1.6 Фозия Рашид

      Из-за гулкого звона в ушах Суна подумала, что ей просто почудилось. Сердце отбивало такой отчаянный ритм, что когда она потянулась к Кайе снова, поддевая пальчиком пуговицы на его рубашке и пытаясь поспеть за бешеным темпом его поцелуев, даже не сразу услышала его опять.       Этот стук. Теперь куда более озлобленный, чем в первый раз. Тук-тук-тук, и ручка снова настырно дёргается. И вот уже двери скоро впору вылетать из петель.       Суна отпрянула от него с глазами такими круглыми, а волосами такими растрёпанными, что Кайя, затаив сбившееся дыхание, даже не сразу нашёлся с ответом.       — Что делать?! — прошипела мегера, даже не коря себя за позорную дрожь в голосе. Тук-тук-тук. Прямо по оголенным коленкам.       — Иди в ванную, — с неприкрытым раздражением в голосе наконец выдохнул Кайя, бездумно тратя драгоценные секунды на нелепые попытки застегнуть свою рубашку.       — Ты нормальный? — булькнула Суна, таращась на него во все глаза. Но всё внимание этого барана так и осталось сосредоточенным на своём занятии. — Может ещё масочку тебе охладим?       — Нормальный, Суна, нормальный, — расправившись с пуговицами, ответил он уже строже. И уверенно поплёл её за плечи в сторону двери. — Был бы ненормальный — оставил бы дверь открытой. Зайди в ванную, запрись и постарайся не издавать звуков, поняла?       Суна насупилась, развернулась к нему, упрямо стаскивая горячие ручищи со своих плеч, и хотела было что-то возразить, но когда стук в дверь раздался снова, такой страшный, громкий и настойчивый, — претензии улетучились как-то сами собой. Она последний раз взглянула на преспокойно кивнувшего ей Кайю, к своему стыду заприметив на его голове полнейший бардак вместо причёски, и заперла дверь в ванную как раз тогда, когда он отпер входную.       «Вот умница, Суна! И послушная такая — загляденье, не девчонка. Ого, а сколько у него здесь баночек, и полотенчики-то тоже персиковые…».       — Кайя? — наконец из-за двери донёсся тихий женский голос, и Суна, шумно выдохнув, нахмурилась, пытаясь его распознать.       — Можно подумать, здесь мог быть кто-то другой. Что-то случилось? Пройдёшь?       — Всё плохое, что могло сегодня случиться, уже случилось. Но я здесь по другому вопросу.       Асуман. О, Аллах, её милая, безобидная Асуман! По телу разлилось такое приятное тепло, что Суна, не выдержав, прикрыла глаза и медленно осела на холодный кафель.       Каблучки застучали по наполированному паркету куда-то мимо её баррикады, и ловко развернулись на середине комнаты. Вошла.       А её Кайя всё так и стоял, заботливо подпирал вход в её тёмное царство кремиков и лосьонов (Аллах, да сколько их у него?) и входную дверь упрямо не закрывал. Додумался.       — Так, может спросишь уже? — Суна могла слышать эту откровенную фальшь в его голосе. — Ты не подумай, я не против гостей, просто час ведь уже поздний. Мало ли, что люди подумают?       — Так странно, знаешь. Ты совсем не выглядишь как человек, которого волнует, что мы о тебе подумаем, — произнесла Асуман тоном таким горделивым и двусмысленным, что Суна сдуру чуть не потянулась к ручке, лишь бы только увидеть выражение её лица. Да что там происходит?.. — Ты не обижайся, я не имела ввиду ничего плохого.       Так, остановка. Её Асуман, нежный весенний цветок, вообще-то, такими сучьими репликами никогда не оперировала. И засосало снова, и снова уверенно под ложечкой.       Сначала не так уж и заметно, а потом, как обухом по голове, когда после недолгого молчания дверка вдруг взяла… и захлопнулась. Тихонько, почти неслышно, он запер их троих в этой комнате.       — Я и не думал, Асуман, — прохрипел он, зашагав в её сторону. Суна снова напряглась, пытаясь уловить каждое норовящее ускользнуть от неё слово. — Да только вот не совсем понимаю, что ты сейчас пытаешься сказать?       — Я искала Суну, — громче, словно желая, чтобы услышала не только пресловутая Суна, а и весь чёртов особняк разом, ответила Асуман. — И не я одна. Подумала, может ты знаешь, где она?       — Откуда же мне знать? Да и что ей делать здесь, в такой-то час? — тут же ответил Кайя. Ответил даже как-то чересчур спешно. Так вот, как он врёт. — Может, она ушла к Сейран? Это на неё похоже, мы ведь все переживаем за неё сейчас.       «Аллах, этот мужчина даже за закрытыми дверьми умудряется меня позорить…».       — Да, я тоже так подумала, — буркнула Асуман и, прокашлявшись, снова добавила громче: — И её тетя тоже. Хаттуч-ханым разволновалась и пришла ко мне, потому что Суна в свою комнату так и не вернулась.       От упоминаний о тётке Суна непроизвольно дёрнулась. Да так сильно дёрнулась, что в темноте его ванной раздался нехарактерный металлический звучок. А потом, без особых предупреждений, на и без того пугливую дуру упала другая, бархатно-мягенькая, но всё-таки дура.       Полотенце. Она сорвала с крючка драное персиковое полотенце. Успев нелепо пискнуть, Суна прижала вспотевшие ладони ко рту. А нелепый Кайя вдруг зашёлся в крайне истеричном кашле.       — Асуман, ей ведь не десять лет, — выдавил он из себя наконец. — Поищи на улице, может воздухом подышать захотела. Я-то здесь причём?       — Мне показалось, что я слышала её голос, когда подошла к твоей двери, — Асуман, словно змея перед нападением, да простит Суну Всевышний за такие сравнения, слонялась по комнате туда-сюда. И теперь сердцебиение беглянки измерялось разве что её «цоками». — Ещё и Айшен тут…       — Айшен что?       — Да вилась вокруг твоей комнаты, словно выжидала чего-то. То подоконники тёрла, то зеркала, а потом и вовсе — кактус решила пересадить, — Асуман тихо рассмеялась, но смешно определённо было только ей одной. Ну и настырная же, тупая девчонка! Прямо землеройка какая-то, а не служанка… — Но, видимо, мне просто показалось. Прости, что побеспокоила.       Шаги раздались снова, и Суна почти успела выдохнуть, когда Асуман вдруг остановилась:       — А что это у тебя здесь?..       «О Аллах, да сколько можно?! Серёжка, колготка, достоинство — что ещё я могла там потерять?!».       — Это по работе, Асуман. Там мои наброски, а я человек крайне стеснительный, — послышалось какое-то шуршание, а потом гулкий звук удара тяжеленной папки о стол. — Поэтому с твоего позволения…       — Это сводки о финансах, да? Тут наш товарный знак. Фуат раньше часто брал меня с собой в офис, синие папки там редкость, я точно знаю, — медленно разъясняла Асуман, как будто самой себе, а не ему. — Доступ к ним был только у него и у господина Орхана, как и ключ к сейфу. Но, видимо, политика уже изменилась, да?       — Асуман, ты идеализируешь порядок, который творится в мастерской. Там люди иногда не только цвета путают, но и щипцы от ножничек отличить не могут, — преспокойно отвечал ей Кайя, словно разъяснял что-то докучливому ребёнку. — Это просто папка. А в ней — просто наброски.       — Да, ты прав, конечно.       Шаги послышались снова, и чем ближе они становились, тем свободнее Суне дышалось. Она ещё никогда так сильно не желала, чтобы её дорогая Асуман просто куда-нибудь вдруг испарилась, исчезла уже наконец.       — Прости, что не смог помочь. Но… — любезный Кайя вдруг замялся, а затем послышался долгожданный щелчок открывающейся двери. — Я помню, мы все были на кухне, а потом Суна куда-то унеслась. Ты же её знаешь, иногда за девочкой не угнаться.       — Да, Суна бывает вспыльчива, но это скорее участившаяся редкость. Однако в Мармарисе у тебя получилось её догнать, — отчётливо, к большому сожалению оцепеневшей Суны, произнесла Асуман, и с поразительной нежностью продолжила: — Я пойду и поищу её на улице. Спасибо тебе, Кайя. И спокойной ночи.       В ушах снова звенело, но теперь этот звон казался куда более удручающим, чем тот сладостный, властвующий над ней всего пару минут тому назад.       Интересно, сколько страха способен испытать человек? Есть ли лимит у чувства тревоги, есть ли конечная точка, предел? Или это лишь бесконечный цикл — показатель снова начнёт зашкаливать, а потом невинно повернёт назад к нулю. Медленно, но верно набирая обороты снова.       Дверь за Асуман давно закрылась, но Кайя, до этого застывший в смиренном ожидании, наконец не выдержал и заговорил первым:       — Штирлиц никогда не был так близок к провалу… — усмехнулся он, и, когда ответа вновь не послышалось, начал тихонько настукивать в дверь какую-то незамысловатую мелодию. — Выходи давай, Суна. Всё уже закончилось.       Молчание продолжалось ещё с минуту, а затем на другом конце наконец послышалось скомканное шуршание.       — Это кошмар, — выдохнула девушка, обессилено падая в его объятия чуть не с секунду после того, как дверь в ванную наконец застенчиво приоткрылась.       — Это ничего, — пролепетал он ей в волосы, и шумно выдохнул, оставляя крошечный поцелуй на макушке. Помолчал с минуту, а потом заверил снова: — Это ничего, и я уже всё придумал.       Ему пришлось повторить несколько раз, потому что Суна совсем не слушала. Он поглаживал её по спине, по волосам, пока она прятала бегающие глазки в ткани его рубашки, и мерно что-то наговаривал. Будто готовился к этому всю жизнь, он разложил ей по полочкам и что сказать тёте, и что сказать Асуман, если завтра та что-то спросит.       И Суна, честно, пыталась слушать. Но в голове хозяйничал от чего-то до ужаса ледяной Мармарис.

***

Три дня спустя.

      Особняк становился не так уж и плох, стоило ему только опустеть. Сентябрьский ветер копошился в недавно аккуратных локонах, а на губах сама по себе рисовалась глупая улыбка. Суна наблюдала за рассекающими гладь Босфора корабликами, думая о том, что на одном из них сейчас наверняка весело смеётся над своим идиотом-мужем её сестрёнка.       Суна, конечно, не удивилась, когда узнала, что они с Феритом помирились. Сначала Сейран была совсем безутешна, оглушая криками и рыданиями не только подрагивающие под их спальней три этажа, но и весь Ускюдар разом. Ну а потом, когда из глаз выходить было уже откровенно нечему, — злость и обида полились через рот. Сейран кляла и Ферита, и Султан, и даже всех её детей словами такими задорными и витиеватыми, что Суне иногда приходилось затыкать ей рот силой.       «Не хватало нам ещё кары Всевышнего, сестрёнка», — проговаривала она про себя, а потом снова и снова сетовала Асуман на головную боль и ненадолго сбегала от них то на кухню, то на задний двор, в обновлённые до новой модели «тайные кусты». А то и, бывало, прямо в соседнюю дверь. Полечить мигрень новым, совсем только недавно выверенным способом.       Асуман, несмотря на отчаянные попытки Суны этого избежать, была к ней ближе, чем когда-либо. Они вместе успокаивали Сейран. Вместе заваривали ей эту мерзкую ромашку. Обедали вдвоём, однажды даже ужинали, чай пили и воздухом дышать ходили, похоже, тоже одним на двоих.       Асуман достала из закромов памяти тысячу до невозможного длиннющих историй, каждую из которых Суне было ну-просто-жизненно-необходимо выслушать. Она обсуждала с ней свои любимые фильмы и книги. А минувшей ночью даже пыталась подбить на вино.       В этом затянувшемся девичнике Суна уже и забыла, каким прекрасным может быть солнечное утро рядового понедельника. Когда никто тебя не трогает, не пытается завести с тобой разговор и даже не…       Суна блаженно прикрыла глаза как раз в тот момент, когда чьи-то крепкие руки нагло вторглись в её личное пространство. Игриво ущипнули за плечи и тут же обвили талию со спины. Она даже не успела испугаться, когда почти родные губы оставили прицеленный, колючий поцелуй на зардевшейся щеке.       — Опять ты с ума сходишь! — воскликнула Суна, старательно пытаясь скрыть предательски расцветающую на губах улыбку за фасадом «раздражённой аблы», и нехотя выпуталась из медвежьих объятий. — Напугал меня.       — А вчера, если помнишь, тебя всё устраивало… — замурчал ей на ухо Кайя, и сдавленно ойкнул, когда острый локоток ожидаемо и, нужно сказать, довольно заслуженно нацелился ему в ребро.       — Кайя! — воскликнула девушка, тут же прижав свою ладонь к его губам. — Ты такой позорник!       — Суна, дома никого нет! — пробурчал он, наконец выторговав свободу слова. — Мы в конце географии. Ну вот о чём ты опять переживаешь?       — Никого, кроме прислуги, если ты забыл. А прислуга в этом твоём доме крайне изобретательна и озабочена!       «Озабочена», — протянул Кайя за ней и ухмыльнулся, без тени стеснения возвращая свои ладони ей на талию. А Суна только нахмурилась, совсем позабыв начать сопротивляться. Потянулась к его полу-застёгнутому бесстыдству на месте рубашки, и ухмыльнулась.       — Ты, кстати, тоже должен был уехать, разве нет? — хмыкнула она, пытаясь привести его видок в «норму». — Всё, проклятие Ферита тебя настигло? Ты-таки наработался?       — Я переработался, Суна. Знаешь такое понятие? Ужасно переработался и мне нужен отдых… — наигранно протянул Кайя, наконец перехватывая её юркие пальцы. — И оставь уже в покое мою рубашку! Я, может, для тебя старался?       — Да ты фто?       — Да я фто!       Суна снова звонко рассмеялась, наконец позволив себе расслабиться в его руках, и обратила к нему свой сверкающий, шальной взгляд.       — Один я отдыхать совсем не люблю, знаешь? — продолжил Кайя, посмеиваясь. — А дома — какое совпадение! — осталась только моя нежная и, я смею надеяться, что неспособная отказать мне Суна.       — Ах, неспособная отказать! — воскликнула девушка, тут же легонько отталкивая его, смеющегося, от себя. — Давно ли эта твоя Суна расписалась в каком-то договоре? Она вот такого совсем не помнит, просто чтобы ты знал.       — Да вроде бы, всего три дня прошло. Надеюсь она не пойдёт по канонам турецких сериалов, и не схлопочет себе арку с амнезией, — хмыкнул Кайя, поглаживая её большими пальцами по щекам. — Ну же, Суна. Не отказывай…       Дышать одним воздухом с Асуман, оказалось, было куда проще. Ведь когда Кайя наклонился к ней снова и почти невесомо прикоснулся своими губами к её — неспособная на отказ Суна снова ему не отказала. Сдалась ему без боя, бесчисленный за последние три дня раз. Проиграла, тут же цепляясь за широкие плечи и приподнимаясь на носочки, оставляя на его горячей шее след от своих извечно ледяных ладоней.       Сказать, что всё произошло само собой, ей, наверное, не позволила бы совесть.       Она впервые за долгое время вернула пароль на свой телефон. Переименовала Кайю в «тех. поддержку» и не выпускала мобильный из рук ни днём, ни ночью. Прибегала по первому его зову, улыбаясь каждому приходящему сообщению, точно последняя дура. Да и сама жила от встречи до встречи, в бесконечных попытках выкроить пусть даже несколько жалких минут, чтобы увидеться с ним перед сном.       Они даже посмотрели фильм. Одну из тех глупых комедий, что Асуман ей советовала. Она, правда, ни одной шутки так и не услышала, но опыт был увлекательный. А когда перед сном тётя спросила у Суны, от чего та ходит красная, как базарный помидор — она лишь спешно скрылась в ванной. Не расскажешь ведь ей, что её коллега совсем стыд потерял.       Никому не расскажешь. Знал только её единственный свитер под горло, бесполезный консилер и мутное отражение в зеркале.       Несмотря на то, насколько сумасшедшими и рискованными были их тайные встречи — страх совсем не облегчал ей задачу. Суне постоянно было мало. Мало его запаха, голоса, улыбки, прикосновений мало. И времени…       Времени было катастрофически мало. И Суна это понимала, конечно. Она знала, что долго это продолжаться не сможет. Но, видимо и правда, на отказ была совсем не способна.       — Давай, Суна, hadi, — снова пролепетал Кайя, наконец от неё оторвавшись. — Поедем в город.       — Не глупи, нельзя. Какой ещё город? — отмахнулась она, смерив его крайне суровым взглядом. — А если папа…       — Папа уехал. Мама и тётя тоже уехали. Сейра-ан с Феритом уехали, Суна… — протянул Кайя, укоризненно поглядывая на неё исподлобья. — Даже твоя приставучая Асуман про свой спортзал вспомнила! Почему мы отстаём?       — Потому что мы адекватные, взрослые люди, осознающие возможные последст…       — Да, милая, всё так. Ты права, конечно, — Кайя согласно закивал, беззаботно попятившись к особняку. — В таком случае, я пойду первым, возьму машину и буду ждать тебя на углу. Возьми сумку и выходи. Tamam?       — Какой тебе ещё tamam, дурень?! А если…       — А-а! — ни стыда, ни совести в этом мужчине не осталось. — Охраннику скажешь, что вышла в магазин. В аптеку ушла, скажешь. Да и кто он вообще такой, чтобы тебя останавливать? Ты же у нас, вроде как, госпожа…       — Ну а если…       — А если встретишь Абидина, то улыбнись ему пошире, от меня, — ударить его захотелось прямо-таки невыносимо, да только беззаботно хохочущий Кайя уже успел от неё отбежать. — Только хорошенько улыбнись, покрасуйся. Чтобы он точно всё понял. Теперь-то tamam?       — Ты такой…       — Какой-какой?       — Тако-ой…       — Ну, давай говори! Како-ой?       — Такой, какой уж есть, — выдохнула она, наконец капитулируя. — Неугомонный.       Кайя еле слышно рассмеялся, обогнул танкетку и задорно присвистнул.       — Я тебя жду, — бросил он ей перед уходом, а потом, даже не пытаясь попасть хоть в одну несчастную ноту, громко запел: — Gecelerim dert, su perisi, gel. Başımda bela, sen yanımda kal…       Суна держалась стойко, стояла как струнка ещё секунд с десять после его ухода, а потом, не выдержав, расхохоталась. Повернулась назад к проливу, прикрыла глаза, и вздохнула так сладко и спокойно, будто это не она, а какая-то совсем другая беззаботная дурочка собиралась сейчас взять и сбежать из дому.       Солнце грело и без того опалённые щеки. А жизнь упрямо налаживалась.

***

      — Когда ты позвал меня в город, я не думала, что ты имел ввиду базар.       — Это старый город, Суна. И поверь — здесь гораздо интереснее, чем в новом.       Она не стала спорить, потому что он снова был прав. Султанахмет был огромен, но Кайя ориентировался в нём так поразительно ловко, будто свой драгоценный Лондон видел разве что на пиксельных картинках.       И базар этот был совсем не из тех «антеповских» рынков, где она привыкла рьяно и доблестно торговаться с мужичками за фисташки. Он был покрыт золотыми фресками. Простирался, казалось, на несколько километров вперёд. Ни конца ни края этому оазису звуков и запахов не было. Здесь пели песни, громко зазывали в ароматные лавки, пили горячий, дешёвый кофе. Заливисто смеялись, местами бесстыдно ругались. И улыбались.       Суне приходилось откровенно ластиться к довольно вышагивающему рядом Кайе, лишь бы ненароком не затеряться в бесконечной толпе прохожих. Сначала было непривычно. А спустя пару минут, когда хватка заметно ослабилась, а мелодии заиграли такие тёплые и знакомые — стало весело. Легко даже.       В лавках было тише. Когда он завёл её в крошечный, с пола до потолка усеянный сверкающими камнями магазин, от удивления она несдержанно ахнула. Изумруды, аквамарины, рубины — неогранённые драгоценности с интересом поглядывали на неё из-за каждого угла. А запертые в стеклянном стеллажике самодельные украшения вызывали в ней не просто невыразимый трепет, а прямо-таки щенячий восторг.       — Мне нужна будет твоя помощь, — горячий шёпот у ушка отозвался мурашками по телу, и Суна, заметно смутившись, поплыла вокруг заваленных стендов. Здесь было темно, для такой выкладки даже неудобно, но она старалась рассмотреть каждую детальку лежащих перед ней самоделок.       Кайя подбирал материалы для своей работы — что-то, в чём Суна совсем уж не разбиралась, — и громко хохотал над чем-то с хозяином. Время от времени он улыбался, украдкой наблюдая за тем, как с каждой проведённой здесь минутой её глаза загораются даже ярче сверкающих поблизости самоцветов. Он ведь думал, она не замечает. Но налитые кровью щёки говорили совсем об обратном.       А спустя непозволительное количество времени, когда она набила маленькие пакетики рассыпным золотом, а он успел знатно настоиграть ей своим избитым «Суна, ради Аллаха, это называется хаббе, а не бусинки», они наконец соблазнились ароматом терпкого кофе.       — Знаешь, я и не думала, что ты любитель подобных мест, — с довольной улыбкой вдруг призналась Суна, застенчиво озираясь по сторонам. Они присели в маленькую, тихую кофейню. Люди всё ещё сновали по рынку туда-сюда, но долгожданная передышка от шума дала им повод расслабиться.       — Это почему же? — с притворной обидой в голосе спросил Кайя. — Снова будешь лукизмом заниматься?       — Чем-чем, прости, я буду заниматься?       — Суна, — выдохнул он, безуспешно пытаясь сдержать смех. — Свои клубы я уже отгулял, если ты об этом. Не суди книжку по обложке, это дурной тон.       — Я просто принимаю во внимание твой бэкграунд, знаешь ли, — тут же парировала девушка, горделиво вздёрнув подбородок. — А что такое? Я вообще-то знаю этот твой английский! И французский тоже знаю. И на пианино играть умею.       — Моя крайне образованная, но крайне консервативная госпожа балуется иностранщиной — вот, что меня удивляет, — пояснил Кайя, наблюдая за ней с еле заметной усмешкой. — Я просто очень люблю этот район. Он самобытный, шумный, как видишь. Живёт своей жизнью. И я хотел, чтобы ты увидела его своими глазами, — тоненькая девочка-подросток наконец притащила им завидные по размерам тазики с кофе, и Кайя учтиво ей улыбнулся. — Большое спасибо.       Суна с улыбкой наблюдала за тем, как он размешивает сахар в чашке, хоть и считала, что класть его в кофе — это отвратительное по своей тяжести преступление, и вдруг поняла, что лучшего момента расспросить его о прошлом ей попросту не выкрасть.       — Так, получается, ты часто бывал в Стамбуле? — она пыталась звучать как можно более обыденно, не наседать. — Но никогда не навещал семью? Неужели тебе не хотелось хотя бы посмотреть, как живут эти Корханы, чем занимаются?..       — Хотелось, конечно. Но и я ведь не в погребе жил, Суна, — отозвался мужчина, глянув на неё с немым вопросом. — Наблюдал. Иногда даже пристальнее, чем следовало. Так что их особняк для меня не удивление.       — Мама рассказывала тебе? — предположила Суна, на что он тут же отрицательно закачал головой.       — От неё я слышал лишь имена. Когда был маленьким, рисовал дедушке открытки на каждый праздник, — вспоминал он, продолжая помешивать давно растворившийся в кружке сахар. — Мама включала турецкие новости, и если вдруг мелькало что-то о Корханах, новых коллекциях их украшений, о Халисе… Я радовался, прямо как последний идиот. Разглядывал фотографии, письма писал, а потом, наверное, дорос до того возраста, когда мама решила, что розовые стёкла пришла пора выбить. Внутрь, — он осторожно отпил горячий напиток, а потом вдруг слегка комично поморщился: — Она у меня не особо нежная.       Значит, вот так всё просто. Корханы мелькали в его жизнью даже не подписью в чеке, а просто мыльной картинкой на экране телевизора.       — Не понимаю, как так можно? — спросила Суна, обращаясь скорее к самой себе, чем к Кайе. — Халис-ага делает вид, что никогда не бросал вас, не отказывался. Ведёт себя так, словно вы всю жизнь жили под его крылом. Но с другой стороны — и вы сами, вы ведь ему и…       — Подыгрываем? Да, думаю лучше слова не подобрать, — перебил её Кайя, на что та смущённо потупила взгляд. — Не стесняйся, ты не одна такого мнения. Я был против возвращения в Стамбул, но мама… Я не могу ей отказать, Суна. По разным причинам. Но пока мама хочет оставаться в этом доме — я буду рядом с ней.       Вдруг, внутри что-то очень неприятно кольнуло. Это горькое, томительное нечто выдавило нелепый смешок прямо из лёгких, а потом очень болезненно засаднило в горле. Кайя, не задумываясь, продолжал пить свой кофе. А Суне впервые за долгое время, проведённое рядом с ним, пришлось подбирать слова:       — Т-так… так что же, когда она захочет вернуться в Лондон — вы просто возьмете и уедете? — пролепетала девушка совсем тихонько. — Одним днём исчезнете, так же внезапно, как и появились?       Кайя даже не смотрел на неё, а на лице у него не отразилось ни капли сомнения, или хотя бы беспокойства. Он казался ей таким до ужаса расслабленным, словно это она, а никак не он только что посеял это мерзкое зерно у неё под языком.       — Если честно — я думал, что так и будет. Какое-то время даже надеялся, что этот момент поскорее наступит, — ответил он ей наконец, бездумно пожав плечами. Но, когда всё же бросил на неё беглый взгляд — то тут же изменился в лице. Сжал её лежащую на столе, похолодевшую ладонь в своей, и обнадеживающе улыбнулся. — До того дня, пока у меня не появилась причина здесь остаться, конечно.       Кайя, в привычном ей жесте, поднёс её ладонь к своим губам и оставил на коже тёплый поцелуй. Он часто делал так в последние три дня.       Эта мысль промелькнула в её голове всего на секунду, но её оказалось достаточно. Абсурдная идея, та параллельная реальность, в которой она может остаться в этом ледяном мире без его прикосновений, неожиданно отозвалась лёгкой тошнотой.       Что, если проснувшись однажды утром, она не увидит его за завтраком? Что, если номер техподдержки придётся удалить из контактов, а пропахшую его одеколоном, ужасно растянутую пижамную кофту закинуть в самый дальний ящик комода? Что вы прикажете ей делать тогда?..       Желание заплакать вдруг стало слишком уж соблазнительным, но она ведь не какая-то там половая тряпочка, или безумная Джульетта? Она поплачет, но попозже. В комнате, может даже в душе, как привыкла. Если он сейчас же не скажет ей что-нибудь крайне убедительное — такое, чтобы она тут же забыла об этих его лондонских глупостях, — то без потопа не обойдется, это уж точно.       Потому что сколько бы она ни пыталась этого предотвратить, сколько бы ни пыталась противиться — непоправимое всё равно уже случилось. Она начала ему доверять. Верила каждому слову, словно произносила его сама, и даже не хотела ставить его под сомнение. Иногда даже казалось, что и сама начала мыслить его шаблонами. Может, скоро и кольца на костлявые пальчики нацепит? Кудри начнет завивать?..       — Испортила тебе планы, да? Мог бы сейчас сидеть в клубе со всякими там своими… девицами, — «шутливо» протянула Суна, надув губы, а он тут же громко, несдержанно рассмеялся. — А приходится запирать двери на два замка, смотреть фильмы на минимальной громкости и разбираться с моими тараканами. Жалко ведь.       — А я, знаешь, не люблю незваных гостей. И громкие звуки просто ненавижу, и тараканы твои совсем уж крошечные. Это скорее муравьишки, — не задумываясь вторил ей Кайя, играясь с её ладонью. — Трудности меня не пугают, Суна. Я в них родился, я в них рос и я в них живу. Что бы ни случилось, мы это переживём.        Последняя фраза, казалось, моментально вывела его из реальности, утащила далеко в свои мысли. Он поник, опустил взгляд на потёртый серебряный перстенёк на большом пальце, а потом и вовсе начал бездумно покручивать его туда-сюда.       — Это фамильный? — выпалила наблюдающая за ним Суна, даже не задумавшись.       — Прости?       — Перстень, — пояснила она, кивнув на огромное колечко с чёрным камнем. — Ты его никогда не снимаешь. С первой нашей встречи и по сей день — он всегда на тебе.       — Да, фамильный… — глухо отозвался он, поджав губы. Помолчал ещё с несколько секунд, и наконец отрезал: — Отцовский.       Суна не решалась поинтересоваться, а он молчал. Может, не так уж они были и близки, как она думала? Может, он измерял близость совсем не поцелуями, не маленькими розовыми отметинами на теле? Это ведь её «муравьишки», не его. Он не был обязан ей доверять.       — Я знаю, что ты спросишь, — вдруг произнёс он, тяжело вздохнув. — Просто…       — Он сделал что-то плохое? — а эта машина уже летела, не обращая внимание ни на знаки, ни на светофоры. Сама сдержанность, Суна Шанлы. Сама кротость.       — А как думаешь, хороших людей сажают в тюрьму?       А, да нет, вот и первая авария. Суне, наверное, не стоило делать такой большой глоток. Закашляться в такой-то момент было уже перебором.       — Не пугайся, он никого не убивал и ничего, вроде как, не воровал, если ты об этом. И мы очень разные, Суна, — он сказал об этом так строго и уверенно, будто пытался убедить её в том, в чём она и без его помощи ни капли не сомневалась. Его глаза заметно потускнели, а взгляд пристыжено опустился. — Может быть раньше и были похожи. Но теперь нет.       — Я итак знаю, что ты хороший человек, Кайя. Тебе не нужно доказывать мне это, — ответила Суна, прикусив обожжённую губу. На секунду ей стало даже стыдно за то, что она начала этот разговор. Но ведь он обещал. Секретов не будет. — Расскажешь?       Он тушевался, как ей показалось, целую вечность. Может, столько времени и прошло? А потом глубоко вдохнул, несколько раз безуспешно порывался заговорить, но всё же решился:       — Мой отец был зависимым, Суна, — отчеканил он, не отрывая от неё взгляда. Отчаянно пытаясь понять нечитаемую реакцию. — Если выпивал, то бывало пропадал на неделю. Потом возвращался с конструктором, или с пазлами, или с конфетами… И я был так рад, знаешь? Вешался ему на шею, рассказывал ему истории из школы, будто ему было это интересно, — пальцы снова вернулись к перстню, и ей даже показалось, что Кайя вот-вот его снимет. Но он не стал. — Когда тебе восемь, ты ещё не понимаешь, почему мама в это время плачет на кухне, вместо того, чтобы радоваться вместе с тобой новым игрушкам. Злишься, что она не ужинает вместе с тобой и папой. Не понимаешь, почему приходит спать к тебе в комнату по ночам.       Суна поймала себя на мысли, что ей отчаянно хотелось его понять. Даже хотелось перебить и сказать, что она когда-то чувствовала тоже самое. Но это не было бы правдой.       — А потом предвкушение сменяется страхом. И ты уже не ждёшь ни конструктор, ни пазлы — ты просто живёшь. Живёшь в бесконечном ожидании нового скандала. Наступает день, и вот ты уже плачешь с мамой на кухне. Подпираешь входную дверь стулом, пока он, пьяный в стельку, в неё долбит, и стараешься не подавать виду. Не показывать, что и сам начинаешь его бояться, — на мгновение он замолчал, невесело улыбнулся какой-то навязчивой мысли и зажмурился, словно пытаясь её отогнать. — Отец был буйным. Не сказать, чтобы совсем без белого пятна, но люди все по природе своей серые. Меня он не трогал, а вот маму — да.       Суна прикрыла глаза, чувствуя, как внутренности болезненно скручивает. Она переживала. И за него, и за его маму, и за себя, наверное, тоже. Такова уж людская природа.       — Один раз… — снова начал Кайя, а потом вдруг взял и рассмеялся. Рассмеялся так неожиданно и для Суны, и для самого себя, что в глазах вдруг заблестела прозрачная пелена. — Один раз, представляешь, повалил такой огромный шкаф в прихожей, прямо одной рукой. Он был с зеркалами, красивый. Но они, конечно, все разбились. Он тогда снова куда-то съебался, всем на радость. А мама одна поднимала эту махину… Я так и не понял, как. Пришёл домой со школы, а шкаф стоит. Протёртый весь, а от зеркал и воспоминания нет.       — И что было потом? — еле слышно спросила Суна, даже не зная, готова ли к ответу. Но всё закончилось так же быстро, как началось.       — Больше она его не впускала, — отчеканил он, выдохнув так свободно, словно только что пережил всё это снова. Вернулся в реальность, улыбнулся совсем размазанной девушке напротив и сказал: — В тот день она спасла нас обоих.       Суна чувствовала, что в этой истории есть что-то куда более глубокое, куда более зловещее, чем то, чем он позволил себе с ней поделиться. Она, может, и порывалась спросить, но вовремя одёрнула себя и смолчала. Наконец нашла в себе задатки совести и не стала копошиться в открытом переломе. Не сейчас. Не тогда, когда он не был готов рассказать ей всё сам.       Кайя ведь обещал быть с ней честным. И, вопреки всему, своё слово держал.       — Мне жаль, Кайя, — прошептала она еле слышно, но он, как и всегда, услышал. Слегка улыбнулся ей, но от следующей её фразы буквально застыл на месте: — Но я тобой горжусь. Честно.       Он и правда замер. Несколько раз сдавленно усмехнулся, нахмурился и наконец спросил:       — Чем же здесь гордиться?..       — Ты сделал свой выбор. И стал лучшим человеком, — прохрипела Суна, спешно смахивая скатывающуюся по щеке слезинку. — Я ведь знаю, что ты совсем не такой. И никогда таким не станешь, хорошо? Ты даже не думай об этом.       Он, не отрываясь, смотрел ей прямо в глаза, да так долго, что Суне самой захотелось от него отвернуться. Кайя, чаще всего, наблюдал за ней с трогательной нежностью или лёгкой усмешкой. Но так, как он смотрел на неё сейчас — он не смотрел на неё никогда. Разглядывал её лицо, словно она только что спасла его кошку от смерти, или вытащила ребёнка из горящего дома.       Смотрел с таким непонятным ей трепетом, что Суна, теряясь в догадках, могла бы и с ума сойти. И сошла бы, наверное, если бы он вдруг не рассмеялся:       — Так что, сама возьмешь мне билет до Лондона или ещё помучаешься?       И она не сдержалась. Рассмеялась вместе с ним. На душе тут же стало так легко и спокойно, а вокруг так громко, что она поняла — чары рассеялись.       — Пожалуй, я помучаюсь! — воскликнула она, и наконец потянулась к своему давно уже остывшему кофе. — Что бы там ни было — сейчас я счастлива. И я не хочу ничем портить этот момент. Если бы только я могла его как-то защитить и…       — Суна! — тут же позвал он, одарив её взглядом «раздражённого кардеша». — Это не последний раз, когда мы вместе пьем кофе! Отпусти уже эту тревогу. Я с тобой. И заметь — ты сама отказалась отправить меня назад к королеве.       Что ж, она надеялась. Так надеялась, что ей даже пришлось постучать по ближайшей деревянной рамочке на стене. Пусть Аллах их услышит. Пусть он защитит их обоих.       Оказывается, за доверием есть ещё одна, даже более жуткая ступенька. Суна мялась на одном месте, переступала с ноги на ногу, но понимала — подъем неизбежен. Высота безрассудна. Но соблазнительна.       Суна влюблялась. Страшась признаться себе в этом, она выжидала. Но судьба настойчиво подначивала её шагнуть.

***

      В какой-то момент, Суна поймала себя на мысли, что смеётся совсем уж бесстыдно.       Они вышли на улицу, и где-то между ларьком с симитами и палаткой с палантинами, Кайя нацепил на неё совершенно не подходящие по размеру, чернющие солнечные очки. Модель не задумываясь устроила дефиле, и только потом поняла, что над ней похихикивает не только Кайя, но и приятные на вид бабули за стендом.       Наряжая друг друга то в длиннющие платки, то в пахнущие чужими духами шарфы, они продвигались всё глубже и глубже в сердце бесконечного рынка. Кайя едва ли успевал выдавить из себя хоть слово, как тут же заходился в бесшумном, истеричном смехе. Суна никогда не видела его настолько весёлым, и это, к стыду ли или к счастью, только подначивало её дурить сильнее. На радость улыбающимся им прохожим.       Кайя, украдкой и не очень, старался фотографировать её всякий раз, когда ему выдавалась такая возможность. Порывался купить ей то перчатки, то тоненькие бусы, то маленькие самодельные серёжки, но, как только он лез в карман, Суна тут же дёргала его за руку и вела дальше, мурлыкая ему на ухо что-то настолько игривое и легкомысленное, что он забывал и про кошелёк, и про то, как быстро восточное солнце сменяется тучами.       Когда они наконец добрались до пункта назначения, то прошли уже бесчисленное количество палаток и шатров. Книжная лавка встретила их запахом пыли и второсортной бумаги, но Суне было так хорошо, что она даже не обратила на это внимания.       — Когда я приезжал в Стамбул, всегда заходил сюда перед вылетом домой. Это как маленькая традиция, — пояснил ей Кайя тихим голосом. — Так что я надеюсь, что хотя бы здесь ты позволишь мне сделать тебе подарок.       Магазинчик походил на крошечный лабиринт. Заполненный до отказа, с полками такими высокими и ненадёжными на вид, что, казалось, ещё доля секунды и они с треском обвалятся под грузом бесчисленных историй, годами томящихся на них в ожидании своего читателя.       — Так какую литературу предпочитает госпожа? Здесь всё устроено немного не так, как в тех книжных, к которым ты привыкла. Книги не по жанрам, а так, как безумный Самед захочет, — он кивнул на сидящего за баррикадой из коробок мужчину в самом конце зала, что, с интересом прищурившись, пытался рассмотреть их издалека. — Кстати, нужно пойти с ним поздороваться.       И только тогда на Суну снизошло давящее осознание. Книги, словно маленькие злобные гномы, напирали на неё со всех сторон, а ладошки стремительно потели. И как ей сообщить такому довольному собой, радостному Кайе о том, что ни к каким таким книжным она не привыкла. Совсем ни к каким.       — Кайя, я… и не знаю, — буркнула она себе под нос, и, в попытках отвлечь его, кокетливо зашептала ему на ухо: — Может, сам выберешь для меня, м?       — Хотя бы намекни, и я постараюсь сделать всё возможное, — но и этот перфоманс Кайю не устроил. — Что из недавнего тебе понравилось? Хотя бы самую любимую назови, Суна. Ну сжалься.       «Аллах бы надо мной сжалился, да вот только он опять куда-то отвернулся!». Это фиаско. Суна очень хотела верить, что её щёки остались такими же бледными, какими она их ненавидела. Стыд-то какой…       — Я много лет ничего не читала, Кайя, — призналась она наконец и, когда его лицо омрачилось этой ужасной, задумчивой дымкой, затараторила: — Ты не подумай, я люблю читать… наверное. Просто это всегда были пыльные любовные романы с маминых полок, а к чему-то более, хм, достойному меня никогда и не тянуло. Нет, то есть не так! Не то, чтобы не тянуло, возможности не было и…       — Ни слова больше, — шепнул он и прижал палец к её губам. «Аллах, Суна, тут же как в библиотеке! Ты бы ещё песню запела, идиотка». — Я тебя понял, так даже интереснее. Я попробую подыскать что-нибудь для тебя.       Да, желательно дорожный путеводитель до ближайшей средней школы.       — Ты теперь думаешь, что я необразованная, да? — спросила Суна, не выдержав. — Нет, ты только так не думай! Я люблю читать, точно люблю, правда…       — Суна, да разве это страшно? Я тоже раньше читал любовные романы. Ну, если можно так сказать, — смешок хоть и был крайне подозрительным, но ей было совсем не до его шуток. — Знаешь, если покажу тебе, какими «рассказами» я бывало увлекался… Хотя нет. Нет, милая, этот сайт тебе пока точно будет недоступен.       Так и не поняв смысла его шутки, она сдавленно хихикнула, опасливо озираясь по сторонам.       — Присмотри себе что-нибудь, вдруг приглянётся. Я всё-таки дойду до Самеда, пока он там шею себе не свернул, и вернусь к тебе, ладно?       Суна еле заметно кивнула, и с позором поплелась в сторону дальних стеллажей. Нет, ну надо же было такое сморозить?..       Аллах, какая же она всё-таки глупая! Права была Сейран, точно права. Ей бы только окошки побольше и стены посветлее, вот и всё тут. И совсем неудивительно, что жизнь то постоянно расклеивалась, то совсем никак не клеилась. У дурочек всегда так — они в конце либо умирают, либо попадают в психушку, либо остаются совсем-совсем одни.       По крайней мере в тех идиотских бульварных романчиках так всегда и происходило. Неужели мама не могла любить Ницше, например? Ну, или там Достоевского хотя бы? Какие ещё заумные фамилии-то бывают?       Суна издала усталый, шумный вздох, когда её внимание вдруг привлекла яркая, алая обложка. Рисунок даже показался ей забавным. Парень в накрахмаленной, полу-расстёгнутой рубашке, и томно разглядывающая его девица.       — Унесённые ветром, — буркнула Суна себе под нос, и принялась читать аннотацию. Война, беззаботная юность… Нет, что-то не то. На обложке-то совсем про другое!       — Хороший выбор, — рядом с ней вдруг раздался тихий женский голос, и от неожиданности Суна даже вздрогнула. — Она здесь продаётся в двух частях, можете взять сразу обе. Я уверена, вам понравится.       Незнакомка смотрела на книгу в её руках с блаженной улыбкой. Правда, «блаженной» любительницей почитать по вечерам она Суне совсем не показалась. Высокий, идеально зализанный хвост. Багровые, как и её легенький плащ, губы и ногти. Подведённые каялом карие глаза и такие же тёмные, блестящие волосы.       — Когда впервые её читала, несколько ночей подряд не спала, не могла оторваться. Правда, так уж её зарекомендовали, что все считают это повестью о большой любви, — продолжила девушка, и, наконец подняв взгляд, приветливо улыбнулась и самой Суне. — Вы, наверное, тоже так думаете. Но вот мне кажется, что эта история об огромной её потере.       «Ах если бы, красивая женщина, я только была способна что-то там думать…».       — Спасибо, — промямлила Суна, прижимая книжку к груди. Положить её назад после такой-то рекламы было бы, наверное, сродни преступлению.       Девушка слегка улыбнулась ей, и всего на секунду Суне почудилось, что и она вот-вот над ней засмеётся. Но незнакомка лишь рассматривала. Так пристально, что Суне захотелось поправить свой потёртый временем розовый свитерок, или хотя бы причесать наверняка растрепавшиеся от ветра локоны. Вежливо ли вообще вот так, внаглую разглядывать незнакомого тебе человека?       Суна несколько раз опасливо озирнулась по сторонам, в надежде увидеть хотя бы кучерявую макушку, но стеллажи были настолько предательски высокими, что она могла слышать лишь его приглушенный, хриплый голос. Видимо, Кайя всё ещё болтался с этим своим Самедом.       — Вы не местная, да? — вдруг спросила девушка снова, да так буднично, словно где-то среди её монолога они успели подружиться.       — Простите?       — Вы не подумайте плохого, — хохотнула она, и чуть склонила голову вбок. — Просто обычно в такие места захаживают скорее старушки, или работники с рынка. А вы такая утончённая, что смотритесь здесь просто диковинно.       «Слова то какие подобрала — утончённая, диковинно! Сразу видно, много читает. Дура». За свои мысли моментально стало стыдно. Девушка была так мила и вежлива, а Суна так отвратительна в своей неприкрытой зависти, что захотелось извиниться даже за эти голоса в голове.       — Да, не местная, — ответила наконец Суна, нарисовав на губах подобие улыбки. — Я здесь с другом. Только он отошёл поговорить с владельцем. Они, вроде как, старые знакомые.       — Понимаю, — усмехнулась девушка. — Я тоже не частый гость здесь. Один мой близкий друг раньше очень любил это место. Вот и я, можно сказать, что подсела. Столько изданий не найдёшь в торговом центре. Это настоящая жемчужина.       Жемчужина, значит. Такое слово вообще применимо к ларьку на базаре? Суна вообще хоть раз в своей жизни произносила слово «жемчужина», чтоб оно было неладно?       Поддержать этот разговор она явно не могла. Но девушка была так обаятельна и приветлива, что и оставить её совсем без ответа было бы грубо. Суна даже поймала себя на мысли, что хотела бы с ней познакомиться. Она так редко встречала новых людей…       Последний раз, вот, поговорила с незнакомцем, например, а он взял и стал её техподдержкой. Вечно порывающейся то колготки с неё стянуть, то ещё… что-нибудь.       — Меня зовут Суна, — стараясь звучать как можно более вежливо, произнесла она, и протянула брюнетке руку. — А вас?       Несколько секунд девушка молчала. А потом, сверкнув белоснежными зубами, протянула свою изящную ладонь в ответ.       — Меня зовут Пырыл. Приятно познакомиться.       Она даже не успела одёрнуть руку, когда почувствовала как чьи-то пальцы резко потянули за край её кофты. Кайя возвышался позади неё с лицом настолько каменным, даже слегка озлобленным, что Суна тут же поддалась и прильнула к нему спиной.       — Пырыл, это…       — Кайя, — тут же выпалила девушка. — Кайя Сонмез. Как неожиданно.       Пазлики так удачно складывались, что Суна не успевала разглядеть картинку. Её Кайя разглядывал эту её Пырыл с таким нескрываемым отвращением, что на секунду ей даже стало за него стыдно. А потом, когда кровь наконец отлила от щёк и снова прилила к мозгу, она нахмурилась:       — Вы что, знакомы?       Но ответа не последовало. Ни через секунду, ни даже через три. Суна переводила взгляд с одного на другую, пытаясь разгадать несложную теорему, зарытую прямо на поверхности, когда Пырыл вдруг несдержанно засмеялась:       — Да, конечно знакомы, — радостно ответила она, но взгляда от её Кайи так и не отвела. Нет, ну это уже переходит все границы. — Мы учились вместе, так ведь, Кайя? Я так давно тебя не видела, сначала даже и не признала!       Суна даже слегка приоткрыла рот от удивления. Ну, теперь-то всё встало на свои места.       — Что ты здесь делаешь? — но когда Кайя наконец-то подал голос, Суна тут же подумала о том, что лучше бы он этого не делал.       «Да почему же ты такой ужасный грубиян!». В попытках воззвать к его разуму, Суна чуть сильнее сжала его предплечье, проводя короткими ноготками по ткани его рубашки. Как ни странно, но это подействовало отрезвляюще. На всех троих.       Пырыл следила за её движениями так пристально, что, наверное, могла буквально почувствовать их на своей коже.       — Прости. Я просто не ожидал увидеть тебя здесь, — улыбнулся Кайя, притянув Суну к себе ещё ближе. — Действительно, давно не виделись. Как ты, Пырыл?       — Отлично. Приятно видеть, что и у тебя всё хорошо, — ровным тоном ответила она, время от времени предпринимая попытку улыбнуться. — Я, наверное, сильно изменилась с нашей последней встречи. Столько времени ведь прошло. Ты так точно выглядишь иначе.       — Да нет, Пырыл, — усмехнулся Кайя, укрепив свою хватку на талии Суны. Та, если честно, даже немного не ожидала такого прилива нежности, но смолчала. — Ты ни капли не изменилась. Всё такая же.       Молчание становилось до нелепого неловким. Суна поджала губы, а потом вдруг вспомнила о книге в своих руках.       — А Пырыл помогла мне выбрать, — сказала она, и помахала толстой книжонкой у Кайи перед носом. Может, хоть так в себя придёт?..       — Правда? — ровным тоном произнёс он, так и не обратив на неё должного внимания. Он всё смотрел. Правда, уверенно не на книгу. — Как мило с её стороны.       — Да, а у тебя очень милая подруга, — выдохнула Пырыл и, словно вспомнив о чём-то очень важном, проверила время на своём телефоне. — Простите, но меня ждут снаружи. Я уже опаздываю на ужин. Но была очень рада повидаться, Кайя. И, конечно, была рада познакомиться с тобой, Суна.       Пырыл прошмыгнула мимо них к выходу из лавки, даже не дождавшись, пока Суна найдёт в себе задатки вежливости и скажет ей о том же. Но вдруг остановилась. Повернулась к ним и, потушевавшись всего пару секунд, обратилась к Суне:       — Нам нужно будет как-нибудь ещё увидеться, правда? Мне пора бежать, но я обязательно напишу Кайе и попрошу у него твой номер. Может, даже сходим на кофе, пока я ещё в Стамбуле?       — Конечно, буду рада, — кивнула ей Суна, радостно дёрнув оледеневшего Кайю за рукав. — Счастливо, Пырыл.       Пырыл, напоследок лучезарно ей улыбнувшись, спешно покинула магазин. А Суна, позволив себе проводить её удаляющуюся фигуру взглядом, вдруг хохотнула:       — А что, в Лондоне все так хорошо по-турецки разговаривают, а? — рассмеялась она, облокачиваясь на Кайю и оборачивая свои руки вокруг его предплечья. — Вот уж не думала.       — Она сама к тебе подошла? — тут же поинтересовался он тихо, почти безэмоционально.       — Да, так забавно! — хихикнула Суна, а потом приподнялась и чмокнула его в колючую, напряжённую линию челюсти. — Я её даже не заметила, выскочила просто из ниоткуда!       — О чём вы говорили, пока я не подошел? — но Кайя всё никак не успокаивался, и это лишь заставило Суну раздражённо закатить глаза.       — Да ни о чем, Кайя, ради Аллаха! Она рассказала мне о книге. Что ты сразу такой, м? — промурчала она, поглаживая его по напряжённым рукам. — Мы пойдем ещё куда-нибудь?       — Поздно, — он даже не шептал, хрипел. Потом оставил смазанный поцелуй у неё на лбу и сбросил её руки со своих плеч. — Оплатим и поедем в особняк.       Оставив за собой последнее слово, Кайя спешно её покинул. Бросил одну среди пыльных стеллажей и мягких корешков.       — Как здорово, — буркнула Суна еле слышно, и, понимая, как глупо выглядит, медленно поплелась к выходу из лавки. Ни грусти, ни даже радости не осталось — одно только раздражение! Умеют же люди вот так взять и просто-напросто всё испортить. Индюк.       Ожидая Кайю, она наблюдала, как недавно безоблачное небо обволакивают чёрные тревожные тучи. Люди засуетились, мужчины о чём-то невесело перекрикивались, а палатки одна за другой закрывались. И даже если в этой беспросветной тьме и мелькнула верная, светлая мысль, промозглый ветер тут же унёс её прочь.

***

      — Кайя, ты весь как на иголках, — не выдержав, Суна наконец несмело подала голос. Они уже пару минут как подъехали к дому, но она так и не решилась выйти из машины. — Лучше скажи сейчас, что не так?       «Не так» было бы преуменьшением. Они ехали к дому не менее получаса, и за это время он не то, что слова не сказал — он даже не посмотрел в её сторону. Вцепился пальцами в руль до побелевших костяшек и, несмотря на её громкие предостережения, прогнал на два красных светофора.       — Оставь книги в машине, — только и буркнул он, устало прикрыв глаза и потирая сухими пальцами переносицу.       — Ты сейчас серьезно?..       — Более чем. Я сам принесу их тебе вечером. Не заходи в дом с этим пакетом.       Суне всегда нравился его голос. Но этот безнадёжный хрип, занявший его место после столь долгого молчания, казался ей совсем чужим, незнакомым. Кайя так и не взглянул на неё. Видимо просто смиренно ждал, пока та исчезнет уже наконец.       — Кайя, ты мне ни слова не сказал с тех пор, как мы вышли из этого книжного! — уже с упрёком, громко и настойчиво отчеканила Суна, повернувшись к нему. Но не подействовало. Она слегка опасливо коснулась пальцами его ладони, но он даже не дрогнул. — Такой хороший день был. Ну же, посмотри на меня. Я не хочу так расходиться. Просто объясни мне, что я сделала не так?..       — Суна! — гаркнул он, как ей показалось, с такой злостью и раздражением, что та тут же одёрнула пальцы. Теперь она своего добилась. Кайя смотрел на неё, пристально и долго. Сначала с каким-то странным, пугающим огнём в глазах, но с каждой прошедшей секундой всё мягче. Почти раскаиваясь. Прося прощения. — Суна, сейчас не время. Гроза надвигается. Не пойдёшь сейчас — промокнешь.       И, словно в подтверждение его словам, ветер вдруг взвыл так сильно, что даже машину несколько раз опасливо покачало из стороны в сторону. Но Суне едва ли было на это не плевать. Она смотрела на него, пытаясь углядеть в этой гулкой пустоте хоть какой-то комканный ответ. Но всё было бессмысленно.       Шумно всхлипнув, Суна вылетела из его машины. Конечно, не забыв громко хлопнуть дверцей. И, ни разу не оглянувшись, спешно зашагала к воротам.       — Да что ты, книги он мне велит оставить! — бурчала она себе под нос, между украденными у сестры проклятиями. — Всё дело ведь в этих идиотских книгах! Разумеется.       Любезная злость, её новая подруга, одна только мешала ей позорно расплакаться. Она ведь ничего не сделала! Суна не сделала совсем ничего плохого! Не причинила она такого зла, за которое её могли бы так наказывать. А теперь в её жизни появился еще один камень с острова Пасхи, не желающий даже повести бровью в её сторону!       — Индюк! Баран. Да нет, кабанище! — ворчала она, спускаясь по мощёной дорожке к светлым дверям. — Тюлень и тот приятнее будет. Орангутан. Просто мартышка злобная.       — Госпожа Суна!       «Да только тебя мне здесь сейчас, блять, не хватало!». Театрально выдохнув, Суна развернулась на своих каблучках, и упёрлась гневным взглядом в стоящую позади неё служанку.       — Чего тебе, госпожа Айшен? — выплюнула девушка, скрестив руки на груди, и выжидающе затопала ногой. — Не видишь, я и без тебя на взводе? Иду из магазина. Из аптеки иду, так своему начальству и передай.       — Правда? А то я, грешным делом, подумала, вы из цирка, — хохотнула Айшен, полностью копируя позу собеседницы. «Какой же молитвы мне не хватает? Скажи только, и я всё выучу!».       — Давай разберёмся с этим побыстрее, — отчеканила Суна уже громче, в попытках перекричать бунтующий над ними ветер. — Ты не видишь, гроза близко? Говори — тебе нужны мои часы, сумка или лямка от лифчика? Куда будешь прослушку лепить, Айшен? Говори уже, не стесняйся, — а девочка только хлопала своими огромными бемби-глазками, и ни капельки не удивлялась. — Только побыстрее. Мне ведь нужно успеть забежать к твоей матушке и рассказать, какими плюшками её дочь балуется с нашим водителем.       — Вам бы впору сказать мне «спасибо», госпожа! — твёрдо, даже грозно ответила ей Айшен, заметно оскорбившись, как только в воздух всплыла усатая тема. — Если бы не я, госпожа Асуман давно бы вас поймала! Думаете, мне так уж хотелось второй раз за день пересаживать и без того пересаженный кактус? Хм?       Суна насупилась, недоверчиво поглядывая на Айшен. Но та была настолько уверенна и серьёзна, что ей пришлось смириться:       — Так ты что же, ради меня её отвлекала?       — Да, не поверите, — отмахнулась девушка, обиженно закатив глаза. — Понятие «женской солидарности» в этом доме не только вам чуждо, так что я уже успела привыкнуть. Но я позвала вас не за этим. Ваш отец вас искал.       Шайтан. Только не это. Из всех зол, даже кабанище, брошенное в машине, пугало её не так сильно. Суна тут же выпрямилась. Расправила плечи, вздёрнула нос и, пытаясь звучать совсем беззаботно, выпалила:       — Чего он хотел, не знаешь? — а от госпожи не осталось и следа. Так вот, как быстро папочка может сбить с тебя спесь?       — Я не услышала всего, но он обсуждал какие-то рестораны с вашей сестрой и господином Феритом, — уже и без намёка на праведную злость пояснила Айшен, и подошла чуть ближе. — Наверное, они-таки решились отпраздновать её поступление. Там, в гостиной, вся семья собралась. Идите быстрее, пока вас не хватились.       Праздновать поступление. Аллах, так неужели ты всё-таки за ней наблюдаешь? Суна выдохнула с таким нескрываемым облегчением, что Айшен, не выдержав, тоже мягко ей улыбнулась. Но, чуть не с секунду после, опять скривилась.       — Так ты что же, теперь на меня работаешь, м? — расхохоталась Суна, поправляя её белоснежный фартучек. А потом и вовсе потянулась к её волосам, наматывая на свой пальчик тугую прядку. — А, Айшенчик? Какая же ты всё-таки красивая, умная девочка!       — Очень забавно, госпожа Суна. Правда, сейчас умру со смеху, — процедила служанка, и, даже не задумываясь, одёрнула своей рукой «госпожью». — Идите поскорее.       — Поняла я тебя, поняла. Спасибо, — улыбнулась ей Суна, и когда Айшен всё же вернула ей улыбку, тут же вспетушилась снова. — Довольна? Сделай лицо попроще и иди уже, Айшен. Промокнешь.       Когда Суна наконец вошла внутрь, её сковало странное чувство. Первым, на что она обратила своё внимание, было отнюдь не глазеющее на неё семейство. Это была темнота.       Она знала, что некоторые семьи отключают свет перед грозой, но никогда бы не подумала, что Корханы так уж пекутся об этом. Что-то явно было не так, но оно лишь витало в гостиной неуловимым флёром. Кружило вокруг неё, боясь предстать перед глазами.       — Ну наконец-то, дочка! А мы-то тебя заждались! — воскликнул Казым-ага, едва ли не свернув шею, пока косился на вошедшую Суну с дивана. — Где тебя носило — расскажешь мне потом. А пока проходи скорей, садись.       Суна дёрнулась, вроде как, даже хотела двинуться, но резко остановилась. Почему-то её взгляд тут же обратился к госпоже Нюкхет. Извечно прилизанная, сдержанная, статная женщина поглядывала на неё с дивана зайчиком, украдкой. Словно ей было за что-то перед ней стыдно.       — А вы где были? — вопрос слетел с языка быстрее, чем Суна успела бы его обдумать. Что-то точно не так. И это что-то всё ещё дышало ей в спину.       — В гостях у одного старого, доброго друга. Но мы все знаем — в гостях хорошо, а дома лучше! Дома меня ждут мои красивые дочки, которых… — отец распинался, как умел, и распинался бы дальше, но его взгляд упёрся куда-то за Суну, прямо ей за спину. Тон стал заметно строже, казалось, даже густые усики дали едва заметное движение. — Которых нужно оберегать. С которых и на минуту глаза спустить нельзя, так ведь, Суна?       — Если вы это обо мне, то я только приехал со встречи, — Суна вздрогнула, когда за её спиной раздулся громкий голос Кайи. Не обратив на неё внимания, он прошёл вперед и встал у единственного пустующего кресла, рядом с Асуман. Видимо, то и было её местом. — И вооружённых нападений на особняк, конкретно сегодня, не планировал, Казым-бей. По какому поводу сабантуй?       Суна не могла объяснить себе своей бессмысленной паники, но где-то на перефирии сознания, на грани инстинктов она понимала — ей не нравится, как выглядит это собрание.       Ей не нравятся поникшие лица сидящих здесь женщин. Ей не нравится то, что Казым-ага чуть не кроликом подпрыгивал на этом диване, пытаясь сдержать на кончике языка какую-то явно благую весть. Но больше всего ей не нравилось, как Сейран, её сестрёнка, украдкой поглядывала на неё. А стоило Суне вернуть взгляд, как та тут же от неё отворачивалась.       Гром грянул. Первый за сегодня, он пошатнул нелепой конструкцией возвышающийся особняк, и оставил в подарок тонкую, ветвистую молнию. Всего на секунду гостиная осветилась, и тут же погрязла во мраке снова.       — Такой хороший день, а омрачён такими чёрными тучами, да, дочка? — задумчиво, чуть не философски спросил у неё отец, когда Суна наконец осторожно опустилась в кресло. — Вот и мы уехали от Океша-аги пораньше, побоялись попасть под грозу. А она всё никак не начнется.       «Да вот есть ощущение, что ещё пару минут, и нагрянет. Папочка».       — Океш-ага? — подрагивающий, писклявый голос Суны пронёсся по комнате эхом. — Кто это?       — Разве ты не помнишь, Суна? — Казым расхохотался так заливисто, словно они чуть не каждую неделю обсуждали его по вечерам за чашкой чая с пахлавой. — Наши друзья из Антепа. Соседи, дочка!       Суна ожидала чего-угодно, да только не этого. Она понятия не имела, о ком он говорил. Мысли вихрем носились из одного угла в другой, в отчаянной попытке найти нужные лица, но безуспешно.       — О, Аллах! Суна, ну что с твоей головой, где ты витаешь? — снова заверещал Казым, размахивая руками. — Ты ведь дружила с его племянником. Сейран тогда была ещё совсем-совсем малютка, а вы с ним частенько гуляли во дворе. Такой был разбойник. Косолапый правда, щеголистый, но шустрый! Ягоды тебе таскал, Суна! Даже я ведь помню…       «Ещё бы ты не помнил, папа».       Теперь-то и Суна всё вспомнила. И хмурого Океша-агу, и его вечно загнанную, знающую только как выглядит пол под ногами жену, и его племянника Акына.       Бедный мальчик наступил ей на ногу, когда они играли в какую-то глупую игру, и Суна, не забыв крепко его оборать, убежала домой. Отмыла туфельку, пока папа или тётя не увидели, и села учить какие-то там ноты. Прилежная ведь.       А на следующий день, Акын приволок ей лоточек малины из дома. Улыбнулся, сунул его прямо ей в ладонь и убежал. Он, видимо, хотел так перед ней извиниться. А ягоды выглядели такими вкусными, такими сочными и сладкими, что Суна, неделю сидевшая на куриных объедках, не сдержалась. Притащила их домой и, по дурости, спрятала в своей белоснежной наволочке.              Сейран их раздавила. Случайно, наверное. Но шуму тогда было много.       Так много, что когда на следующий день он притащил ей ещё лоток — Суна не задумываясь швырнула его на землю, раздавила несколько красных бусин лакированной туфелькой и убежала. Она ведь думала, её отлупили из-за него. Из-за этой глупой малины, к которой она с того дня не притрагивалась.       Но, конечно, сейчас всё воспринималось иначе. Она была всего лишь ребенком. А то была всего лишь малина.       — Я не знала, что они переехали в Стамбул, — кротко отозвалась Суна, ссутулившись. Будь они сейчас дома, в Антепе, отец обязательно хлыстнул бы её по губам, приказал бы не мямлить. Но свидетелей из уравнения не выпишешь, наверняка к его большому сожалению.       — Переехали, да ещё как переехали! Особняк-то, наверное, больше, чем наш! Верно я говорю, Эсме? — но Казым и не думал ругаться. Улыбался так ослепительно, что его наполовину серые, наполовину золотые зубы могли бы заменить люстру в гостиной. — Но и ты, Орхан, не закатывай-ка глаза. Их домишко потрёпанный, конечно, но живописный. Не такой живописный, как наш, разумеется, но…       — Я очень рада за них, — смазано вставила свои пять копеек Суна, пока отец не наплёл что-нибудь ещё более глупое. — Пусть не знают бед.       — И всё, Суна? Даже не спросишь про своего друга? — воскликнул отец, нахмурившись. — Дочка, ну в самом деле! Акын приехал из отцовской фирмы как раз, когда мы уже собирались уходить. Такой приветливый, уважительный, задорный парень. Тебе бы точно понравился! — нетнетнетнет. — Мальчиком он был так себе, а вот сейчас действительно — мужчина! Машааллах!       А тело-то действительно сдавало. Сердце колотилось как бешеное, но проигрывало в гонке с шестерёнками в голове. Казалось, все уже должны были заметить. Но никто не реагировал. Мама совсем не смотрела на неё, а от чего-то озлобленная тётя зыркала ей за спину.       — Он был очень рад встрече. Сразу же вспомнил о вас с Сейран, поинтересовался, как у вас дела, — продолжал Казым, неоднозначно ухмыляясь. — Ну и мы, недолго думая, условились о встрече. Акын очень уж хотел с тобой повидаться, вот я и не смог отказать!       Оно. Так вот, чем здесь пахло. Воняло, смрадило так же, как и в её извечном ночном кошмаре. Суна всегда — ей богу! — всегда, каждую ночь видела один и тот же! И только в последние три дня, как бы ни было забавно, он ей не являлся. А теперь…       А теперь папа смотрел на её сложенные на коленях руки. А ведь у неё всегда так, все уже привыкли. Кроме Корханов, наверное. Стоит Суне чего-то испугаться, так руки сразу начинают дрожать, как заведённый двигатель у старой колымаги. И их не успокоить. Их не спрятать.       — И когда они к нам приедут? — выдавила она из себя, пытаясь улыбнуться. Да только получался какой-то кривоватый оскал. — Отличная идея, пообедаем все вместе.       — Ах, доченька! Такая красивая, но такая несмышленая моя доченька, — протянул Казым, медленно захлопав в ладоши. — Скажи мне, зачем мы будем вам мешать? Твоя сестра и мой дорогой зять уже согласились составить вам компанию в эту пятницу. Сходите вместе в ресторан, развеетесь, пообщаетесь!..       Так вот, что это был за ресторан. Спасибо, сестрёнка, услужила. Суна, не мигая, смотрела на опустившую взгляд Сейран, когда гром грянул снова. На этот раз никакого света уже не было. Дождь забарабанил по стёклам, отдаваясь в ушах дробью наперекор глухому писку.       И вот тогда — тогда задрожали и колени.       — Н-но разве это уместно, папа? — попытка могла обернуться крахом, но на то она и попытка. Суна сглотнула вязкую слюну, старательно подбирая каждое слово. — Нам с-совсем не о чем говорить, я едва ли о нём вспомнила. Не л-лучше ли будет позвать их…       — Ты ведь услышала меня, дочка? Как по твоему, красиво ли это будет с моей стороны — отказывать своему старому другу, а? — а Казым уже не улыбался. Они ведь родные — тоже скалился. — Вы встретитесь в эту пятницу, поговорите и как раз узнаете друг друга получше. Это всего лишь дружеская встреча, и твоя сестра будет рядом.       — Но…       — Если ты занята мы, конечно, можем пойти в твою комнату, — буднично предложил он и пожал плечами, похлопывая по своей обтянутой узкими штанами коленке. — Обсудим детали, найдем компромисс, а, Суна? Пойдем?       «Не пойдём. Нет, только не это. В комнату мы точно не пойдём. Не пойдём, не пойдём, не пойдём».       Дрожали уже даже щёки, когда гром грянул в третий раз. И тогда Суна поняла — конец близок. Этот её конец снова дышал ей в затылок, а она даже не сразу его признала.       — Но Суна очевидно не хочет этой встречи, Казым-бей, — за спиной раздался мерный, громкий голос Кайи. Он учтиво улыбался, сложил руки на спинке её кресла и ждал. Но ответа всё не было. — Я понимаю, отказывать некрасиво, особенно когда вы уже дали согласие за свою дочь, но вы ведь всегда можете пригласить их сюда. Тогда это будет менее неловко, как вы думаете?       В гостиной повисло отвратительно длинное, липкое молчание. Казым переводил взгляд с Кайи на Суну и обратно, да так шустро, что, казалось, даже не до конца понял, кто из них осмелился вот это вот всё сейчас произнести.       — И почему же это должно быть неловко, сынок? — наконец подал голос папа, но уже куда тише. И всё стало только хуже. Его тихий голос был хуже самого страшного проклятия. — Акын родом из хорошей семьи, знает о манерах и очень уважает Суну, как и всех нас.       — Ну так получается, из них выйдут прекрасные гости! — усмехнулся Кайя, делая шаг ближе. — Вы же сами сказали, здесь вся их семья — так и мы тоже выкажем им уважение. Почему бы нам не пригласить их сюда?       Его мать, сидящая непозволительно далеко от сына, смотрела на него с немым предостережением. Да только заметила это одна лишь Суна.       — А почему бы тебе, сынок, не перестать вмешиваться в мой с дочерью разговор? — процедил Казым и, видимо устав смотреть на парня снизу вверх, медленно поднялся с дивана.       — Кайя, молчи, — папа, наверное, не услышал бы, а вот Суна услышала. Асуман. Краем глаза она заметила, что подруга вцепилась в его предплечье мёртвой хваткой, но Кайя и бровью не повёл.       — Почему это я должен молчать? — спросил он, не отводя от Казыма взгляда. — Мы можем спросить у Суны, хочет ли она сама этой встречи?       — Кайя, хватит! — Нюкхет, почуяв неладное, наконец поднялась и подбежала к сыну, в два шага преодолев расстояние между ними. — Сейчас же замолкни, сынок. Ты делаешь ей только хуже.       «Хуже, хуже, хуже. Куда уж хуже?». Суна набрала в лёгкие побольше воздуха, но он, казалось, встретил на своём пути какую-то преграду. И как долго она не дышала?       — Я ведь не против! Давай спросим, — вновь хищно оскалившись, процедил отец. Он посмотрел на Суну, а та сразу же всё поняла. — Дочка, скажи нам — ты ведь не против провести один маленький, безобидный вечер в компании своей сестры и своего старого друга?       Дыхание спёрло, но отнюдь не от иллюзии выбора. Между гильотиной и расстрелом ведь уже не выбирают. Суна открыла рот, выпустила воздух из лёгких, но… у неё ничего не получилось. Как они ни старалась, ответа не было. Слов не было.       Но она ведь не такая уж и дура, помнила про список «нельзя». Знала. Этим вечером ей будет больно спать на спине.       — Иди в комнату, Суна, — приказал Казым громко и отчётливо, когда понял, что долгожданного ответа не последует. Она тут же поднялась с кресла, но, подлетевший к ней в одно движение, Кайя перегородил ей все пути отступления.       — Нет, Суна останется здесь, — отчеканил он, не спуская с Казыма глаз.       — Слушай меня, девочка, — уже спокойно, тихо отрезал отец. — Строптивость до добра не доведет, говорю тебе. Иди в свою…       — Нет, ты останешься здесь, — и стоило Суне только сделать маленький, безобидный шажок, как Кайя тут же вцепился ладонью в её предплечье и попытался задвинуть шаткую конструкцию на ножках себе за спину.       — Кайя, пусти! — выкрикнула девушка, но, услышав голос отца, бездумно подчинилась.       Подчинилась Кайе. Спряталась за его спиной, сжалась, и только потом поняла, что натворила.       Но тогда было уже поздно. Тогда со своих мест поднялись сразу все. Ферит мелькнул у неё перед глазами, и его попытка удержать крошечного мужчину, что считался ей отцом, на своём месте стала последним, что Суна увидела, прежде чем беспомощно закрыла глаза.       — Как ты смеешь прикасаться к моей дочери? — гаркнул Казым, беспомощно трепыхаясь в руках Ферита и Орхана. — Как ты смеешь указывать мне…       — А как вы смеете продавать свою дочь? — выкрикнул Кайя ему в ответ. — Вы думаете, мы тут, блять, слепые или глухие? Что это ещё за встреча? Она даже не знает этого парня, более того, она не хочет его знать.       Но, когда в поднявшемся гвалте его никто не услышал, Кайя повторил снова:       — Не хочет, вы вообще это слышите? Неужели вам всё равно, Эсме-ханым? — обратился он вдруг к её матери. Но ответа опять не было. — Сейран, тебе всё равно? Суна этого не хочет. Слышишь ты это, или нет?       — Суна… — подала голос сестра, но тут же смолкла. А что она могла сказать?       — Суна тебе не ответит. Потому что твой отец запугал её до смерти, и не на пустом ведь месте! — громко произнёс Кайя, резким движением сбросив материнскую руку со своего плеча. — Я знаю, почему вы не можете позвать семью этого Океша сюда. И я скажу, что действительно за этим кроется…       Но он не сказал. Кайя вдруг умолк. Замолчал так же, как и вся гостиная разом. Суна медленно открыла глаза.       — Ну же, сынок. Говори, — вкрадчиво, тихо произнёс Казым. Его уже не держали. Он выглядел запыхавшимся, уставшим. Словно тикающая бомба, готовая в любой момент взорваться. — Что же ты молчишь, Кайя? Почему не зовём сюда Океша, а? Говори.       Нюкхет еле слышно что-то шептала, но даже ливень и тот был громче. Молчание казалось Суне спасением. Но она знала. Кайю нельзя так просто заткнуть.       — Потому что этот Океш уже наверняка выплатил вам половину её стоимости авансом.       И тогда спусковой крючок с призвуком щёлкнул. Казым налетел на Кайю с таким звериным остервенением, словно сорвавшийся с цепи маленький, бешеный хорёк. Вцепился в его чёрную рубашку, которую Суна так старательно застёгивала всего несколько часов назад, и затряс так неистово, так сильно, словно пытался выбить из Кайи не только остатки совести, но и всю дурь. Все органы разом.       В этом шуме Суна осталась единственной неподвижной фигурой. Нюкхет-ханым едва заметно оттолкнула её от них, и попыталась закрыть собой сына. Но Кайя и не дёргался. И не отпирался. И даже не защищался.       Он ведь не может ударить её отца.       — Казым, прекрати сейчас же! — Орхан, наконец отодрав своего свата от бедной рубахи племянника, схватил того за плечи. — Что ты творишь?! Отец сейчас спустится, как мы ему это объясним?..       — И пусть спустится! — громко отозвался Кайя с хищной, широченной улыбкой. — Пусть посмотрит на аукцион, который вы развели в его же гостиной!       — Кайя, сейчас же замолчи! — крикнула ему Нюкхет, пытаясь закрыть рот ладонью. — Молчи, сказала!       — Может, вместо того, чтобы зазывать в комнату Суну, вы меня позовёте?! — но Кайя не молчал. Сдерживаемый только тонкими руками своей матери, и Суной, стоящей за его спиной, он продолжал: — Может, сами поднимемся к дедушке и решим этот вопрос полюбовно? Мне есть, что ему сказать. Мне даже есть, что предложить вам, Казым-бей.       — Ты ещё условия будешь мне ставить, парень?! — Казым снова попытался подойти к Кайе, но мама, её маленькая мамочка неожиданно вцепилась в его пиджак мёртвой хваткой. — Говори при всех! Не будь таким трусом, Кайя. Скажи всем нам, что у тебя на уме?!       И ведь все действительно стихли. Все и впрямь повернулись к Кайе, наверняка ожидая, что он отыщет потерянную совесть. Но едва ли она была в Стамбуле.       — Хорошо, — ответил Кайя тише. — Я скажу.       Кайя смотрел на Казыма с отвратительно визжащей в тишине злостью. Со скрипучей на кончике языка ненавистью. Наверное поэтому, когда он наконец повернулся к Суне, — та его не признала. Его взгляд бешено бегал по чертам её лица, пока наконец не остановился на скрытых за пеленой горячих слёз глазах. Она дрожала, не мигала, даже не двигалась. А вот он… менялся.       Суна не могла сказать наверняка, был ли то испуг, отчаяние или раскаяние — что она увидела на его лице? Кайя едва заметно поджал губы, прикрыл глаза и кивнул ей. Так, словно безмолвной просьбой умолял — «ты только не бойся».       А Суна и сама понимала. Всё вот-вот закончится. Смысла бояться и правда уже нет. Он ведь не жилец.       Но потом её Кайя отвернулся. Выпрямился, расправил широкие плечи. И, глядя Казыму-аге прямо в глаза, уверенно произнёс:       — Я прошу руки вашей дочери.