1.7 Иглоукалывание

      Когда господин Халис наконец попросил Суну удалиться из его кабинета, время как раз близилось к ужину. С лестницы доносился пряный аромат запечённой утки, а по первому этажу туда-сюда сновали суетливые служанки. Они наверняка надеялись хоть краем уха подслушать подробности горячей сплетни, сотрясшей ветхий особнячок всего пару часов тому назад.       Суна была уверена — о произошедшем уже успели узнать даже бродящие вокруг дома кошки. Её кости уже успели перемыть и обглодать, так что вряд ли рядовая вечерняя трапеза доставит кому-то хоть толику подобного удовольствия.       Оказывается, уже стемнело. Ливень стих, а недавно утопающие во мраке коридоры снова наполнились мягким желтоватым светом. Дверь во двор была настежь открыта, и пока Суна, то и дело спотыкаясь, ковыляла до первого этажа, вечерняя прохлада остужала её липкую, горячую кожу.       — Наконец-то! — воскликнула Сейран, стоило Суне только пересечь порог гостиной. Мама и Асуман, зримо встрепенувшись, тоже мгновенно подскочили с диванов. — Суна, ты была там целую вечность!       — Суна, дочка, где папа?       — И где Кайя?       — Дочка, папа тебя не тронул?       — Суна, что там произошло?..       Новый допрос хоть и был ожидаем, но докучал ничуть не меньше. Суна шумно выдохнула, со скрипом натягивая фальшивую улыбку на обкусанные губы, и сжала мягкую сестринскую ладошку в своей, заметно вспотевшей.       — Папа и Кайя остались у господина Халиса, — еле слышно пояснила Суна и тут же хрипло закашлялась. — Они сказали, я там больше не нужна. Сказали отдохнуть.       За прошедшие часы Суна почти ничего не говорила, и уж тем более не стала бы орать до сорванной глотки. Она только ревела. Скулила, как брошенная посреди улицы, беспомощная собачонка. А с каждым произнесённым отцом словом, с каждой занесённой им ладонью, — позорно вжималась в халисовский диван.       Не будь там Кайи, она бы, наверное, давно грохнулась в обморок. Под пристальным, отчасти осуждающим взглядом Халиса-аги и под неустанными угрозами отца — точно потеряла бы последние силы.       — Суна, ты вся бледная, — тихо произнесла Асуман, и легонько потянула её за предплечье. — Пойдём, надо присесть…       Ну уж нет. Наприсаживались, хватит. Эти кислые лица и тихий щебет откровенно выводили Суну из себя, и едва ли она смогла бы объяснить кому-то истинную природу этой своей озлобленности.       — Не буду я присаживаться, — пробурчала она, и тут же отдёрнула руку. Вошедший в гостиную Ферит сразу привлёк к себе всё её внимание. Он приближался к ней с огромной, омерзительной улыбкой на губах. Он над ней смеялся. — Здесь не о чем говорить. Вы итак всё слышали.       Одна лишь мама ни капли не изменилась в лице. Смотрела на неё с такой досадой, словно порывалась попросить у дочери прощения одним лишь только своим прерывистым дыханием и одиноко танцующей на щеке слезинкой.       Незакрытым оставался всего один, застывший в глазах трёх понурых женщин вопрос. И именно Суна должна была на него ответить.       — Женимся, — ровно выдохнула она, вздёрнув подбородок и расправив плечи. — Халис-ага дал добро. Сказал, тянуть нельзя, так что со дня на день я выйду замуж. Избавлю вас от необходимости искать для меня пятый угол.       Сейран открыла было рот, но тут же, всем на радость, снова его захлопнула. Женщины заметно ссутулились, побледнели. Словно услышали что-то неимоверно гадкое, они опустили глаза и поджали губы.       — Как же ты была права, сестра, — пролепетала вдруг Сейран, состроив вороватое личико, и сделала несколько несмелых шажков ей навстречу. — Ты и Асуман — вы всё это время были правы!       Суна не успела обдумать её слова. Сестра крепко-крепко сжала её в своих медвежьих объятиях, и принялась мерно поглаживать по волосам, чирикая что-то на ухо.       Это было невыносимо. Суне правда хотелось выпутаться. От чего-то смертельно хотелось её оттолкнуть, отшатнуться самой, — но это было бы подлостью. Суна, конечно, и так знала, как выглядела в тот момент.       Как и всегда — жалко. Она только что объявила о своей женитьбе, но и теперь её порывались лишь почесать по загривку.       — И как только я могла ему верить? — не унимаясь, причитала Сейран куда-то ей в шею. Но Суна едва ли её слушала. Наконец, сестра отстранилась. — Каков подлец, взял и…       — Взял и исполнил маленькую розовую мечту твоей сестрицы!       Противный, тяжёлый аромат знакомого одеколона окутал Суну даже быстрее, чем мужские руки обвились вокруг её плеч. Ферит смазано чмокнул её в макушку и тут же рассмеялся. Заливисто, громко, прямо ей в ухо.       — Мы всё отменим, сестра, поняла? Ты только не бойся! — словно и не услышав, продолжала тараторить Сейран. — Я лично поговорю с Халисом-агой сразу после ужина, и мы всё отменим!       «Отменим, значит».       Рука Ферита все ещё по-хозяйски покоилась на её плече. Сейран то и дело касалась своими липкими пальцами её лица. В воздухе пахло сыростью. Его, этого воздуха, в гостиной и вовсе сильно не хватало.       — Сейран… — протянула Суна низким, совсем не своим голосом. Но её снова не услышали.       — Кайя к тебе не прикоснется, и пальцем не притронется, слышишь? — приговаривала она, а Ферит всё смеялся. — Ничего не будет, Суна! Никакой свадьбы не будет.       — Сейран, заткнись.       И она действительно заткнулась. Оказывается, всё это время Суну было слышно. Просто никто не хотел обратить на неё внимания. Как бы лихорадочно её здесь ни колотило, как бы ни выворачивало, ни рвало на куски в этой же самой гостиной, — голосок сестры всегда звучал громче, жертвы её были весомее, а ноша тяжелее.       Наверное, Сейран и сама это чувствовала. Стены напирали на них, крали дыхание, заставляли глаза позорно слезиться. Может, и у сестрёнки в ушах стоял этот мерзкий, оглушающий шум?       Сейран действительно была на грани слёз. Хлопала глазами, будто совсем ничего не понимала. Милая девочка пала жертвой такой гадкой несправедливости, а вот Суне…       Суне не хватило. Суне было мало.       — Ты услышала меня? — снова гаркнула она, но уже громче. Так, что даже мама, не сдержавшись, содрогнулась. — Я сказала тебе умолкнуть, Сейран. Заткнуться уже наконец. Ты меня услышала?!       — Но-но! Чуть меньше экспрессии, свояченица, — вякнул Ферит, и сам же с лёгкой руки оттолкнул незнакомую гарпию подальше от своей невинной жены. — Никто не собирается отбирать у тебя игрушку, не ори так. Верно же я говорю, Асуман?       Асуман нелепо ахнула. Она, наверное, была единственной, кто с порога сумел разглядеть истинные чувства этой Суны. Дорогая подруга, она не пыталась её жалеть. Она всё понимала.       Но теперь поняла и Суна. Теперь всё встало на свои места.       — Ферит, сейчас не время, — процедила Асуман, замешкавшись. — Я рассказала тебе не для того, чтобы…       — Да от чего же? Время как раз таки уже ушло! — буднично ответил ей Ферит, пожимая плечами. — А вот расскажи ты мне обо всём сразу, мы могли бы и избежать этого позора. Но что поделать? Свершённого не воротишь!       Суна, тяжёло дыша, переводила взгляд с Ферита на Асуман и обратно. Но если последняя не могла найти себе места, то первый, без капли стеснения, рассматривал лишь её саму.       Суну то ли поташнивало, то ли трясло. Кто теперь разберёт? Кому теперь есть дело?       «Когда он спустится? Когда уже вернётся?».       — Что такое, Суна? — вновь хохотнул Ферит, утопая в собственной желчи. — Почему руки опять ходуном?       «Пожалуйста, просто иди сюда. Умоляю, спускайся».       — Не молчи! Расскажи нам всем, пока папочка не вернулся, сколько ночей ты провела во-он в той комнате? — протянул Ферит, до ужаса собой довольный. Он тыкал в неё, указывал на неприметную дверь за спиной и щёлкал пальцами перед носом. — Поведай, как давно вы с моим братом так крепко дружите? Говори же, Суна, не стой столбом.       Такое случалось с ней и раньше. Иногда мозг отключался, а тело сдавало. Суне было тяжело контролировать собственное «Я». Особенно, когда оно на самом деле никак не могло себя оправдать.       Ферит всё знал. И Асуман знала тоже, уже давно. Теперь вообще все всё знали.       Оглушённая, Суна успела сделать всего несколько шагов. Она бездумно плыла по комнате, пока сама же не врезалась в Ферита грудью.       — Ты смеешь меня осуждать?.. — тихо, еле слышно спросила она, глядя ему прямо в глаза. Дышала так тяжело, часто, громко. — После всего, что вытворил, думаешь ты чем-то лучше нас?       Конечно, он не ответил. Суна от чего-то ухмыльнулась, подавилась собственным ехидным смешком и хотела было занести лад…       — Сестра! — но Сейран подлетела к ней в два шага. Попыталась одёрнуть, тут же крепко вцепилась ей в руку. Да только эта её пресловутая сестра, на этот раз не желая терять времени, тот час же её оттолкнула.       — Что Суна? Угомони своего мужа, — выплюнула она, и, заметно скривившись, снова перевела взгляд на стоящего перед ней кривоватым солдатиком Ферита. — Двух часов не прошло с того момента, как ты и глаз на меня поднять не мог. Двух часов не прошло, как вы оба сидели там и помогали отцу сплавить меня незнакомому мужчине! — визгливый голос предательски дрогнул, однако её остановило совсем не это. — Будто вы не знаете, что…       — Не знаем, что… что? Чего-ж мы не знаем, Суна? — тихо переспросил у неё Ферит, задумчиво прикусив губу. — Что тебе уже поздно ходить на свидания, потому что день через день ты развлекаешься в спальне моего брата? Прости, нам не сообщили. Так что, мы не попали в твой график?       — Замолчи! — выкрикнула Суна, даже и не заметив, как снова оказалась к нему так близко. Но на этот раз её никто не удерживал. — Как ты смеешь мне всё это говорить? Кто ты такой, чтобы за что-то меня осуждать?..       Ферит успел буркнуть что-то про последнюю песню на Титанике, а потом неожиданно для самого себя отшатнулся. Ещё и ещё раз. Маленькие женские ручищи отчаянно толкали его, и всё никак не хотели усмиряться.       — Думаешь, мы все должны под тобой прямым строем ходить? — не унималась Суна, продолжая на него напирать. — Думаешь, это делает тебя мужчиной, Ферит? Думаешь, у тебя есть право говорить мне такие вещи? Мне стыдно за тебя, слышишь? Стыдно!       Громкость Суна действительно никак не контролировала, руки тоже. Но её скрипучий крик не шёл ни в какое сравнение с тяжёлым басом обиженного мальчика, чьё эго ненароком задели, опасно пошатнули.       — А ты прямо заладила с этим стыдом! — крикнул Ферит, и, не раздумывая, толкнул её в ответ. Совсем не сильно, конечно. Да и пугало не это. Его лицо, красное, опухшее — вот, что заставило Суну застыть на месте. — Скажи, а не стыдно было у всех под носом якшаться с моим братом? Не стыдно было смотреть в глаза Абидину в ту ночь, когда из кустов с ним выбегала? Прятаться от Асуман в его ванной не стыдно?.. — отбивал он, как вдруг повернулся к её хиленькой, трясущейся мамочке, и оскалился. — Ваша дочь рассказала вам о том, что случилось в Мармарисе, Эсме-ханым? Мне рассказать твоей маме про Мармарис, Суна? Может, отвесишь пощёчину и мне?       Но мама не смогла даже открыть своего рта. Ни в защиту своей дочери, ни в её обвинение, — Эсме-ханым предпочла и вовсе воздержаться от слов. Схватилась за сердце, согнулась, и сделала вид, что ей и впрямь было очень-очень больно.       Не было. Все это знали.       — Суна, тебе дали время поиграться, а ты снова вывернула всё, блять, в замужество! У тебя идея-фикс что-ли, раны не зажили? — продолжал Ферит, то ненадолго затихая, посмеиваясь, то снова срываясь на крик. На этот раз шаги делал он. — Ладно не терпится кольцо на палец нацепить, но ты хотя бы думай! Прежде чем лезть в чью-то постель, подумай ты своим крошечным, малюсеньким, девичьим мозгом, что ты…       Наверное в том, что Суна наконец не выдержала, не было её вины. Когда она оставила на его колючей, рыхлой щеке свою хлёсткую печать — то была трижды во всём права. Ферит ужасно покраснел. Беззвучно рассмеялся, прижимая к горящей коже свою пухлую ладонь. А потом взял и игриво ткнул в свою обидчицу пальцем, жмякнул им прямо по её вздёрнутому носу.       — Так я и думал, душа моя, — прохрипел он, между смешками. — Говорю же, Суна. Ты только и умеешь, что плакать, до поколачивать. Что с тебя взять?..       Гнев клубился прямо под ногтями, а ладонь всё ещё отчаянно пульсировала. Сейран смотрела на неё с таким отвращением, будто это Суна своими грязными, бородавчатыми руками только что взяла и нагло предала её веру в институт семьи. А бедная мамочка, казалось, вот-вот грохнется в обморок.       — Когда ты пожалеешь о своих словах, будет уже поздно, — выплюнула Суна, наблюдая, как хищная улыбка на лице Ферита становится только шире. — Валить будет не на кого. Побежишь сморкаться моей сестре в воротник и шляться с девицами по клубам. Ты просто ничтожен, Ферит.       Ей и без того ужасно хотелось провалиться под землю. Но даже смотря на пунцовое лицо своей мамы, Суна всё равно наивно полагала, что то была лишь злость. Однако, когда заговорила сестра, желание исчезнуть вдруг стало совсем нестерпимым.       — Суна, прекрати сейчас же! — выкрикнула Сейран, словно все эти мерзости, вальсирующие в гостиной, всегда предназначались лично ей, а не её мужу. — Не тебе его сейчас отчитывать! Как ты…       Да какая уже разница — как, кто и с кем. Суна развернулась, напоследок бросив через плечо фразочку столь едкую и мудрёную, что даже её неизящный в этом отношении Кайя бы, наверное, сделал ей суровый выговор. А куда уж до её фееподобной сестрёнки, которая только и смогла, что оскорблённо подавиться собственной слюной и неуверенно парировать посылом на дно ада.       «Что ж, Сейранчик, ад — это совсем не страшно. Наступит новый день. День, когда ты и сама там окажешься».

***

      Суна шла уверенно. Держала лицо ровно до того момента, пока высокие кусты самшита наконец не скрыли её тонкую фигуру в своих долговязых тенях.       Для её изгваздавшихся в грязи белых туфелек и тоненького розового свитера было по-осеннему зябко. Но она всё равно шла, яростно отстукивая каблуками по мощёным дорожкам.       А когда добрела до покосившейся беседки рядом с бассейном, её вдруг болезненно тряхануло. Суна беспомощно прижала к горлу сухую ладонь, попыталась выровнять дыхание и даже приготовилась ловить новый поток жгучих слезинок, да только вот они так и не объявились.       Поглощённая собственной яростью, она во всю оставшуюся в теле дурь забила ладошками по деревянному столу, а потом обессилено плюхнулась на кованую лавку. Какие уж тут теперь слёзы? Суна была зла, точно стая голодных, бродячих собак.       И разделить эту злость ей было — ах, какое удивление! — снова не с кем. Суна была совсем-совсем одна. Как и год, и два назад. Как и в Антепе, так и в Стамбуле. И даже в доме, до отказа забитом людьми и светом — она всё равно волочила свой век в этой богом забытой темнице. Наедине с тихим голоском у себя в голове.       «Такая уж у тебя семья, дурочка. Думала, она тебя утешит? Думала, сестра защитит? Ты только не забудь — если вдруг не успеешь быстренько выскочить за Кайю замуж, то её же стараниями будешь развлекать вечером этой пятницы вашего старого дружка, Акына».       — И как вас всех только земля носит?.. — не унималась Суна, продолжая соскабливать ноготком старую краску со стола. — Думают, что самые умные? Ну конечно, куда уж мне! Все в этом мире дураки, одни только Корханы всех по кругу еба…       — Госпожа Суна!       Знакомый, если не сказать приевшийся, тоненький голосок её драгоценной служанки заставил пристыженно заткнуться. Суна со вздохом закатила глаза.       — Госпожа Суна, вы совсем с ума сошли?! — заверещала выскочившая из ниоткуда девчонка, а потом на плечи пресловутой госпожи вдруг опустилось что-то тёплое и махровое. — Я даже куртку вам не нашла — взяла первое, что под руку попалось!       Суна окинула свои плечи беглым взглядом, и еле слышно усмехнулась. Полотенце. Банное, персиковое полотенце.       — Айшен, ради всего святого — уйди туда, откуда пришла, — устало пробормотала Суна, но продолжила кривовато улыбаться. — Ты не видишь? Я не в духе.       — И что теперь, в этом разве наша мебель виновата? — укоризненно буркнула Айшен, а потом, опомнившись, несколько раз оглянулась по сторонам. Утопающий во мгле сад был совсем пуст. — Я видела с окна, как вы над ним надругались, так что второго кактуса от меня не ждите! Сегодня вы не в духе, а завтра нам здесь в маляров играть?       — Мне кажется, или тебе за это платят, Айшен? — хмыкнула Суна, но девочка продолжала так отчаянно пеленать её в это огромное полотенце, что задираться совсем расхотелось. — Не ври мне. Ты из дома за мной пришла, а не из пристройки, — и за это тебе спасибо. — Я видела там и тебя, и твой любимый поднос. И кстати, Кайя ещё не вернулся?       — Не вернулся, — выдохнула Айшен, и наконец присела на скамейку напротив, поплотнее укутываясь в свой бордовый шарф. — Господин Халис просил передать, что к ужину не спустится. Наверное, они ещё там.       Услышав это, Суна непроизвольно зажмурилась. Только от мысли о том, что Кайя уже битый час пытается укоренить в головах двух взрослых мужчин их нелепую легенду заставлял виски болезненно пульсировать.       «До этого дня мы обмолвились, разве что, парой слов».       «Суна мне нравится. Я просто хочу всё сделать правильно».       «Я оберегу её ото всех бед, Казым-бей. Она будет счастлива. Я обещаю».       Пока Кайя там, наверху, доказывал всем её невиновность — она своими же руками разрушала заложенный им фундамент. Все итак всё знали. А в дураках вновь оказалась только она сама.       — Вас наверняка ждут к ужину, госпожа, — снова подала голос Айшен, с улыбкой склонив голову.       — С голодными собаками в мячик не играют. Пусть Ферит сначала покушает поплотнее, прямо на весь свой центнер. Может, хоть подобрее станет? — всё бурчала Суна, пока Айшен украдкой на неё поглядывала. Казалось, девочка вот-вот рассмеётся. — Не смотри на меня так. Пока Кайя не спустится — я в этот дом не вернусь. Мне там делать нечего.       — Ой, да ладно вам! А спустится он, что изменится? Вы ведь своё слово уже сказали! — захихикала Айшен, растирая ледяные щёки раскрасневшимися ладошками. А Суна, как назло, забыла значение слова «панибратство».       — Смешно тебе, Айшен? Ну давай, посмейся.       — Ни в коем случае!       — Посмейся. Мне будет не так обидно тебя увольнять.       — Госпожа Сейран после вашего ухода та-ак разозлилась! — протянула наконец служанка, с радостью поддавшись. — Она даже слова произнести не могла, всё только руками размахивала! Вы простите, просто…       Айшен, всё ещё сдерживая рвущийся наружу смех, вдруг выпучила глаза и судорожно замахала руками, точь в точь, как всегда делала её драматичная сестричка. Но актёрского таланта девочке хватило всего на несколько секунд. Не выдержав, служанка тут же спрятала лицо в ладонях, заходясь громким, заливистым хохотом. Суна не сразу заметила, что и сама бесстыдно смеётся вместе с ней.       — Тише ты, услышат! Дурочка, — излишне мягко отругала её госпожа и скрестила руки на груди. — Вот и пусть булькает со своим Феритом на пару. Они все только и делают, что тычут в меня своими иголочками, как в эту шайтанову куклу! Ну сколько уже можно, Айшен?.. — и веселье мигом улетучилось. Суна поджала губы, сдерживаясь. — Ты ведь слышала, что он говорил? Как только язык повернулся, и при маме…       И тогда стало хуже. Гнев вдруг опять смешался со стыдом, и этот горючий коктейль отозвался взбунтовавшейся внутри тошнотой. Её мама ведь даже в глаза ей взглянуть не смогла!       «А если бы какой-то парень говорил такое про мою дочь?..». Но разве Суна могла винить свою мать в безучастности? Разве так уж это легко — быть на месте госпожи Эсме?..       — Думаю, они на самом деле не хотели вас обидеть, — задумчиво пролепетала Айшен, и откинулась на спинку лавки. — Ваша семья наверняка просто переживает, что брак не принесёт вам счастья. Если бы я была на их месте, я бы тоже за вас опасалась.       — Да, наверное ты права, — выдохнула Суна, но облегчения ей это совсем не прибавило. — Всем нам нелегко.       Это, к слову, была наглая ложь. На самом деле, всё было проще простого. Всем было плевать, кто в итоге станет её бедолагой-мужем. И никто, Аллах упаси, в жизни за Суну особо-то и не переживал.       Сейран с её бесконечным «я»-синдромом и Ферит с приступом мышиного бешенства считали её, разве что, нелепым приложением к родителям. Асуман, может и хотела как лучше, но предала её. А мама с папой… мысль о том, что они могли действительно о ней печься выпустила из лёгких осипший, сдавленный смешок.       И любовь тоже всегда выходила ей боком. Её любовь вечно от неё отворачивалась, била больно, аж до невидимых синяков. Любовь гнусно её унижала. Так почему же в этот раз всё должно быть иначе?       Суна и Айшен просидели в молчании несколько долгих минут. Изо рта выходили тонкие клубы пара, а костяшки пальцев давно покраснели, но ни одна из них не сдвинулась с места.       — А вот если бы мои мечты исполнялись, пусть даже с опозданием, я была бы очень счастлива! — вдруг выдала Айшен с задумчивой улыбкой, и потянулась поближе к Суне. — А вы ведь всегда хотели выйти замуж, да? Простите, но об этом все в доме знают.       «Ещё бы». Даже сил разочароваться в себе у Суны не осталось. На её могильном камне так и высекут: «Никогда невеста, никогда жена. Всегда позорный аптал».       — А господин Кайя кажется хорошим человеком. Я же вижу, как он на вас смотрит. Даже если он ещё не успел в вас влюбиться — вы точно ему очень нравитесь! — продолжила Айшен, и её угрюмая улыбка стала чуточку ярче. — Сегодня, сейчас у вас всё хорошо. Лучше радоваться этому, чем горевать о прошлом и опасаться будущего. Какая разница, что о вас говорят другие, если вам двоим хорошо друг с другом, да?..       «А в общем-то… а в общем-то да?».       Суна задумчиво захлопала ресницами, нахмурилась, и только потом додумалась щёлкнуть переключателем в собственных мозгах. Господин Халис ведь ещё при ней обмолвился о том, что помолвку откладывать нельзя. Зная Корханов, всё случится в ближайшие дни.       Со всеми этими бесполезными разговорами, ссорами и склоками, Суна и забыла о главном.       Неожиданно для самой себя она снова стала невестой. Со дня на день она выйдет замуж. Нацепит на палец очередное кольцо, и скажет громкое, уверенное «да», потому что… да потому что она должна была быть полной дурой, чтобы отказаться.       «И потому что этот раз точно станет последним».       Суна громко, удивлённо выдохнула и несмело улыбнулась. На этот раз всё точно будет иначе, и она была готова поклясться в этом самой себе. На этот раз ей не нужно было молить о прощении, на этот раз не нужно было унижаться. На этот раз хотели её, — Суну хотели! — всю её целиком, а не только исправно работающие, небракованные её части.       У неё наконец появился шанс сделать всё правильно. Прожить эту жизнь так, как она всегда мечтала. Теперь она сможет всё исправить, наконец всё изменить. Даже своё ненавистное имя.       Суна Сонмез. А это ведь даже в подписи будет красиво смотреться. Едва ли инициалы её ослихи-Сейран были такими идеальными!       Одна только эта мысль приятно щекотала внутренности. Заставила хихикнуть прямо вслух, захлопать в озябшие ладошки и, к удивлению озадаченной Айшен, взять и вскочить на ноги.       — Ты права! Всё идёт настолько хорошо, словно по чьему-то плану, а я даже порадоваться не могу! — воскликнула Суна, всё ещё жутко злясь. Но теперь уже злясь на саму себя. И, не обращая внимания на встревоженное лицо служанки, захороводила вокруг шаткого, обруганного столика. — Ты права, Айшен! Совсем скоро и я буду счастливой. Может даже всем назло, но буду очень, — очень! — счастлива.       — Госпожа, я не это…       — Нет-нет, всё правильно, — но Суна не дала растерянной служанке вставить и слова. — Мне причитается, Айшен! За все эти годы, за все эти унижения — они мне должны. Поэтому я буду счастлива! — снова и снова повторяла девушка, точно пытаясь убедить в этом саму себя. Хохотала и разбирала новое любимое слово по слогам. Оказывается, всё было так легко! — И Кайя тоже будет! Разве у него есть выбор, правда?       — Конечно, будет, — усмехнувшись, выдохнула Айшен. — По крайней мере, скучать ему точно не придется.       — И мои дети… — начала вдруг Суна, забыв, что люди сначала думают, а уже потом говорят. Она наконец застыла на месте, прикрыла глаза, лишь бы только сдержать в этой хлипкой темнице наконец прибывшие слёзы, и с улыбкой прошептала: — Они тоже будут счастливы.       «Сестре учёба не нужна. У неё мечты другие, Кайя, приземлённые. Следить за домом, за садом, детишек побольше, да, сестра? Ей бы быть женой кого-нибудь, вроде…».       Слова Сейран, когда-то такие обидные, вдруг стали совсем безболезненными. Она ведь всю жизнь только этого и хотела…       — Мои дети не будут знать слова «нет», Айшен, — твёрдо, решительно произнесла Суна и уверенно поправила сползающий с плеч полотенчик. — Они будут избалованными! Будут гулять с друзьями, приводить их домой и есть малину. Они даже не будут знать, что папы могут повышать на своих детей голос! Мои дети будут любить раскраски, танцы и даже футбол. Да пусть хоть все окна мячиком выбьют, пусть все стены разрисуют! Пусть пачкают даже самые красивые платья, Айшен! Мои дети никогда не будут сомневаться в том, что их любят. И мама… и папа любят их.              Плакать было нечем, но будь хоть капля — вылилась бы, точно вылилась. В душе разлилось такое приятное, потрескивающее тепло. Хотелось закрыть глаза, укрыться одеялом и… мечтать-мечтать-мечтать.       Но в этом ведь больше не было смысла! Её мечты и так вот-вот исполнятся. Совсем скоро превратятся в реальную жизнь.       В её новую, свободную жизнь. В жизнь, которую Кайя ей подарит.       — Да что уж там — у моих детей хотя бы будет отец, Айшен! А у меня будет муж! — снова воскликнула Суна, но, запнувшись, вновь нелепо плюхнулась на кованую лавку. Молчала недолго, а потом опять улыбнулась. — И тогда даже если весь мир разом обернётся против меня…       Свет на втором этаже вдруг игриво подмигнул ей, а потом взял и выключился. Это свет в кабинете дедушки Халиса наконец потух.       — Тогда я всё равно буду счастлива.

***

      Следующей ночью Суна сама заговорила с тётей. Извинилась перед ней за враньё, поцеловала руку и, наверняка забыв перед зеркалом в ванной и стыд, и совесть, — взяла и попросилась ненадолго уйти к Кайе.       Хмурая гармонь тёткиных морщин успела сыграть лишь одну короткую мелодию, прежде чем Суна проскулила тонкое «пожалуйста» и захлопала зачем-то намалёванными перед сном ресницами.       Хаттуч лишь устало выдохнула. Смерила девчонку полу-осуждающим, полу-понимающим взглядом и выдохнула заветное «иди», не забыв громко цокнуть языком ей вслед. Может, тёте и впрямь наконец-то стало её чуточку жаль?       Конечно, отец её отхлыстал. Как только вышел от Халиса, чуть не за волосы уволок Суну в спальню и принялся методично усмирять пережитый стресс с каждым хлёстким ударом кожаного ремня.       К слову, порывался дать по голове и сестре, но Суна была непреклонна. Даже несмотря на то, что Сейран показательно перестала с ней разговаривать, — Суна понимала, что это было бы нечестно. А вот сама была готова получить сполна.       Впервые в жизни, Суна не пыталась укрыться от отцовского гнева. Держалась стойко, да ещё и с такой отвратительной гордостью, что Казым не унимался несколько мучительных часов подряд. Конечно, когда хлюпающая носом мама припомнила о скором торжестве, тут же сменил синяки на оскорбления, но всё же подошёл к делу с поразительной изобретательностью.       «А какая уже разница?» — крутилось в голове у Суны что тогда, что сейчас. В своей целомудренной муслиновой пижамке, она стояла у двери в его спальню, поправляла причёску перед позолоченным зеркалом, и думала лишь о том, куда бы спрятать с губ эту глупую счастливую улыбочку.       «Осталось совсем немножко. Скоро всё изменится. Изменится навсегда».       В комнате было темно и тихо. Суна бы и подумала, что пусто, если бы не тихое сопение, доносящееся из-за угла.       Она усмехнулась. Этот медведь действительно спал. Выключил свет, укрылся двумя одеялами и сладко-сладко посапывал, крепко обнимая вторую подушку. Стараясь вести себя тише, Суна осторожно присела на край кровати и несколько раз легонько сжала его предплечье.       — Кайя, — с улыбкой прошептала она, принявшись обводить пальцем контур одной из его маленьких татуировок. Правда, терпением госпожа никогда не обладала. — Кайя, ну в самом деле! Просыпайся!       Стоило ей всего лишь пару раз щипнуть его за шершавый локоть, как Кайя тут же открыл глаза, подскочив на кровати, точно раненый сайгак. В полудрёме он сразу потянулся к ночнику, и шумно выдохнул, увидев перед собой лишь совсем не страшную, похихикивающую Суну.       — Как ты так тихо вошла? — прохрипел он, откровенно смущённый, на что девушка лишь игриво пожала плечами. — Я даже не заметил.       — Ты не заметил, потому что ты спал! — громко ответила она, хохоча. — В девять вечера, как самая настоящая бабуля.       — И вовсе я не спал! Я лёг всего на пару минут…       — Спал, Кайя! Ты спал в обнимку с подушкой, причём в носках!       Устраиваясь поудобнее, он что-то промычал и едва заметно потянулся. На лице всё ещё красовалась вмятина от подушки, а заспанные глаза откровенно слипались.       «Наверное, он всегда выглядит так забавно по утрам». Интересно, через сколько Суна сможет к этому привыкнуть? Через сколько дней, или недель, этот его уморительный полусонный флёр перестанет вызывать в ней такой трепет?       — Спать без носков — вот это действительно неудобно, — буркнул он, слегка улыбнувшись. А Суна и не стала спорить. — Что-то случилось?       «Пришла к жениху, вообще-то. Так не глупи, и веди себя, как жених!».       Суна снова промолчала. Потупила взгляд, глубоко и сладко вздохнула. Беспечно надула губы, поглядывая то на Кайю, то на поэтично пустующую рядом с ним подушку.       — Идём, — хмыкнул заметно изменившийся в лице мужчина, и снова опустился на кровать, похлопывая по бесхозной, набитой подушке.       Второй раз просить было не нужно, Суна привыкла схватывать и с первого. Довольная, она тут же забралась в постель и ловко улеглась рядом с ним, упокоив ладонь на горячей шее, а голову на широком, уже полюбившемся плече.       «У тебя есть план, и ты его придерживаешься. План, Суна, и ты его…», — откровенно нарушаешь, ибо выпрыгивающее из груди сердце в черновую версию явно не входило.       — Я заходил к тебе сегодня после работы, но тебя не было, — заговорил Кайя, принявшись выводить щекотные, внеплановые узоры на её предплечье. — И твоя тётя была подозрительно со мной мила. Ответила, что не знает, в каком аду ты пропадаешь, и ещё сказала, что у вас в комнате сломалась форточка, — он вдруг запнулся, точно подавился воздухом. А когда недоумевающая Суна наконец подняла на него взгляд, так тут же рассмеялась его скрюченной физиономии. — Я утром, конечно, починю вам эту форточку, Суна. Но, если честно, я пока не понял, как мне на это реагировать.       — Она отпустила меня к тебе так легко, будто я отпросилась из спальни в ванную, — хохотнула она, ластясь к нему поближе. Плана, видно, придерживалась. — А с утра она правда сильно разозлилась на Асуман. Возможно, встала на нашу сторону?       Ах да, эта ситуация утром. Одна из многочисленных оказий, что уже успели потревожить и без того шаткий покой в особняке Корханов.       Дедушка Халис решил, что рокировку нужно проводить по принципу содранного пластыря. Быстро, безапелляционно и, чего уж греха таить, — крайне болезненно. Начал завтрак с философской речи о благе замужества, пожелал им с Каей семейного счастья и душевного покоя, а потом взял и попросил Суну встать. Сказал, что у его старшей невестки есть своё место за столом, и оно должно быть ею занято.       То было место Асуман. Тот самый стул, что она занимала годами, сидя рука об руку со своим любимым мужем. Покой их семьи слишком быстро обратился воспоминанием, осыпался прахом на вдовьи плечи. А теперь, опустив головы и копошась в нетронутых тарелках с завтраком, там сидели другие люди. Старшими теперь были Кайя и Суна.       Едва ли это выглядело, как акт уважения. Или как что-то, что Асуман смогла бы просто принять.              — Я уже говорил тебе утром, скажу ещё раз — ты не виновата, — твёрдо ответил ей Кайя, оставив невесомый поцелуй на макушке. — Семья в этом доме мало кого волнует, зато стулья — да. Всё это лишь пафос, который Халис сумел обратить в вопрос уважения. Странно, что Асуман другого мнения.       Честно говоря, Суна и сама была, как он выразился, «другого мнения». Но Кайя в который раз отрезал ей язык. Он говорил так уверенно, даже пренебрежительно, что Суна тут же с ним согласилась. В очередной раз за последние полтора дня не стала лишний раз открывать рта.       От чего же ей теперь с ним спорить? Он ведь почти её муж.       Кайя долго молчал, и ей даже стало казаться, что он вновь засыпает. Она и сама была не прочь наконец выдохнуть, забыться в его тёплых руках и аромате и… ах да, у неё же был план. Она его очень сильно придерживалась.       — Сейран отказалась ехать со мной за платьем. Твоя мама тоже, — выпалила девушка первое, что пришло ей на ум, и приподнялась на локте. Кайя, как оказалось, смотрел на неё уже совсем бодрым, правда заметно подавленным взглядом. — У нас помолвка послезавтра, Кайя. Все приготовления взяла на себя Ифакат, стол — Шефика, платье — моя мама. И пока ты здесь похрапываешь, я просто места себе не нахожу!       — Суна, если бы не этот вопрос с платьями и столами, я бы сделал всё в тот же вечер, — отмахнулся мужчина, не задумываясь. Даже глазом не моргнул. Пару раз дёрнул её за воротничок муслиновой кофточки, и хитро улыбнулся. — У тебя очень красивая пижама, знаешь? Я бы женился на тебе и в ней.       — Да, Кайя! В пижаме и в носках, как ты любишь, — устало выдохнула Суна, упирая подбородок в сжатые кулачки. — Твоя мама будет морщиться при виде меня, даже если все стилисты Стамбула соберутся в особняке меня наряжать. Каждый раз, и я сейчас серьёзно, она закатывает глаза каждый раз, когда меня видит. Вот так, смотри!       У Айшен, наверное, было больше врождённых талантов, потому что терпеть пантомимы своей же невесты Кайя слишком уж быстро отказался!       — Перестань, Суна! — рассмеялся он, наматывая тонкую прядку её волос себе на палец. А потом притянул безработную актрису назад к себе. — Не переживай о маме, я с ней поговорю. Она остынет.       — Ой-ли. Она меня ненавидит! — грузно выпалила Суна, позволяя его тёплым рукам вернуть себя на место. — Честно, я давно это замечала, но теперь она даже перестала это скрывать!       Суна даже пожалела о том, что решилась снова поднять на него глаза. Её Кайя так сильно скривился, точно вспомнил что-то очень неприятное, даже мерзкое. Но Суна не стала спрашивать. Едва ли она сама хотела знать ответ.       По сути, злобная свекровь вполне укладывалась в её понятия о браке. И вовсе не по плану это было — ныть жениху о его же матери!       Ну да, возможно Сейран и здесь повезло. Возможно, ей досталась хорошая свекровь. Та, что сдувала с её огромной головы даже самые крошечные пылинки. Но разве так бывает у всех, разве это какое-то правило?! Суна вот была вполне согласна на злобную, скандальную и местами пугающую вторую маму, ничего страшного!       — Ты не думай об этом. Я не хочу, чтобы ты переживала, — пролепетал Кайя, наконец закончив свою саморефлексию. — Ты и без того дёрганая, так пусть хоть этот день пройдёт для нас спокойно.       — Считай, что я забыла молитву, Кайя, — буркнула «не-ноющая» Суна на его ремарку, и хотела было отвернуться, как он тут же подмял её под себя. Так легко, словно повалил её на спину даже не руками, а одним только своим елейным, обезоруживающим смехом у уха.       — Ладно, признаю — ты права! — произнёс мужчина, оставляя на щеке остекленевшей невесты смазанный поцелуй. — Суна, вокруг нас и так всегда всё слишком непросто. Сейран не хочет ехать за платьями — пусть так. Мама задирается — так позволь ей. Какая разница, что они думают, если мы за себя уже всё решили?       «Сегодня, сейчас у вас всё хорошо. Лучше радоваться этому, чем горевать о прошлом и опасаться будущего. Какая разница, что о вас говорят другие, если вам двоим хорошо друг с другом, да?..».       — Решили, да? То есть, прямо точно решили? — несмело забулькала Суна, разглядывая то ли его ухо, то ли красиво нависающую над ними люстру. — Ты не сделаешь этот английский финт прямо перед церемонией?       — Я хочу на тебе жениться, Суна. Хочу. Когда же ты это поймёшь? — спросил он строго, хотя его глупый вопрос и вовсе не требовал никакого ответа. — Я ведь тебе намекал, ещё до той истории в гостиной. Правда, ты была слишком занята тем, что унижала мой турецкий. Как обычно.       «У меня будет муж. А у моих детей — отец. И даже если всё это окажется комой, если я уже давно прикована к больничной койке, если просто брежу, — я всё равно счастлива».       — Хорошо. Хорошо, Кайя, ладно, — выдохнула Суна с заметным облегчением, и расслабленно улыбнулась. Спокойствие окутало каждую клеточку её тела. — Тогда и я, так уж и быть, не против выйти за тебя замуж.       Кайя, конечно, рассмеялся. Самодовольно улыбнулся, привстал на локте и медленно наклонился над ней, убирая с зардевшегося лица непослушную каштановую прядку. И Суна почти забылась. Почти отставила ту глупую идею, ту навязчивую мыслишку, с которой на самом деле к нему пожаловала.       Его губы уже коснулись её шеи, когда Суна резко подскочила и неловко уселась на его кровати. Дурацкие накрахмаленные простыни шуршали под её нелепо дёргающимся телом, а она всё не дышала. Застыла, со спиной настолько прямой, а глазами настолько огромными, будто это не здравый смысл, а её кривой позвоночник весело махнул ей ручкой и полетел хрустящей крошкой навстречу дверному косяку.       — Всё… в порядке? — растерявшись, несмело подал голос Кайя, и нахмурился. Он, как ни странно, подобно ей самой, тоже застыл в своём нелепом положении, только и хлопая ей в ответ длинными ресницами. — Ничего не болит? Суна?       — Всё отлично! — вякнула девушка писклявым голосом.       — Тогда почему…       — Ну так ведь ты хотел меня поцеловать.       — А это теперь нельзя?..       — Можно. Просто нельзя.       Кайя, совсем не мигая, продолжал наблюдать за ней, точно за забавной зверушкой в заповеднике, а потом дёрнулся и выкашлял что-то похожее на невесёлый смешок.       — Нельзя? — переспросил он, с лицом крайне озадаченным. — Что значит «нельзя»?       — То и значит, Кайя. Нельзя, — тут же ответила Суна, и шумно сглотнула. — Мы даже не помолвлены. Конечно нельзя.       Не выдержав его не мигающего взгляда, она бабочкой вспорхнула с постели. Смотреть ему в глаза стало слишком сложно. Ей хотелось рассмеяться, возможно закрыться в ванной и хорошенько прохихикаться, но пришлось звучать серьезно.       В попытках деть себя хоть куда-то, она подбежала к окну и распахнула ставни. Нужен был воздух. И срочно.       — Хорошо, — сдавленно вякнул Кайя за её спиной, и Суна, словно ту обдали током, тут же к нему обернулась. Простыни снова громко зашелестели. — Если ты этого хочешь, тогда пусть так и будет.       «Будет так, как я захочу?..».       Ох уж этот её бедный планчик, как же она его сейчас перевыполнила! Совсем не сумев сдержать улыбки, она широко распахнула сияющие в свете одинокого ночника глазки, и, недолго думая, запрыгнула на его от чего-то пустующий письменный стол, весело свесив ножки.       — Кайя… — замурлыкала вдруг Суна, крайне собой довольная. Она снова поманила его пальчиком к себе, и даже не удивилась, когда тот повиновался, не выждав и секунды. — Ты же понимаешь, что брак это навсегда, да? На всю жизнь. Это даже без выходных, и без отпуска.       Суна обвила его шею своими подрагивающими от восторга ладошками, а потом крепко сжала их на его затылке. Она могла буквально вертеть его головой, как хотела, и даже если бедный Кайя и захотел бы от неё отвернуться, уйти, — у него бы ничегошеньки не в получилось.       — Предположим, понимаю, — прошипел он, не скрывая своего удивления, когда Суна, смеха ради, и впрямь закачала его головой из стороны в сторону. — Суна, что ты хочешь сейчас сказать?       — Тебе теперь от меня не избавиться, — вот, что она действительно хотела ему сказать. — Я стану той частью твоей жизни, от которой у тебя ни-ког-да не получится отказаться. Понимаешь, да? Вообще никогда.       — Даже несмотря на то, что ты меня немного пугаешь, — да, русалочка. Понимаю, — ответил он ей, наконец мягко отодвигая её цепкие пальцы от своей челюсти. — Главное, чтобы ты не захотела избавиться от меня первой.       — Отлично, — улыбнулась ему Суна, а потом взяла и погладила. Провела рукой прямо по растрепавшимся кудряшкам. — Молодец.       Стоило изрядно озадаченному Кайе только к ней потянутся, как она тут же спрыгнула со стола, и на цыпочках проскакала назад, к кровати. Взяла оставленный на подушке телефон, и кивнула ему, улыбаясь.       — Ты уже уходишь? — растерявшись, спросил Кайя. — Ты же можешь остаться подоль…       — Я пообещала Пырыл ей перезвонить! — с улыбкой протараторила девушка, и уткнулась в свой телефон. Никому она ничего не обещала. И врать умела крайне плохо. — Она сегодня звала меня на кофе, но я отказала. Надеюсь, хоть она-то не спит в девять вечера, как некоторые.       Если бы Суна не была так занята жмяканием на вымышленные кнопочки, то наверняка обратила бы внимание на то, как рвано тряхануло её красавца-женишка.       — Что ещё она тебе пишет? — спросил он, и подошёл ближе. Кайя и впрямь намеревался нагло заглянуть к ней в телефон, но Суна спешно спрятала его за спиной.       — А почему тебе это так интересно? — хмыкнула она, весело перекатываясь с пяток на носочки. — Обычные вещи пишет, Кайя. Всё-то тебе расскажи.       На этот раз ей даже не пришлось врать. Пырыл и правда несколько раз ей писала. К удивлению Суны, спрашивала, как у той дела, присылала какие-то смешные видео из социальных сетей и вела себя очень и очень дружелюбно. Даже позвала встретиться в торговом центре, но сконфуженной Суне пришлось сослаться на больной живот.       Ну не говорить же новоявленной подружке, что с кофе на этой неделе как-то не выгорит, потому что госпожа вдруг взяла и решила выйти замуж!       «Хотя, в принципе, можно. Забавно наверное получится!».       — Суна, тебе не стоит с ней общаться, — грубый голос Кайи нагло плюнул в оазис её розовых мечт, упал прямо-таки камнем в её маленький мечтательный водоём. — Лучше даже заблокируй. Ладно?       «Прохладно, милый. Во сне увидишь, как я тебе повинуюсь».       — Нет. Не ладно, — Суна подавилась собственным смешком и, если честно, ждала, пока Кайя поступит так же. Но он стоял, не двигался. Даже не дышал. — Может, мы правда подружимся. Кайя, у меня нет подруг, и я не буду отказываться от потенциальных, только потому что ты сказал «нет»!       — Я не запрещаю тебе заводить подруг, Суна! — тут же строго ответил Кайя, а потом тихо рассмеялся. Странно, неестественно. Совсем не так, как всего пару минут тому назад. — Просто Пырыл тебе ею не станет. Кому-угодно, но не тебе.       «Куда уж мне до подруг, правда? Тем более до таких, как твоя намалёванная Пырыл?».       — Это ещё почему? — с трудом выдавила из себя Суна, заметно поникнув. — Что же конкретно со мной не так?..       Кайя открыл было рот, чтобы что-то ей ответить, но тут же передумал. Он глубоко вздохнул, немного помешкал, а потом наконец подошёл к Суне, невесомо обводя контур её плеч своими пальцами.       — С тобой всё так. Но ты её не знаешь, Суна. А я — да, — сказал он, поглаживая её ладонью по пылающей щеке. — Пырыл может казаться безобидной, но на самом деле она всегда себе на уме. Я не стану тебя ограничивать. Но поверь, тебе не нужны такие подруги.       На секунду, но всего лишь на секунду, Суна правда расстроилась. Пырыл не казалась ей ни опасной, ни сумасшедшей. Да и эта его глупая фраза… знает он её, посмотрите-ка.       «Не нужны такие подруги, значит. А так даже лучше, знаешь? Планчик бы очень обрадовался, если бы услышал твои слова, дорогой Кайя».       — Хорошо, — нежно ответила Суна, сверкнув белозубой улыбкой, и снова медленно обвила свои ладони вокруг его шеи. На этот раз касалась почти невесомо, осторожно.       — Хорошо? — переспросил Кайя. И стоило ли винить мужчину в том, как забегали его глазки? — Просто «хорошо», и всё?       Суна поджала губы, продолжая невесело улыбаться. Если бы пантеры и любили похихикать перед прыжком, — даже эти бедолажки выглядели бы куда безобиднее.       — Раз говоришь не нужны, значит не нужны, — беспечно, послушно пролепетала Суна, притягивая его к себе поближе. Вдруг не услышит? — Ты прав. Знаешь, ни мне, ни тебе такие подруги не нужны. Тебе так вообще больше никаких подруг не нужно, так ведь?       Суна понятия не имела, умела ли, но глазками действительно захлопала. А потом и вовсе переключила всё свое внимание на одни только его приоткрытые губы. Закружила пальчиками по щеке, глубоко вдохнула, расслабилась.       — Ты что, ревнуешь? — выпалил Кайя, совсем позабыв, что взрослые мальчики обычно держат лицо перед красивыми девочками.       — Нет, Кайя. Я предупреждаю. Так же, как и ты предупреждаешь меня, — нахмурившись, произнесла Суна, будто это было чем-то наипростейшим, элементарным. Царапнула его ногтём по напряженной линии челюсти, улыбнулась. — Раз в моей жизни нет Пырыл, то в твоей не будет ни Пырыл, ни Мырыл. Вообще никаких девушек больше не будет, да?       Кайя не отвечал ей слишком долго. Смотрел на неё так, словно впервые видел, барабаня пальцами по её мягкой пижамной кофте.       — Я думал будет наоборот, — только и выдохнул он, когда Суна выжидающе улыбнулась.       — Что мы выучили, Кайя? — тихо пролепетала она, старательно очерчивая большим пальцем линию его губ. Она подошла так близко, что едва ли ей вообще нужно было издавать какие-то звуки. Он итак бы её услышал. — Будет так, как я сказала.       Когда Кайя, ведомый одним лишь этим шёпотом, снова потянулся к её губам — её ладонь, так долго поглаживающая его по щеке, тут же сменила пряник на кнут. Отвернула его любопытный нос в сторону, и зачем-то дёрнула за ухо.       — Спокойной ночи, Кайя-джим, — протянула Суна, когда он пораженчески рассмеялся, а затем и вовсе похлопала его по плечу. — Прибереги это для своей подушки.       Она даже не стала оборачиваться. Выпорхнула из его объятий, а потом и из его спальни так спешно, словно этот адреналин сумел приделать к её спине крылья. Сердце колотилось, как бешеное, а смеяться хотелось просто нестерпимо.       Поэтому Суна сама закрыла за собой дверь, сама предательски запаниковала, и тотчас же саму себя успокоила. Даже если она напугала его — так тому и быть! Скольких вещей её нежный Кайя ещё не видел? А то ли ещё будет.       Суна остановилась всё перед тем же зеркалом, и, не сдержавшись, улыбнулась отражению. Даже если она сегодня же сойдёт с ума, даже если станет калекой или загремит за решётку — Кайя всё равно будет рядом! Через несколько дней у него просто не останется выбора. Он станет её мужем.       Наконец, Суне больше ничего не угрожало. Наконец, она сама плела свою судьбу.       «Наконец, ты сделала всё правильно».

***

      — Это красивое, Суна. Примеришь?       Повернувшись к стоящему позади Кайе, Суна тут же залилась краской. Они набрали уже кучу разных платьев и блузок, совсем не относящихся к торжеству.       Конечно, сначала ей было неловко от того, что мужчина так охотно помогает ей с гардеробом. Суне всегда казалось, что даже если ходьба по магазинам и не являлась чем-то сокровенным, то им, должно быть, совсем не нравилось тратить кучу времени на «женские» дела.       Но Кайя битый час вальяжно расхаживал вдоль набитых стендов. Подбивал её примерять всё, на что даже украдкой упадёт её взгляд. Делал комплименты, даже если она просто подносила серёжку к уху.       Кайя не наседал, но то и дело подсовывал ей одежду, которую Суна — да что уж там, — которую ни одна уроженка Антепа в жизни бы на себя не нацепила.       Но это платье в его руках так красиво и, Аллах упаси, бесстыдно переливалось под ярким светом бутика, что Суна тут же бездумно потянулась пальчиками к шершавой ткани. Чёрное и, по виду, даже для неё излишне короткое, оно было инкрустировано маленькими сверкающими камушками. А уж этот вырез на груди, открытые руки, тонкие бретели…       — Не нравится?       «Да кому же оно может не нравится, глупенький?».       — Нравится. Просто оно… — Суна не сразу нашлась со словами, но всё же слегка улыбнулась и, подойдя к мужчине чуть ближе, потянулась и прошептала: — Открытое.       — А тебе правда нужно что-то закрывать? — усмехнулся он, тут же по-хозяйски чмокнув девушку в лоб. — Будешь носить только то, что сама захочешь. К тому же, платье на помолвку выбирали женщины, а в выборе твоей мамы я уверен. Едва ли я увижу в нём твои запястья.       — Дурак! — шикнула на него Суна, тыча пальцем в широкое плечо. — Платье очень красивое, завтра всё и увидишь! Возможно, тебе перепадёт даже коленка.       — О-о, ты, главное, не переборщи, — протянул Кайя, посмеиваясь над её изогнутой в знак вопроса бровью. — Знаешь, как несладко мне вчера спалось? А так коленка, потом локоть — и вот твой жених уже забыл, что там дальше в молитве.       — Главное, чтобы жених не забыл, что на все вопросы, он отвечает «да, согласен», — тут же строго ответила Суна, и, не дожидаясь, пока до него дойдёт, спрятала лукавый взгляд в вешалке с пальтишками. — Платья это, кстати, тоже касается. Ты его обязательно купи, Кайя, а я как-нибудь потом примерю. Дома… для тебя.       В последнее время Суна всё чаще задумывалась о том, как недостаток мозгов мешал ей вести столь желанный лайфстайл истинно роковой, загадочной женщины. Кайя молчал слишком долго, а когда наконец заговорил, она уже была готова расчихаться от застрявшего в горле хихика.       — Мне кажется, или после своего нового «нельзя»-менталитета, ты стала ещё более сумасшедшей, чем прежде? — задал он вопрос, казалось, не ей, а прямо-таки насмехающимся над ним богам, и отвлёкся на позвякивающий в кармане брюк телефон. — Прости, я отвечу и вернусь. Хорошо?       Суна кивнула ему на автомате. Даже не подняла головы, когда он спешно её покинул. Этот магазин был таким огромным! Она настолько потерялась в бесконечных вешалках и стопочках, что даже не заметила, как явно взвинченная мамочка Эсме оказалась прямо у неё за спиной.       — Дочка, ты его утомишь! — сурово сказала она, мелко пощипывая никак не реагирующую девушку за плечо. — Уже столько магазинов обошли, так он ещё и везде платит…       — И пусть, — даже не задумываясь отмахнулась Суна, продолжая копошиться в плетёной корзинке с чехлами для телефона. Такого модного телефона у неё, кстати, пока ещё не было. Но это только пока. — А кто заплатит, ты что-ли?       Суна усмехнулась, когда услышала, как мама сурово затопала своей маленькой ножкой и шумно задышала у неё прямо над ухом.              — Хватит наглеть! Мало тебе дома платьев, Суна? И не нужно… — оттарабанила Эсме, а потом вдруг резко и пристыжено умолкла. Оглянулась по сторонам, но, так и не увидев никого, кроме парочки миловидных консультанток, снова зашептала: — Не нужно так открыто, при всех с ним тут кокетничать!       — Мама, ну хватит тебе! — рассмеялась Суна, устало закатывая глаза.       Наконец оторвавшись от своего занятия, она смерила маму долгой, снисходительной улыбкой, а потом и вовсе сама же задорно затопала ногой.       — Ты права, платьев дома мне мало! У Сейран вон половина комнаты — это гардероб, но ей ты такого никогда не говоришь! И вообще… — Суна вдруг замолчала, облизнула губы и, вернувшись к разноцветным чехольчикам, забубнила себе под нос: — …я не кокетничаю, а просто общаюсь со своим будущим мужем.       — Ну конечно! — тут же громко завозмущалась мама, то и дело охая и ахая. Но потом наконец заприметила огромную стопку платьев в руках своей бесстыдной дочурки. И на секунду позволила себе невоспитанно разинуть рот. — Дочка, это ещё что?! Аллах-Аллах, Суна! Ты на карнавал собралась?..       «А может и на карнавал! Как только кольцо надену, так сразу и поеду!».       Суна, если уж честно, и сама не до конца понимала, куда такое вообще носят? Может, вот это красное и длинное, хорошо подойдёт для ужина в дорогом ресторане? Беленькое, простенькое, пойдёт и для тёплой прогулки в парке. А вот голубое… голубое понравилось бы Кайе и просто так. Оно летнее, лёгкое, почти прозрачное. До неприличного красивое.       — Мама, ну это же не на помолвку! — небрежно отмахнулась Суна, и принялась показывать ей другие ново-приобретённые «опции». — Очень красивые, мне кажется! Особенно вот это, чёрное.       Девушка замахала коротеньким платьем прямо перед материнским носом, не забыв задорно похихикать над её неоднозначной реакцией.       — Ай, дочка. Ай-й! — госпожа Эсме хоть и зацокала, запричитала, но потом вдруг взяла и рассмеялась. Приложила полюбившееся Суне «голубое» к её точёному силуэту, с умным видом оценила ситуацию со стороны, и одобрительно закивала головой. — Суна, а вот папа бы увидел! Он бы нам с тобой…       — Но папа не видит! — радостно ответила ей Суна, откровенно довольная вызванной реакцией. То ли ещё будет, мамочка. То ли ещё будет… — Да и нет ему больше дела до моих платьев! Кайя сказал, что теперь я буду носить то, что мне нравится!       «А что, если записаться на танцы? Или, например, на бокс. Хотя он, наверное, и сам может меня научить. Но танцы-то ведь точно разрешит!».       — Нравится тебе или Кайе, дочка? — хохотнула мама Эсме, на что тут же получила в подарок раздражённый дочерний прищур. — Я, конечно, в этом не сильна, но одевается твой жених, мягко скажем…       — Вот именно, что ты просто ничего не понимаешь! — процедила Суна, возвращаясь к пёстрым вешалкам. — А мне вот нравится, как он одет.       «А ещё мне нравится, как он сначала открывает двери мне и тебе, а только потом сам садится в машину».       — Ещё бы тебе не нравилось! — невесело буркнула мамуля, шумно выдохнув. — Прямо посреди магазина друг другу улыбаетесь, Суна!       — Может, он и меня скоро начнет так одевать, — всё не унималась девушка, старательно пропуская слова матери мимо ушей. Суне от чего-то снова стало так смешно, что она даже и не пыталась себя сдерживать, — громко расхохоталась прямо на весь магазин. Она повернулась было к маме, но от её зардевшегося лица ей стало только веселее. — Ну а что? Накупит мне брюк таки-их широ-оких, и рубашки разрешит только на первые три пуговки застёгивать! Что тогда делать будешь — полотенчиками меня обматывать?       — Эх и бесстыдница же ты, Суна! Бесстыдница! — воскликнула мама, шутливо пошлёпывая красную как помидор дочку по бедру. — Красивые, Суна. Очень красивые, врать не стану. Но на твоём фоне даже такие платья меркнут…       Ой-ой. Видел Аллах, мамочка держалась даже тогда, когда Суна примеряла то платье. Красивое, белое. С коленкой.       А уж теперь, совсем не сдержавшись, женщина угрюмо захлюпала носом, и медленно провела сухой ладонью по отпаренным, накрахмаленным блузочкам.       — Как же я люблю, когда ты так улыбаешься, доченька, — тихо пролепетала Эсме, смахнув с щеки одинокую слезинку. — Смотрю на тебя, и забываю все проблемы! Одна моя дочка счастлива замужем, Иншааллах. А если и ты будешь мне так улыбаться, Суна, тогда я…       А эта Суна и позабыла, что свадьба — это не только лишь о ней одной. Конечно, она не считала свою мать монстром. В её истории мама была кем-угодно, но уж точно не злодейкой. Да, может не всегда готовая держать дочь за руку, но Эсме-ханым любила своих детей. И по-своему желала им счастья.       И Суна любила её тоже. Любила свою маму слишком уж сильно для того, чтобы ненароком её ранить.       — Мама, всё будет хорошо. Не переживай за Кайю, ладно? — робко попросила её Суна, и легонько сжала в своих руках её холодную, как и у неё самой, ладошку. — И не надо сравнивать его с папой, или с Феритом. Кайя хороший. Правда, очень хороший человек. А цепочки его я приберу, ты не волнуйся! И рубашки научу застёгивать, честно-честно…       В магазине, как назло, заиграла крайне весёлая мелодия. Это заставило неловко усмехнуться и недавно пускающую слёзы маму, и её безголовую, крылатую дочку.       — Я верю, Суна, — напоследок произнесла мама, нежно погладив девушку по щеке. — Для меня самое главное, чтобы ты наконец была счастлива. Если это наш Кайя заставляет тебя так улыбаться — то так тому и быть! — нарочито радостно отрезала мама, а потом завертела кудрявой головой: — Куда только он убежал?       Поняв, что мамуля вернулась в своё агрегатное состояние, Суна, заметно расслабившись, наконец потянулась пальчиками к приглянувшейся блузе.       — Не знаю, мама. Позвонил кто-то.       — И он не сказал, кто?       — Я и не спрашивала. По работе, наверное. Какая разница-то?..       — И Ифакат с ним ушла? Да, Суна! Ушла, нет её!       — Мне-то откуда знать! Я её здесь не вижу, значит ушла!       Суна смотрела на взъерепенившуюся мать с немым, но очень уж явным вопросом, а госпожа Эсме лишь неуверенно, нервно переминалась с ноги на ногу. Наконец, набрав в лёгкие побольше воздуха, она повернулась назад к Суне и твёрдо, уверенно произнесла:       — Ты держи его рядом с собой, дочка. Держи своего Кайю у ноги.       «…».       — Мама! — воскликнула Суна, даже не зная, какой эмоцией на этот раз воспользоваться.       — Суна, я ведь знаю, о чём говорю! — заверещала Эсме, всё продолжая высматривать Кайю за высокими стендами и стеклянными дверками. — Пусть один никуда не ходит. Пусть берёт тебя везде с собой. А не берёт — так набивайся под руку! Мужчинам доверия нет и быть не может, Суна.       «Чего уж точно быть не может, так это того, что из всех людей именно ТЫ мне сейчас об этом говоришь! Пресвятая Эсме-ханым!».       Не в состоянии сказать и слова, Суна снова беззвучно рассмеялась, заметно занервничав.       — Сейчас смеёшься, а потом плакать будешь! — вновь сказала мама, и незаметно указала рукой в сторону пышногрудых консультанток за прилавком. — Мужчины сделаны из другого теста, Суна. Красивых девушек можно найти везде, даже за кассой. А вот красивых мужчин, таких, как твой Кайя…       — Мама, хватит! — не выдержав, громко отчеканила Суна. Этот разговор уже не просто утомлял. Он её пугал. — Ему наверняка позвонила мамуля. Сейчас наболтаются о том, какая я ужасная для него партия, и он сразу вернётся. С ума меня сведёшь!       Похоже, упоминания Нюкхет-ханым действовали одинаково абсолютно на всех. Заставляли замолчать и несмело поморщиться, задуматься о чём-то хоть и своём, но крайне нецензурном.       — Его маму тоже можно понять, Суна. Единственный сын женится, да ещё и так скоропостижно. Она наверняка думает… — заверещала мама, а потом вспыхнула и снова завертела головой. Склонилась поближе к Суне и зашептала: — Дочка, а ведь Ферит говорил такие ужасы в гостиной! Вы ведь не…       «Нет, no, pas, и дальше по списку! Любой разговор, кроме этого!».       — А знаешь, ты вообще-то права! — воскликнула Суна, вкладывая в худощавые ручки растерявшейся мамочки огромную кипу своих новых платьев. — Я пойду поищу Кайю, ладно? К ноге пригоню и вернусь. Побудешь одна минутку?       Не дожидаясь ответа, Суна пулей вылетела из ярко-освещённого, двухэтажного магазина. Благо, ни одна консультантка свой пост не покинула. А её Кайя, — такой злобный и орущий что-то неразборчивое в трубку Кайя, — стоял совсем неподалеку!       Заметив рядом с ним и бесхозно расхаживающую туда-сюда Ифакат, Суна, очень уж облегчённо выдохнув, затопала прямо к ним. И чем ближе она подходила, тем громче и отчётливее слышала нечто… странное.       — Только с ней, блять, мне не хватало сейчас разбираться! — выкрикнул в телефон Кайя, смерив Ифакат усталым взглядом. Та лишь выставила перед ним ладони и мерно закачала головой, словно его могло это успокоить. — У них там повальный гормональный бум, сестра долбоебизмом заразила? В каком смысле?       Судя по тому, как губы Кайи зашевелились в такт самым витиеватым ругательствам, а глаза, прямо-таки на манер его драгоценной матушки, далеко и надолго закатились, Суна поняла, — смысл на другом конце провода был, и он, этот смысл, явно ему не понравился.       — Я приеду, ладно. Только перестань так переживать! — сказал он уже гораздо спокойнее, даже ласковее, а потом заприметил наблюдающую за ними Суну. Ифакат, с лёгкостью проследившая за его взглядом, тут же выпрямилась. — Да. Да, я сам найду. Мне нужно идти.       Суна переводила взгляд с одного на вторую, но они оба смотрели на неё как-то… не так. Не переглядываясь, и даже не моргая, наблюдали за тем, как у неё на лбу проступает глубокая морщина.       — С кем ты говорил? — требовательно спросила Суна у Кайи, а потом повернулась и к его сообщнице. — Ифакат-ханым, у вас всё нормально?       — У нас на фирме… кое-что случилось, — нервно ответила она, наконец посмотрев на Кайю. Украдкой. — Это долгая история, Суна. И ты всё равно не поймёшь.       «Да чёрта-с-два вы меня снова на это купите!».       — Чья же сестра так сильно провинилась у вас на фирме? — громче спросила Суна, выжидающе скрестив руки на груди. Теперь она поняла, от чего её мама так любила топать ногой.       — Сестра главного бухгалтера, Суна. Она беременна, а я просто очень грубо высказался, — небрежно ответил Кайя, наконец отмерев, и подошёл к ней. — Мне нужно уехать, ненадолго. Но к ужину я вернусь, обещаю. Ладно?       «Прохладно. Настолько холодно, что от этого разговора аж веет чем-то до боли знакомым».       — Точно всё в порядке, Кайя? — переспросила Суна, но уже не так строго. Он смотрел на неё и улыбался, так по-доброму и честно, что ей вдруг расхотелось думать. И отпускать его вообще куда-либо тоже расхотелось.       Суна ненавидела себя за то, сколько власти над ней имела одна только его идиотская улыбка.       — Конечно, всё отлично. Оплатим, и я поеду. Прости, но я ничего не могу сделать, они напортачили с документами… — начал было Кайя, но, будто резко передумав, оборвал рассказ на полпути. Вместо этого он снова улыбнулся Суне, столь заметно погрустневшей, и мягко провёл ладонью по её щеке. — Я буду дома к ужину, Суна. Я обещаю.       Кажется, она где-то уже встречала эту заезженную формулировку. Может, в том фильме, который Асуман ей рекомендовала? А может, в каждой второй несчастной истории, что рассказывала ей мама после случайных встреч с соседками?       Ну, или Суна просто была дурой. Этому бы точно никто не удивился, даже она сама, вообще-то.       Суна, конечно, ему кивнула. Позволила проводить себя назад к магазину, и даже поцеловать в лоб на прощание. Ведь если Кайя сказал, что переживать не стоило, то не было смысла даже и начинать пытаться.       Так ведь?

***

      — Пелин, хватит.       Дорога была бесконечной.       В своей истерике, девочка довела себя до иступленного, хриплого кашля. Пелин кряхтела, глотала ртом воздух, а потом сама же им давилась. Скрипела зубами, барабанила пальцами по коленкам. А потом обхватывала потными ладонями живот и вслух умоляла саму себя успокоиться.       — Как я скажу маме? А дяде Шехмузу? — сдавленно лепетала она, пока Кайя осторожно отстёгивал её ремень безопасности. — Что я им скажу, Кайя?..       Что ей ответить, он не знал. Они просидели в машине около получаса, но Кайя так и не смог найтись со словами.       Особняк господина Шехмуза возвышался прямо перед ними. Выточенный из гладкого светлого камня, утопающий в садах цветущей георгины, он казался безопасным и тёплым. Его обманчивый флёр затаился даже в игриво скользящих по окнам лучах закатного солнца.       — Он был так зол. Если бы ты только слышал, как он кричал, — шептала сидящая рядом Пелин, бездумно раскачиваясь из стороны в сторону. — Если бы ты только видел его лицо, Кайя…       «И что бы я сделал? Чем бы я смог тебе помочь, Пелин?».       Едва ли Кайя имел право играть в героя. Ферит оставил девочку одну — посреди какого-то замшелого парка, на скрюченной лавочке. Оставил, как не оставили бы даже ненужного щенка. Дрожащую, рыдающую и очень беременную Пелин бросили наедине с её песочным замком. Не забыв напоследок пнуть его грязным ботинком.       — Я просто хотела, чтобы он знал. Я думала, что он обрадуется, — пробормотала девушка, и сама же невесело усмехнулась своим мыслям. — Думала, может не сразу поверит, конечно, но всё равно обрадуется. Улыбнётся мне, как улыбался раньше…       Растеряв последние силы, Кайя зажмурился и спешно вышел из машины. А пока помогал вылезти и Пелин, так и вовсе почувствовал нестерпимый приступ тошноты. Тёплый ветерок щекотал гусиную кожу, а птицы, словно назло, заходились сладким мелодичным щебетом.       Ненависть безмолвно грозилась его погубить. Она вязала язык, обволакивала внутренности и больно давила на грудь. Раньше Кайе казалось, что это чувство напускное. Утрированное им самим и, возможно, даже беспочвенное, — навязанное кем-то извне. Но чем дольше он смотрел на Пелин, — сгорбленную, почти прозрачную, — тем глубже этот ядовитый росток пускал свои корни.       Похоже, Кайя действительно его ненавидел. Он ненавидел собственного брата так сильно, как никогда и никого не любил. Ненавидел Ферита Корхана всем оставшимся в нём существом, и это казалось до ужаса правильным, необходимым.       — Мы что-нибудь придумаем. Теперь всё изменится, Пелин, но это к лучшему, — почти уверенно ответил ей Кайя, поправляя скомкавшиеся локоны. — А уж с ним или без него — мы справимся. Ты справишься. А если тебе нужна будет моя помощь — то ты позвонишь, и я сразу приеду.       Губы Пелин снова предательски дрогнули. Она смотрела на Кайю, но, казалось, совсем его не видела. Слёзы застилали ей глаза, а апельсиновое солнце и вовсе норовило ослепить их обоих. Поэтому когда она выдохнула ему тихое «спасибо», Кайя сам её обнял.       В его руках Пелин успокаивалась, и он прекрасно это чувствовал. Её сердцебиение замедлялось, дыхание возвращалось, а глаза медленно, доверчиво закрывались. Кайя простоял бы с ней так столько, сколько ей было нужно и даже дольше, если бы не тихий кашель, раздавшийся совсем поблизости.       — Пелин, милая, — позвала Пырыл излишне высоким голосом. Одетая, как и всегда, с иголочки, она скрестила руки на груди и кивнула неприметной на вид служанке, стоящей рядом. — Севда отведёт тебя наверх.       Нехотя отстранившись от Кайи, Пелин устало, но искренне улыбнулась ему, и тот, конечно, вернул улыбку. Напоследок, она легонько сжала его ладонь в своей, словно хотела поделиться с ним хоть чем-то, пусть даже ничтожным остатком собственных сил.       — Дома пока никого нет, но папа уже едет, — снова подала голос Пырыл, громче. — Я скоро приду, ладно?       Но Пелин снова ничего ей не ответила. Смазано кивнула своей учтивой кузине и медленно поплелась за крошечной Севдой к дому.       — Не спускай с неё глаз, — процедил Кайя, продолжая сверлить взглядом удаляющийся силуэт. Наконец, он перевёл его, заметно отяжелевший, и на Пырыл: — Девочка всю дорогу прорыдала. Если с ней что-то случится — спросят с тебя.       — Ты даже не останешься? — нарочито удивлённо спросила девушка, ни секунды не мешкая. — Мама Нюкхет звонила, даже она едет к нам. Хотя о чём это я? У тебя, конечно, есть дела поважнее.       Кайя, в привычной манере, усмехнулся. Устало выдохнул и посмотрел на неё всё с той же кривоватой полуулыбкой на губах. Он знал — она не закончила.       — Поздравляю с помолвкой, Кайя, — Пырыл ослепительно улыбнулась, делая едва заметный шаг ему навстречу, и тихонько захлопала в ладоши. — Прости, по телефону было как-то неудобно. Сделаю Пелин чай и сразу напишу Суне! Мы ведь только подружились, не хочу показаться невежливой.       Пырыл несколько раз бездумно покрутила своим телефоном прямо перед его носом, и звонко рассмеялась. Её смех и раньше казался Кайе неестественным, странным даже. Она смеялась как лисичка, если подобное вообще можно описать в словах. Обнажала белоснежные зубки и хихикала так, словно вот-вот сорвётся и заурчит.       — Ты правда считаешь, что сейчас время и место для твоих выходок? — спросил Кайя, так и не подарив ей должной реакции. — Вместо того, чтобы лезть в мои дела, наведи порядок в своих. И не смей больше меня выслеживать.       От чего-то желая оставить последнее слово за собой, Кайя отвернулся от неё и не спеша поплёлся к своей машине.       — Всего доброго, Пырыл, — бросил он ей через плечо, и щёлкнул послушной дверцей. — И, раз ты наконец нашла свой телефон, — так будь добра, отвечай на звонки.       — Иначе что?       Бедная дверка снова с призвуком захлопнулась, но на этот раз Кайя её даже не трогал. Пырыл стояла в считанных сантиметрах, разглядывала его снизу вверх взглядом таким пронзительным, словно Кайя был интересной на вид букашкой, неизведанной птичкой.       — Иначе буду звонить твоему отцу, разумеется, — тихо ответил ей Кайя, чуть наклонившись ближе. — Нам же обоим пиздец как нравится беседовать с господином Шехмузом, когда он в ярости.       — Ты знаешь, о чём я, — твёрдо отрезала Пырыл, наблюдая за ним исподлобья. — Если я прямо сейчас позвоню твоей невесте и расскажу ей всё, что ты мне сделаешь? Что сделаешь, Кайя?       В тот момент Пырыл казалась ему жутко забавной. Она, наверное, могла бы и вскипеть в том котле, который собственноручно для себя уготовила. Просила его ответить ей так упрямо, словно и правда хотела убедиться, что её шалость не принесёт никому вреда.       — Позвони. Можешь даже прорепетировать на мне, раз выдалась такая возможность, — пожал плечами Кайя, даже не пытаясь скрыть своего веселья. — Давай же, Пырыл. Говори.              Но Пырыл молчала. Её красиво подведённые губы рвано дрожали, а глаза уверенно наполнялись слезами.       — Кайя, ты не в себе, — выдохнула она и отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. — Мне правда кажется, что у тебя что-то с головой. После всего, ты…       — Нет уж, Пырыл. Раз начала — говори, — но Кайя не унимался. — Посмотри на меня и скажи мне то, что хочешь сказать Суне.       Но ответа снова не было. Девичьи плечи задрожали так же, как задрожал бы её голос, решись она заговорить.       — Так что? Расскажешь ей, что мы переспали? В подробностях поведаешь о каждой ночи? — улыбаясь, спрашивал Кайя снова и снова. — Тогда не забудь сказать ей, кто это начал. Не забудь упомянуть о том, что я предупреждал тебя. Говорил, что ничего не выйдет.       — Да что в тебя вливают в этом доме?! — выкрикнула Пырыл, больно ударив уже не улыбающегося мужчину по плечу. — Ты ведёшь себя со мной так, словно я не стою и капли твоего уважения! Будто я даже не человек.       — Научись сначала уважать саму себя, а уже потом лезь к людям с угрозами, — выплюнул Кайя, и снова отвернулся к машине. Но на этот раз его движения уже не казались столь расслабленными. — То, что кажется тебе самым сокровенным секретом — я могу написать у себя на лбу и прогуляться так по Стамбулу. А вот с тобой ситуация, как раз-таки, иная.       В этот раз, он не успел даже открыть дверцу машины. Когда Пырыл заговорила снова, Кайя ни капли не удивился.       — Ты ее не любишь, — отчеканила она, словно это действительно что-то меняло. И солнышко снова засияло ярче. Кайя еле слышно рассмеялся, вновь поворачиваясь к ней лицом. Острый подбородок Пырыл судорожно подрагивал, но у него самого на лице не дрогнуло ни единой мышцы.       — Пусть так. Люблю, не люблю — да какая, собственно, разница? — наконец сказал он, склонив голову набок, и по-доброму улыбнулся. Так, как улыбался совсем недавно. Улыбался таким же карим глазам всего-то с час назад. — Посмотри, что любовь сделала с твоей сестрёнкой. Поверь, иногда лучше обойтись без любви. Она не чудодейственна.       — И как тебе самому от себя не противно? Думаешь, сделаешь из нее дуру? — спрашивала Пырыл, то и дело запинаясь, задыхаясь собственной обидой, гневом. — Осуждаешь Ферита, хотя сам мог бы поймать его со дна. Со мной или без меня, Суна тебя раскусит. Даже твоя мама говорит…       — Пырыл, милая. То, что говорит моя мама, даже отчасти ебать тебя не должно, — подмигнул ей Кайя, и игриво ущипнул за надувшуюся щёчку. — Запомни наконец, моя жизнь — это не твоё дело. Тебя в ней даже нет…       — «Суна, я ведь предупреждал. Говорил, ничего не выйдет!», — не унимаясь, забубнила девушка нарочито мужским голосом. А Кайя вдруг вспомнил, что знает ещё, как минимум, одного человека, обожающего такие перфомансы. — Думаешь, раз я это не купила, так она купит? Что будешь делать, когда она плюнет тебе в лицо? Кого винить? Аллаха?       На этот раз ладони сами сжались в кулаки, но, конечно, Кайя смог бы подраться разве что с сентябрьским ветром. Всё, что несла эта женщина, эта его дурочка Пырыл, — всё это никогда не имело смысла.       Конечно, Кайя поступал опрометчиво. Он и сам ни раз себя за это отчитывал. Но что тут поделаешь?..       Было в этой Суне что-то неуловимо притягательное. Она была из рода тех, для кого нужно припасти «второй взгляд». Потому что с первого она, конечно, совсем не забавляла.       На самом деле, Кайя всё ещё уверенно чувствовал шифон её платья под своими пальцами. Он всё ещё слышал в голове её смех, отчётливо видел румянец на её щеках, и эту временами до абсурда смущённую улыбку.       Такой уж была эта, теперь уже неожиданно его Суна.       — Когда твоя Суна начнёт проклинать твоё имя перед сном, что будешь делать? — всё продолжала забавляться Пырыл, подходя к нему ближе и ближе. — Она будет молиться по ночам, лишь бы ты исчез из её жизни. Молиться прямо у тебя под ухом.       В последние дни Кайя и сам немало молился. Весь пиздец, который копили для него годами, и бережно закупорили в увесистую хрустальную баночку, — случайно задели тапком. И повалили прямо на кучерявую голову, не забыв осыпать осколками.       У Суны, кстати, вчера были именно такие вот неловкие тапочки. Бесшумные, как и те её смазанные движения, которыми она так быстро и умело перекраивала всю его жизнь.       Суна подчиняла себе даже его сознание. И это неимоверно злило.       К слову о злости — Суна постоянно ему снилась. И в его снах его новоиспечённая невеста, как раз-таки, никогда на него не злилась. В его голове Суна была такой, какой он видел её на базаре. Задорной, лёгкой, свободной. Эта девочка иногда бывала сумасшедшей, это уж точно.       Суна была бесстрашной и смелой, хотя сама наверняка никогда бы не сказала о себе такого. В его снах она примеряла эти бесчисленные платья, жутко бесстыдно ругалась, а потом снова хохотала, изображая его ужасный английский акцент.       В его мыслях Суна всегда была рядом с ним. Там, в голове, она его забавляла и дополняла. А раз уж он успел свыкнуться с этой мыслью, так почему же должен был теперь трепетать перед бессмысленной, угрожающей разве что ненужной мигренью любовью?       Чем же плох такой, пусть и не истинно-чистый, но всё же крайне взаимовыгодный союз?       — Пырыл, не испытывай моё терпение, — прошипел Кайя, когда запах её цветочных духов резко ударил в нос. — Заткнись и иди к сестре, пока не случилось чего плохого.       Наверное, зная эту девушку, глупо было диктовать ей, что делать. Пырыл всегда делала всё чётко наоборот.       Скажешь ей уходить — она только подойдёт ближе. Сотрёт с лица одинокую слезинку, положит руки тебе на плечи, и запоёт новую песню. Укачает сладким голосом, а потом вновь подложит свинью в мешке.       — Она понравилась тебе, потому что она хорошая. Тебя влечёт эта святая невинность, уж я то знаю, — чуть не плача, тихо и невесело произнесла его красивая Пырыл, пожимая острыми плечами. — Но у Суны есть семья. Какой бы эта семья ни была, она найдёт в ней утешение, понимаешь? Она тебя оставит, забудет. Найдёт другого. Она тебя предаст.       Чёрта-с-два ты угадала.       В этот раз улыбка вышла совсем уж фальшивой. Кайя хотел было сбросить её руки со своих плеч, хотел плюнуть ей что-то едкое, уехать наконец из этого проклятого дома — но не мог. Слушал, и не мог сдвинуться с места.       — А я так не поступлю, — зашептала Пырыл, притягивая его ближе. — Даже сейчас, как бы мне не хотелось, — я просто не могу причинить тебе боль.       — Отойди от меня, — выдохнул Кайя, совершенно обездвиженый и до безумия злой. — Мне нужно ехать.       Да, Пырыл никогда не делала того, что сказано. Раньше она бегала с ним по ночным клубам, лишь бы только побыть рядом хоть несколько бесполезных часов. Когда Кайе становилось плохо, когда он прогонял её, — она всё равно упрямо забирала из его рук пустую стеклянную бутылку и прижимала его голову к своей груди. Пырыл всегда сопровождала его в тот маленький книжный магазин. Она ведь сама его туда впервые и привела.       Потому что кроме неё у него никого и не было.       — Когда отец вернётся, он не оставит от меня живого места, — запинаясь, проскулила девушка, поглаживая его по широким плечам своими тонкими, ледяными ладонями. — И Пелин тоже достанется. Ты же видел её, Кайя!       — Пырыл, повторяю в последний раз, — выдохнул он в ответ, от чего-то ощущая в ногах пунцовую тяжесть. Он бы не сдвинулся с этого места, даже если бы земля под ними разверзлась. — Отойди.       А Кайя ведь раньше и не замечал, насколько они в самом деле были похожи.       Конечно, он знал, что Суна Шанлы никогда не позволила бы ему иметь над собой такую власть. Однако, она десятки раз позволяла себе предстать перед ним слабой. И в эти трудные минуты, со скомкавшейся под глазами тушью, с дрожащими, ледяными руками, с осипшим голосом и огромными чёрными глазами, с такой надеждой поглядывающими прямо на него, — их можно было и спутать.       Их двоих было очень легко перепутать в ночи.       — Ты сейчас нужен здесь, а не там! Ты нужен мне, а не ей, Кайя… — сказал Пырыл, и сделала ещё один, последний шаг ему навстречу. — Пожалуйста, просто останься. Останься со мной.

***

      — Да просто возьми ты уже эту чёртову трубку! — выкрикнула Суна, когда елейный женский голос в бесчисленный раз попросил её дождаться ответа. — Где тебя носит, Кайя?..       Он пропустил ужин. Обещал, но не приехал. Проиграв борьбу с чувством собственной никчёмности, Суна даже пошла к Ифакат. Правдами и неправдами пыталась добиться ответа, может даже заставить дозвониться до фирмы, но та лишь отнекивалась и пожимала плечами.       Всё бы ничего. Да вот только у рыжей госпожи забегали глазки. А у Суны тут же позорно заколотилось сердце.       Ифакат спешно её спровадила, заверив, что переживать было не о чем. Сейран всё ещё обходила её стороной, да так показательно морщила нос, словно от Суны и впрямь дурно пахло. Даже Асуман. Она лишь презрительно указала ей на её новое место за столом, когда та собиралась сесть поближе к маме.       В этом особняке её больше не хотели видеть даже безмолвной статуей. Поэтому, наспех отужинав, она сбежала из-за стола первой. Вылетела из дома, достала телефон и принялась звонить. Успела навернуть пару кругов вокруг особняка, а потом, когда силы наконец иссякли, нашла себя на промозглой террасе.       — Холодно, госпожа Суна.       Видел Аллах — она больше не собиралась лить слёзы. Но только услышала этот голос у себя за спиной, как тут же поддалась внезапному порыву.       — И вовсе не холодно, — резко, надрывно всхлипнула девушка, так и не обернувшись. — У вас в доме нет больше дел, господин Абидин?       Она слышала его приближающиеся шаги, но не двигалась. Даже если бы земля под её ногами разверзлась — Суна не смогла бы сделать и шага. Когда он подошёл ближе, она почувствовала его тепло за своей спиной. Увидела край чёрного пальто, мелькнувший совсем рядом.       — И стоит из-за этого плакать? — Абидин бездумно кивнул на телефон в её руках, и Суна тут же спрятала его в карман тонкого голубого плаща.       — Ты ведь плакал, — ответила она, даже не задумываясь. — Так почему мне нельзя?       Абидин вдруг еле слышно рассмеялся. За то время, пока они… существовали, Суна едва ли слышала его смех. Он всегда ей улыбался. Когда видел, что они с сестрой выходят из особняка — первая, а иногда и единственная улыбка всегда доставалась Суне. Она всегда возвращала её в машине. Дожидалась, пока он наконец найдёт её взгляд в зеркале заднего вида, а потом тут же прятала его в коленках. Улыбалась.       — Ты права, — наконец произнёс он и, на её же манер, спрятал озябшие ладони в карманах. — За всякую любовь нужно бороться. Даже за ту, которая причиняет боль.       И тогда пришла очередь Суны. Девочка буквально подавилась рвущимся наружу смешком, расплылась в улыбке, и таки нашла в себе силы снова посмотреть ему в глаза.       — Всё равно, что слушать речи убийцы о шестой заповеди, Абидин, — отозвалась она мягко, хоть и не собиралась сглаживать углов. — Уходи, ладно? Правда, иди. Ты не делаешь мне легче.       Но Абидин, как и любой другой обитатель особняка, решил к ней не прислушиваться. Едва ли его можно было винить за такую твердолобость.       Он нахмурился, склонил голову и наконец поднёс свою шершавую ладонь к её остекленевшему лицу. Пристально наблюдая за каждым движением её ресниц, Абидин стёр солёную слезу с её щеки, но не спешил убрать руку.       — Я бы не хотел стать причиной твоей печали, Суна, — произнёс он тихо, так и продолжая смотреть куда-то сквозь неё. — Я никогда этого не хотел. Одна мысль о том, что ты считаешь иначе, причиняет мне боль.       «Ты даже не представляешь, что такое боль, Абидин».       — Что это? — тихо, устало произнесла девушка, прикрыв глаза. Тепло его ладони всё ещё согревало её кожу. — Извинения?       Он не отходил от неё слишком уж долго. С тем же успехом, да в этом-то доме, Суна могла бы своей же рукой подписать себе смертный приговор. Девушка невольно отшатнулась, ощущая ужасную, трескучую боль в висках.       — Да, — выдохнул Абидин, и невесело закачал головой. — Если ты их примешь, то да.       Совсем непрошеным наваждением, она услышала в голове голос своих собственных мыслей. Вновь пересекая порог этого особняка, Суна поклялась себе, что не станет больше просить. Что увидит Абидина на коленях, что заставит его умолять.       Но он никогда бы не стал унижаться перед ней так, как умела только она сама. Суна была создана для милостыни. А он, пусть и не имея фамилии, был прирождённым господином.       — Не приму, — процедила Суна, сморщившись уже даже непонятно от какой боли. — Что бы ты ни сделал, что бы ни сказал — я больше этого не приму. Тебе больше незачем утруждаться, я больше не твоя забота.       Господин лишь закатил раскрасневшиеся глаза, и устремил взгляд к Босфору. Суна не произнесла даже имени, а он уже заметно сходил с ума. Оно, это имя и без того давно отпечаталось под его веками, приносило омерзительное по своей мощи чувство.       Чувство злости, затупившейся ярости, с которой Абидин не мог совладать. И которую ни за что бы не смог победить.       — Я нашла человека, который ценит мои чувства, Абидин, — произнесла Суна громко, с сияющей, неправдивой улыбкой. Она смаковала каждое слово, протягивала, скалилась. Выжидала. — Человека, для которого я важнее каких-то там идеалов и принципов.       Ей хотелось, чтобы эти её слова отхлестали его по щекам. Пусть они причинят ему физическую боль, пусть согнут напополам. Пусть бьют так же сильно, как её собственные руки били себя по лицу в тот вечер. Пусть напомнят ему, как он заставил её себя чувствовать. Как заставил часами скаблить кожу мочалкой, как заставил рыдать на полу в той ледяной ванной, как заставил корчиться от боли на холодном полу.       — Знаешь, как приятно это на самом деле ощущается? — хмыкнула Суна, стирая с щёк уже совсем другие слёзы. — Ты даже не представляешь, какого это — наконец чувствовать себя ценной…       — Была бы ты сейчас здесь, будь это правдой? — спросил Абидин, словно только и ждал, когда та замолчит. — Суна, это фарс. Стояла бы ты тут, утирая слёзы, если бы этот мужчина действительно был тебя…       — А кто достоин? — выпалила Суна, не дав ему закончить. — Ты? Маньяк Саффет? А может тот мужчина, которому отец два дня тому назад меня пообещал?       «Да, подари мне это своё лицо снова. Покажи, как сильно тебя задевает моё бесчестие. Не дай даже помыслить о том, что ты изменился».       — Ты ведь всё верно сказал, я для тебя слишком потрёпанная, — выплюнула Суна, пожимая плечами. — Мне не стоит искать себе человека твоего уровня. Я не потяну, Абидин.       И он подарил. Его взгляд, такой глубокий и когда-то приносящий ей невыразимый в словах трепет, теперь щемил кости. Пробирался под кожу и скаблил. До невидимых синяков, как и раньше.       — Мой удел довольно низок. Твоими стараниями я в этом убедилась, — продолжала она, хоть каждое слово и било. — И, знаешь, чем больше ты говоришь о Кайе, тем сильнее я убеждаюсь, что всё сделала верно. Аллах помог мне. Послал того, кто совсем на тебя не похож. Он меня наконец помиловал.       — Хорошо, Суна. Пусть будет так, как ты говоришь. Но когда твой жених вернётся, спроси у него, где на самом деле он был? — быстро произнёс Абидин, и заприметив, как меняется выражение её лица, тут же выпалил: — А когда всё наконец закончится, не вини себя. Помни, что у тебя есть я. Всегда был.       — Ты и есть моя самая большая вина, Абидин! — вдруг выкрикнула Суна и, не выдержав, снова заплакала. Слёзы сжимали её горло огненными тисками, не давали вдохнуть, но не останавливали: — То, что ты есть — это и не даёт мне покоя! Так исчезни уже наконец. Исчезни из моей жизни, не делай больно. Дай мне хоть раз сделать правильный выбор, Абидин.       Он смотрел на неё с искренним непониманием. Суне бы почудилось, что она сходит с ума, если бы она и без того не знала, что это правда.       — Дай мне хоть раз выбрать себя, а не тебя.       Больше Абидин не произнёс и слова. Суна отвернулась от него, а он не протянул руки. Ушёл, оставив после себя лишь нелепые обещания. И горящий след на щеке. Словно его руки всё ещё были где-то совсем близко.       Суне было плохо. Правда плохо, но ведь там, где плохо, — всегда есть и хуже. Слёзы душили, сердце колотило рёбра, а телефон в кармане вдруг протяжно завибрировал.       Если где-то внутри у неё и была батарейка, то она почти села. Однако едва ли Суна смогла бы позволить себе эту роскошь.       Она знала, что это не Кайя. Чувствовала это, как чувствовала и то, что этот разговор не принесёт ей радости, или успокоения. Мигающее на экране имя заставило её лишь только невесело усмехнуться.       — Слушаю, Пырыл.       Она ожидала услышать в ответ что-угодно, но только не этот сбивчивый, еле-разборчивый шёпот. На другом конце провода что-то происходило, и это что-то было плохим.       — Прости, что звоню так поздно, — пробормотала Пырыл так тихо, словно боялась кого-то разбудить. На секунду Суне почудилось, что она плакала. А потом позади раздался какой-то глухой треск, словно разбилась маленькая хрустальная ваза. — Мы можем встретиться завтра?       Суна не сразу нашлась со словами. Своими словами, конечно, ведь пульсирующие в голове слова Кайи тут же надавили на неё невидимым грузом.       Она ему пообещала. Сказала, что не станет.       Но раз Кайе можно было нарушать данные ей обещания, значит и Суне можно было тоже? Раз он мог позорить её перед семьёй, раз давал Абидину поводы говорить о себе в таком ключе, — значит и Суна была вольна делать то, что она хочет.       Стоило ей только открыть рот, чтобы наконец согласиться, как вдруг голос на другом конце провода раздался снова.       — Не молчи же, Суна, — вдруг гаркнула Пырыл, но уже куда громче. Она больше не плакала. Она с отвращением выплёвывала в трубку каждое слово. — Нам нужно поговорить.