулся так, что ножки стула громко царапнули пол. С непринужденным смехом она протиснулась между его широко разведенных коленей и нежно погладила оголенную плоть. Один раз. Второй. Третий… На третий раз влажное тепло накрыло головку, ее губы сомкнулись вокруг и скользнули вниз, а он сдавленно застонал, запрокидывая лицо к потолку. Все закончилось так же внезапно, как и началось. Рене выпустила его изо рта и порывисто встала, уперев ему в бедра ладони. Не было ни привычного шуршания юбок, ни прикосновения ткани, когда она развернулась и, направляя его рукой, медленно опустилась сверху. Обнаженные ягодицы уперлись ему в живот, и несколько секунд Александр не чувствовал ничего, кроме горячей глубины ее лона. Казалось, одно движение — и… Но Рене не двигалась. Вопреки ожиданиям, она наклонилась вперед и застыла, оставляя его изнывать​​ от болезненного желания. Глухой пульс в висках отсчитывал мгновение за мгновением, а он так и не смел пошевелиться, не понимая, по каким правилам они играют. И играют ли? Наконец послышался шелест бумаги, заскрипело перо, и едкий запах чернил проник в ноздри. Что-то бормоча себе под нос, Рене задвигалась на нем, подобно тому, как покачиваются на стуле в моменты задумчивости. Он не выдержал и вновь застонал, толкаясь ей навстречу. Звонкий шлепок обжег бедро, и воздух со свистом вырвался из его легких. — Для кого-то, кто исполняет роль мебели, вы издаете чересчур много звуков. Возьмите себя в руки, пока я не нашла, чем заткнуть вам рот. Внутри что-то приятно задрожало от волнения и восторга. Так вот почему она оставила его у письменного стола… О, как же он любил ее изощренный ум! Следующие минуты слились для него в сплошную череду из ее тихих вздохов, хруста бумаги и обжигающих волн возбуждения. Неудобство от веревок и боль в паху, когда Рене подавалась слишком далеко вперед, он принимал с благодарностью: казалось, только это и позволяло ему сдерживаться так долго. — Мне всегда говорили, что я крайне неусидчива, но поглядите на меня теперь, — насмешливо протянула она, откидываясь назад. — И как я не додумалась до этого раньше? Мягкие локоны щекотали лицо, и его рассудок мутнел от ее запаха, смешанного с ароматами лаванды и вишневого цвета. — Что вы пишете? — Александр слышал свой голос словно со стороны — осипший и как будто чужой после долгого молчания. — Составляла заметки о расследовании. Знаете, когда-то у меня был… наставник. Это он меня научил. Она занималась расследованием — их расследованием — в то время как ему отвела роль вещи. Он должен был впасть в бешенство от ее наглости, а вместо этого отчаянно пытался унять растущую пульсацию между ног. Сколько еще всего она могла бы делать, сидя на нем вот так… — И где же он теперь? Ваш наставник? — глухо прошептал он, касаясь губами ее шеи. — Говорят, связался с какой-то девицей, едва ли не вдвое младше него. Это было определенно не то, что Александр ожидал услышать. Грудь обожгло огнем, и он бы немедленно отпрянул прочь, если бы мог. «Неужели так она обо мне думает?» Надо признать, он понятия не имел, что она о нем думает. Хуже того — он даже не видел ее лица, чтобы сказать, шутит она или действительно находит его увлечение ею нелепым. Сомнения нарастали вокруг этих мыслей как снежный ком. — К слову о девицах, — будто в насмешку продолжала Рене, — одна из них планирует убить короля. Но от Франсуазы-Атенаис мы избавились, Луиза не станет рисковать детьми... Бонна? Людовик, конечно, стоил ей репутации при дворе, но способна ли она на месть? Месть. Что если он ошибся, доверившись ей? Что если это все часть тщательно продуманного плана? Рене вдруг потерлась о него всем телом, словно большая кошка, и Александр окончательно перестал понимать, что она делает и зачем. Его охватил стыд, граничащий с брезгливостью к себе, и на сей раз в этом чувстве не было ничего даже отдаленно приятного. — Кто тогда? Олимпия, любезно приобщившая меня к колдовским салонам? По слухам, она носит ребенка от конюха, так что король — меньшая из ее забот… — Довольно, — он резко прервал ее размышления. — Я хочу, чтобы вы развязали меня. Рене замолчала и, судя по звуку, отложила перо в сторону. Через мгновение она соскользнула с его колен, оставляя за собой ощущение пустоты и почти болезненный холод. Он почувствовал, как спадает его возбуждение. Веревка впилась в кожу и тут же ослабла. Раздался треск рвущихся нитей. Александр осторожно подвигал плечами, разминая затекшие мышцы, и с облегчением выдохнул, когда она переключилась на его ноги. «Еще немного — и все закончится». — Мои руки, пожалуйста, — потребовал он. Отчего-то Рене не спешила переходить к запястьям, и Александр открыл было рот, но слова возмущения так и застыли у него в горле. Ее язык вдруг коснулся его груди, вдавливая бусину соска внутрь. Он надеялся увернуться, но она была непреклонна, а его руки — все еще связаны. Разум приказывал ему бежать, но пытаться остановить Рене теперь означало бы выставить себя полным идиотом. Особенно учитывая, что там, куда уверенно опускались по его животу ее губы, он опять становился невыносимо твердым. — То-то же, — яростно прошептала она, обжигая его своим дыханием. — Ничего не окончено, пока госпожа не разрешит. Госпожа… В конце концов, он ведь сам этого хотел. Почему он решил, что с Рене все будет иначе? Его тело для нее — не более чем инструмент. Его достоинство в ее глазах — давно и безвозвратно утрачено. Останется лишь вытерпеть эту ночь, а дальше… Когда она вдруг полностью отстранилась, Александр едва сдержал возглас протеста. Наслаждение оборвалось на пике, но разрядку уже нельзя было предотвратить. Он дергался и стонал, выплескиваясь себе на живот бесконечно, мучительно долго, пока наконец не обмяк и не откинулся на спинку стула, обессиленный и смущенный. «Жалкое зрелище…» Не дав опомниться, она потянула его за остатки обвязки. Поднявшись и боком протиснувшись мимо стола, Александр не прошел и двух шагов, как споткнулся о ковер и тяжело повалился на колени. И если бы Рене вовремя не подставила руки, он бы рухнул навзничь как мешок с мукой. Боль от падения не шла ни в какое сравнение с ударом, который пришелся по его гордости. Кляня собственную неуклюжесть и неловко дергая связанными за спиной руками, он попытался встать. «Соберись наконец! Да ни одна женщина в здравом уме…» — Вы не ушиблись? Искреннее участие в ее голосе заставило Александра замереть. Ласковые ладони огладили плечи, наполняя теплом и внезапным покоем. — Нет, что вы, — зачем-то соврал он. — Я могу продолжить? — Безусловно. Прежде чем Александр успел спросить самого себя, какого дьявола он опять согласился, Рене ухватила его двумя руками за голову и рывком наклонила вперед. Это было сильнее него: он ткнулся в ее раскрытые бедра и безвольно застонал, привычно раскрывая рот и раздвигая языком горячие складки. — Вы ведь хотели служить? Так служите. Ей не было нужды напоминать. Один вздох удовольствия из ее уст — и он был готов служить ей любыми возможными способами. Не помня себя от возбуждения и смятения, он принялся бесстыдно тереться об нее носом, целовать и вылизывать нежные лепестки — только бы она и дальше так соблазнительно дрожала и постанывала, вжимаясь в его губы. — Остановитесь. Маленькая аккуратная ладонь решительно уперлась ему в грудь. Александр безропотно отстранился и, лишенный возможности видеть, всем своим естеством обратился в слух. Тихая поступь босых ног по ковру, шорох бумаги… Она что-то искала на столе, перекладывая вещи с места на место. Наконец он почувствовал движение у себя за спиной и холод лезвия на коже: Рене освобождала ему руки. Растирая ноющие запястья, он думал о том, как отныне ничто не мешало ему сорвать с глаз ненавистный платок. Но там, где еще недавно преобладали сомнения и страх, остались смирение и благодарность. — Продолжайте, — приказала она, в очередной раз оказываясь перед ним. — Одной рукой будете ласкать себя. — Но ведь я только что... — Значит сделаете это снова! Выполняйте. Он обхватил себя ладонью и слегка сжал, оттягивая вниз кожу: член был ожидаемо чувствительным… и неожиданно крепким. — Удивлены? — звонкий смех разлился по комнате. — Стоило лишить вас полноценной разрядки — и вот вы снова полны сил. Но не беспокойтесь: я позволю вам кончить еще раз. Признайтесь, вы ведь только этого и ждете? Мысль о том, что она способна контролировать его столь искусно, пугала и вместе с тем — восхищала. Что-то сладко заныло внутри, и по телу прокатилась волна дрожи. — Не раньше, чем доставлю удовольствие моей госпоже, — на сей раз он ответил чистую правду. — Так-то лучше, — она непривычно заботливо погладила его по щеке. — Приступайте. И не забудьте о себе: вы должны быть твердым. Он и был: твердым, мокрым от следов собственной несдержанности и совершенно обезумевшим от желания. Как зачарованный, Александр водил рукой по стремительно тяжелеющему органу и с еще большим усердием скользил у нее между ног языком. Весь смысл существования для него сосредоточился в этом моменте, где каждое содрогание ее плоти заставляло что-то в его голове взрываться сотнями воображаемых фейерверков. — Какой же он все-таки огромный! Немудрено, что вы вечно были не в духе: попробуй удовлетвори такое чудовище... Ее слова походили на комплимент и на насмешку одновременно, и его глупое тело предпочло отреагировать на все сразу. От страшного смущения его бросило в жар, в паху невыносимо тянуло, и казалось, еще немного — и он снова не выдержит. — Шутка ли, такое внушительное достоинство и такая покорность в постели… Да большинство дам не знало бы, что с вами делать, — продолжала она со страстным придыханием. — К счастью, я — не большинство. Видеть вас у своих ног… Разве может быть что-то более волнующее? Одной лишь мысли о том, что в ее глазах он был желанен, что его покорность ее возбуждала, ему было достаточно, чтобы окончательно лишиться рассудка. Мир погрузился в странное марево из запаха возбуждения и аромата цветов на ее коже. Он смутно сознавал, что она закинула ногу ему на плечо и двигала бедрами, используя его язык как маленький член. Пальцы помнили каждый изгиб и каждую складку ее тела, и отдаться ощущениям, просто следуя заданному ритму, оказалось невероятно просто. Когда на самом пике она выгнулась дугой и застонала, ему потребовалось все его самообладание, чтобы остановиться самому. Туман на время рассеялся, и Александр обессиленно рухнул на четвереньки, ловя ртом воздух. Он чувствовал себя абсолютно потерянным, сбитым с толку, и ему как никогда хотелось избавиться наконец от проклятой повязки. — Ложитесь. Рене... нет, госпожа помогла ему опуститься спиной на ковер, а через мгновение уже сидела сверху, упруго пружиня бедрами и скользя промежностью по его животу. Его член беспомощно болтался позади, ударяясь о ее ягодицы. — Вы отлично справились, — ласково шептала она, пока он беспокойно ерзал под ней, силясь дотянуться рукой до своего паха. — Ну-ну… Придется потерпеть еще немного. Вы сможете? — Да, моя госпожа… Для вас — что угодно… Секундой позже Александр ощутил на своих губах ее мягкие губы. Следом, разрывая поцелуй, она сдернула с его глаз платок. Его госпожа напоминала одну из богинь — какими он их себе представлял, еще юношей зачитываясь мифами и историей ушедшей эпохи. Пламя камина, трепетавшее у нее за спиной, обрисовало чувственные изгибы и зажгло в огненных волосах сияющий ореол. Она действительно была обнажена, и только золотое кружево корсета прикрывало вздымающуюся дыханием грудь. Ее взгляд, направленный прямо на него, лучился чем-то неуловимо похожим на обожание. Он совершенно точно был не в себе. Ни на миг не отводя глаз от его лица, она медленно приподнялась над ним и, помогая себе рукой, скользнула вниз по его наряженной длине, позволяя их телам соединиться. Теперь туман был повсюду. Он поглотил все мысли, все звуки и даже комнату, оставляя лишь мучительную потребность посвятить себя ей без остатка. И удовольствие. Бесконечное удовольствие. Александр плохо помнил, что делал дальше. Но когда Рене достигла финала, он немедленно последовал за ней — едва ли в сознании, чтобы задаться вопросом, почему вместо того, чтобы возмутиться его несдержанности, она крепко его обняла.

━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

Прошла по меньшей мере четверть часа, а они так и лежали на ковре лицом к лицу, прижавшись друг к другу и переплетя ноги. Рядом, из последних сил отгоняя ночную прохладу, догорал камин. Александр тяжело дышал ей в плечо, а она медленно гладила его по волосам, зарываясь пальцами в мягкие пряди. Чувство, что он принадлежит ей, и поэтому она обязана о нем позаботиться, давно перестало казаться Рене чужеродным. Даже его чрезвычайная прилипчивость в первые минуты после их близости больше не удивляла. Как не удивляла и та безграничная нежность, что пробуждалась в ней ответным порывом. Это был бы момент истинной идиллии, если бы не затаенная зависть, которая продолжала разъедать ее изнутри. — Я обещала вам ночь, которую вы никогда не забудете, — не прерывая ласки, тихо спросила она. — Как полагаете, мне удалось? Александр ответил не сразу: словно ему требовалось время, чтобы понять, о чем она спрашивает. — Ваша вера в мою способность собраться сейчас с мыслями впечатляет, — прошептал он, не поднимая головы. — Я помню каждую нашу ночь, мадемуазель. «Каждую?..» — ее поразили не столько сами слова, сколько легкость, с которой они были сказаны: будто подобные откровения между ними вдруг стали обычным делом. Тем временем Александр продолжал: — Но сегодня… Признаться, я и не представлял, что могу чувствовать так много: предвкушение, страх, стыд... Вашу власть надо мной и вашу заботу. Болезненную уязвимость перед вами и всепоглощающее желание... — Рене не видела выражение его лица, но его волнение ощущала едва ли не кожей. — Мне кажется, в эти мгновения я и себе принадлежу несоизмеримо больше, чем когда пытаюсь все контролировать. Если вы понимаете, что я имею в виду… Она понимала. Но вместо ответной искренности, которую он наверняка ждал, с насмешкой и раздражением протянула: — И все-таки я не первая, кому вы открылись с этой стороны. Злые слезы встали в горле колючим комом. Александр с явной неохотой отстранился и недоумевающе посмотрел на нее. — О чем... — в следующий миг в его глазах промелькнуло узнавание, и он недоверчиво нахмурился. — Так вот что вдохновило вас на эту затею… Все из-за того, что я вам рассказал? Боюсь спросить, чего вы хотели добиться. — Разве не очевидно? Заставить вас забыть всех, кто был до меня. Вы — мой, и я не желаю ни с кем вас делить. Даже с воспоминаниями. В ее голове эти заявления звучали властно и убедительно, но стоило произнести их вслух, и Рене невольно поморщилась от того, насколько по-детски наивными они ей вдруг показались. Страшно было вообразить, как эта глупая ревность выглядела в глазах зрелого мужчины. Лицо и шею опалило жаром смущения. Она попробовала было вывернуться из внезапно ставших тесными объятий, но остановилась, заметив его обескураженный взгляд. — Если вы подразумеваете верность, — осторожно начал он, — то вам нет нужды напоминать мне об этом. Что до воспоминаний… Просто представьте: женщина, которой я восхищаюсь, приняла меня. Разве можно сравнивать нечто подобное с пустым удовольствием, сколь бы поучительным ни оказался тот опыт? — Так уж и восхищаетесь? Александр, которого я знала прежде, ни за что бы с вами не согласился. Его ладонь, лежавшая у нее на пояснице, сползла на бедро. Он притянул Рене к себе почти вплотную, и минутное умиротворение от его слов разбилось о запоздалое осознание, что — не считая ее корсета, — они все еще были обнажены. — Александр, которого вы знали прежде, не видел ничего дальше своего долга перед королем и собственного мелочного тщеславия. Но не забывайте, что в любой игре соперник должен вас в чем-то превосходить. Не будь вы достойной соперницей… Его голос был каким-то необычайно глубоким, а лицо — так соблазнительно близко... Поддавшись нахлынувшему желанию, она потянулась к нему и поцеловала. Сначала — еле касаясь губ, а потом еще раз, уже по-настоящему — проникая языком в его податливый рот. — Что вы делаете со мной? — простонал он, наконец разрывая поцелуй. — Я совершенно опустошен, но даже в таком состоянии я хочу вас: не телом, так разумом. — Было бы ложью, скажи я, что мне это не нравится, — удовлетворенно промурлыкала Рене, одну за другой высвобождая из корсета свои тяжелые груди и подставляя его настойчивым ласкам. — Ваше ненасытное влечение — превосходное качество для слуги. Конечно, до тех пор, пока оно направлено на благо его госпожи. — Даже не сомневайтесь, — тепло заверил он и тут же посерьезнел. — Правда, у меня есть встречная просьба. И если госпожа сочтет ее неуместной, я даже готов понести наказание. Когда Рене лишь вопросительно уставилась на него, он пояснил: — Могу ли я быть уверен, что мне тоже не придется ни с кем вас делить? Ловкие пальцы, перекатывающие ее возбужденные соски, отчаянно мешали сосредоточиться, и она не сразу поняла, о чем ее просят. Александр, видимо, расценил ее молчание по-своему, потому как поспешил добавить: — Послушайте, Рене… — его голос дрогнул, — я не питаю иллюзий по поводу будущего. Вы читали мое письмо. Но пока это продолжается между нами… Его руки замерли. Он резко втянул носом воздух и замолчал. В один миг на нее обрушилось понимание, а следом — пронзительная, душераздирающая печаль. Если он по-прежнему верил, что все между ними временно, доказывать обратное было бессмысленно. Впрочем — в одном Рене все-таки могла его убедить. — Знаете, какие слухи ходили обо мне в мое первое лето в Версале? — она чуть отодвинулась от него и устроилась на боку, подперев голову кулаком. — Хотя зачем я спрашиваю? Конечно, вы знаете. Похоже, ее вопрос его позабавил. — Говорили, — с лукавой улыбкой ответил он, приобнимая Рене за талию, — будто мадемуазель де Ноай так трудно угодить, что ей исключительно необходимы по крайней мере три любовника. Зачастую одновременно. — Да, это я и имела в виду, — она натянуто рассмеялась. — Слухи слухами, но, как вы могли заметить, с вами никто другой мне не нужен. «И дело не только в этом», — хотела прибавить Рене, но слова застряли где-то внутри — слишком важные, чтобы ими делиться. Вместо этого она сказала: — Так что пока это продолжается между нами, я останусь вам верна. Теплая ладонь у нее на талии слегка напряглась и тут же расслабилась. — Я очень рад это слышать, моя госпожа, — выдохнул он и, приподнимаясь на одном локте, неожиданно целомудренно поцеловал ее в лоб.