Глава 7. Грязь

Драко Как же хочется взять любимые ножи, которые так давно пропали, и воткнуть их в его нежную шейку. Аккуратно провести до ключицы и вжать глубже в дряхлое тело. Да так, чтобы кровь хлынула во все стороны, а он захлебнулся от боли, но сначала кричал, как маленькая противная шавка. Так громко, чтобы заложило уши. Так громко, чтобы весь дом дрожал от самого основания. Так громко, чтобы в конце концов его барабанные перепонки просто не выдержали и лопнули в самый неподходящий момент. Чтобы Сивый горел синим пламенем в аду. Долго и мучительно. Эта старая псина сейчас глумливо смеётся, сидя в моём доме, на моём диване, и лапает мою кузину. Руки чесались, но нельзя было его никак, хотя бы, покалечить. Честно, я искренне не понимаю, как Сильва спокойно сидит и поддакивает этому уроду. Как она держится? Как она не хочет всадить ему нож в спину? Как она его до сих пор не отравила дома? Если бы Мартин не попросил меня держать свою ярость в себе и не раскидывать её на остальных Пожирателей, наверное, я бы сжёг это поместье, как выразилась зазнайка Грейнджер, к чертям собачьим. Может быть, хоть в аду Сивый увидит тех бедолаг, чьим сыном он является. Хотя я уверен, что его родители рады, что не ходят с ним по одной земле. Я стою в дверном проходе под лестницей и наблюдаю уже полчаса, как в приглушенном свете гостиной собирается отродье, именуемое чистокровными волшебниками. Эта псина положила руку Сильве ниже талии, почти на задницу. Я видел, как её пробрала дрожь, как напряглись тонкие плечи и как остекленели глаза. Она — всегда и для всех сильная, боевая, местами милая и очаровательная Сильвестра Аспиратти, но здесь… Здесь Сильва была брошенной хрупкой девчонкой, которую выдали за монстра в шестнадцать лет и которой даже рассказать нельзя о том, что ей приходится пережить. А я знаю. Даже слишком много знаю. Как-то раз приехал домой в то время, когда меня уж точно никто не ждал, и мне ой как не понравилось то, что я увидел. Сильва на кафеле, голая, с разбитым лицом и ссадинами — от обычных синяков до довольно-таки глубоких ран — по всему телу. А этот мудак достал свой обрубок и дрочил, пока она сдерживала из последних сил слёзы. Не проронила ни слёзинки. Выдержала, с гордо поднятой спиной, хоть и была побитая на полу, как брошенная, ненужная вещь. Тогда Мартин схватил меня и уволок на другой этаж, вроде бы на второй, в старый кабинет отца. Там я выслушал лекцию о том, чтобы я больше не влезал в дом без предупреждения, и первое напоминание о самоконтроле, с которым у меня, к слову, есть некоторые проблемы. С Сильвой мне, конечно же, об этом говорить было строго-настрого запрещено. В таких моментах я Мартина искренне ненавидел. Как так можно?! Свою единственную внучку, которая в раннем возрасте осталась без отца, сначала отдать за такого редкостного мудака, чтобы он её регулярно насиловал, а потом говорить, что всё нормально? Это просто какой-то бред! Мир сошёл с ума, точно. На большом коричневом диване, помимо Грейбека и моей кузины, сидели ещё: Антонин Долохов с очередной заколдованной шлюхой, которых он обычно выводил из немагической Англии и после своих забав убивал; Рабастан и Родольфус Лестрейнджи. Если Родольфус смотрел на Сильву с неприязнью, то в глазах его брата пылала похоть — да такая отчаянная, что даже, смотря на это, хотелось помыться. Корбан Яксли стоял чуть дальше и, пока ножом выковыривал грязь из-под ногтей, выслушивал от своего старшего брата очередные нотации о правилах, которые, кроме Руперта, никто не собирался исполнять. Ещё были Селвины, кстати говоря, и Хлои здесь. Сидит, гордая такая, в чёрной мантии и наполовину закрытым лицом. Так её укутали, словно она — восточная красавица, которую хотят выдать за достойного мужчину замуж. Очередной брак молоденькой девушки с престарелым извращенцем. В моём мире это обычный понедельник. На плечо мне опустилась чья-то тяжёлая ладонь. Нет, я примерно предполагал, кто именно это может быть, так как, кроме Северуса и Мартина, больше никто не считал нужным меня прикосновением поддержать. Вообще, у нас такое было неприемлемым. Любое проявление слабости, то есть любви и заботы, под запретом. Казалось, что запрещалось у нас всё. — Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили? Я, не оборачиваясь, кивнул. Конечно, я помнил, о чем мы с Мартином говорили под носом у заучки Грейнджер, которая, как и весь Хогвартс, верит, что это профессор Альбионо Аспиратти. Я даже немного рад смерти этой несчастной Элли. Или не Элли? К черту, просто рад, ведь меня не завалили тупыми вопросами, а их должно было быть уйма. Хотя бы чего стоил этот презабавный амулетик! Кто бы знал, что Грейнджер, вечно послушная Грейнджер, которая точно ложится спать в девять вечера и делает все по расписанию, будет баловаться приключениями в астрал? Вот и я был шокирован. Но мне это оказалось чертовски выгодным. Я снова посмотрел в зал и вспомнил, о чем хотел спросить. — Мартин, за кого выдают Хлои? Ответа не последовало. Я напрягся. — Эй, Мартин, ты меня вообще слышишь? — Я обернулся, чтобы посмотреть на своего самого сносного родственничка, и замер. — Что за хрень? — Выбирай выражения, молодой человек, — Мартин выпрямился во весь свой величественный рост и стал немного выше меня. Смокинг сидел на нем так, словно шили сразу на Мартине. Седые волосы аккуратно уложены, серьга в левом ухе жутко и издевательски блестела, как и улыбка итальянца. Я даже несколько раз моргнул, чтобы проверить, не показался ли мне этот абсурд. Нет, он это несерьезно же? — О, Мартин, дорогой, ты прекрасно выглядишь! Невообразимо откуда появилась миссис Селвин. Хочется отметить, что дама сама по себе препротивная. У неё лицо сильно напоминает грызуна: или крысу, или мышку. Волосы очень тонкие (правда, три пера!), собраны вечно в тугой пучок. Плешь на голове миссис Селвин закрывает миниатюрная, потёртая шляпка печального, тускло-лилового цвета, как и её платье в готическом стиле. Ростом она, как и её дочь, не вышла — всего-то около пяти футов и одного дюйма. А запах от неё шёл затхлый настолько, что даже у вечно простывшего Мартина задергался правый глаз. В общем, картина создавалась не самая роскошная. Аспиратти сдержанно кивнул в знак благодарности и подставил женщине локоть, чтобы пройти к центру зала. Сейчас начнётся самое скучное и отвратительное. По древним традициям чистокровных семей в день заключения помолвки нужно заключить одно маленькое (нет) соглашение и провести не самый приятный и полезный для здоровья ритуал. Вообще, на эти традиции уже все давно клали много чего и всячески их игнорировали, но с восстановлением власти Тёмного Лорда эти извращения снова стали популярны. Хлои встала, почетно склонив голову, пока Мартин обходил ее по кругу и разглядывал, словно она — предмет одежды в магазине, на который все приходят посмотреть и оценить качество работы. В такие моменты я даже радуюсь, что мамы больше нет. Я бы никогда не хотел, чтобы она наблюдала такое. Фенрир откровенно лапал кузину, наблюдая за Мартином и Хлоей. Я зацепился глазами за его руку, которая сначала медленно теребила подол полупрозрачного голубого платья сестры, потом поползла чуть выше и теперь уже затерялась между бёдер Сильвы. Сама Сильва чуть ли не пребывала на грани истерики: глаза судорожно блестели, бегали по людям в зале в поисках помощи, пальцы впивались в кожу дивана, а ноги она безрезультатно пыталась свести и вытолкнуть руку ненавистного мужа. Голос мистера Селвина меня отвлек. — Мартин Аспиратти, готов ли ты провести помолвочное согласие и ритуал с моей дочерью? Мартин снова кивнул. — Да, Нил. Хлою затрясло, как во время лихорадки. Мать Хлои подошла к дочери и стала расстегивать пуговицы на мантии. Я хотел выкрикнуть и остановить это безобразие, несмотря на то что Селвин я терпеть не мог. Даже заклятому врагу не пожелаешь пройти через то, что пережила Сильва. В гостиную подтягивалось всё больше приспешников, желая поглазеть на шоу. Кто-то из прислуги, а именно маглы под Империусом, закатили в комнату широкую доску из тёмного дерева. Это больше напоминало пыточный стол. Хлои освободилась от мантии и сейчас прикрывала ею тело, вернее, старалась прикрыть, но толку от этого было мало. Нил позвал её к столу. Пока Мартин копошился с нужными для обряда приборами, Хлои легла на жёсткую кушетку и ждала, когда её собственные родители зафиксируют ремни на голом теле и голове. Устроено было так, что ремни из змеиной кожи фиксировали под коленями, дважды в области таза, в районе лопаток и на голове. На голове из металла и ремней создавалось подобие маски или шлема, который постепенно нагревался. Прозвучал последний звон, означающий, что все крепления застегнуты, и Хлои никуда не деться. Мартин обернулся, держа в одной руке огромные железные щипцы, зажавшие маленькое серебряное колечко, а в другой — лист бумаги. Он встал над Селвин и, бормоча заклятие с листа себе под нос, стал опускать щипцы между лопаток девушки. Кричать и плакать во время этого ритуала было запрещено, потому что предки считали это проявлением слабости. А если девушка не выдерживает молчание и безэмоциональность в течение получаса, то сильного наследника родить тоже не может. Как же я ненавижу эти бредовые идеи чистокровных! Хлои мычала, дергала ногами, насколько это позволяли ремни, а кожа на спине дымилась от расколенного кольца. По залу гулял запах жжёной кожи и металла, от чего Фенрир украшал своё подобие лица голодной улыбкой с грязными клыками. Меня, наверное, передёрнуло бы сейчас раз сто, если бы не вечные занятия сокрытия своих истинных эмоций. Пожиратели Смерти стояли по периметру всей гостиной (а она была немаленькой) и глазели на мычащую и извивающуюся Хлою так, словно это не живая девушка, а павлин на сцене, раскрывающий свой хвост. Кто-то грязно улыбался и тыкал пальцем в сторону кушетки, кто-то стоял максимально отстранённо и делал вид, что вообще не от мира сего, а кто-то чувствовал страдания девушки чуть ли не на себе и плакал вместе с ней. Но последних было единицы, и то более юные девушки, которых отцы привели сюда, чтобы те знали, что их ожидает в будущем. Хотелось бы мне истребить к чёртовой матери всех таких отцов. В большой степени я был рад, что поехал сюда, в это логово жестокости, обмана, греха и всего прочего, один. То, каких усилий мне требовалось уговорить Блейза, Тео и Даф сюда не приезжать, просто не описать. Наверное, если бы к этому упрямому трио присоединилась еще и Пэнси, то мои попытки точно не увенчались бы успехом, но Паркинсон не присоединилась. Вообще, после той лживой ситуации она ходила так, словно ее кто-то подменил: ночами, по словам Дафны, она пропадала, приходила уже после завтрака и постоянно что-то бормотала себе под нос, вечно дергалась, когда кто-то стоял за спиной, и искала кого-то глазами. Я не знаю, что произошло с Пэнси. И еще эти пробелы в памяти зазнайки… не к добру это. Самое интересное, что привлекло мое внимание, — что и у одной, и у другой пошли какие-то странности именно после проведенного времени вместе с этим новеньким Кейосом. Хотя обвинять его в чем-то исключительно потому, что он мне изначально не понравился, тоже неразумно. Пока что своими мыслями я даже с Забини и Ноттом не делился. Я настолько задумался, что не заметил, как Хлоино мычание прервалось. Ремни отстегнули и уже готовили мантию, чтобы одеть бедняжку. Лицо Хлои было болезненно белым, с красными полосками ожогов, волосы прилипли к лицу, из губ сочилась кровь — настолько сильно она их прикусила, а тело била крупная дрожь. Она соскочила с кушетки и медленно стала заваливаться в бок, но Мартин подхватил её. Мать Хлои накинула на неё мантию, пока Мартин взял с того же столика, где покоились щипцы, браслет. Он был золотой, с тремя камнями: красным, зелёным и синим. Я знал, зачем нужен этот браслет. И Хлоя знала. Лицо её исказилось болезненной гримасой, и слезы чуть не сорвались с ресниц. Браслет, красивый, изящный, идеальное украшение, но он же и предатель. Он же лишение свободы, воли, собственного слова. Браслет, который действует мощнее одного из непростительных заклятий. Браслет, который уничтожил за короткий срок уже сотню жизней. Сколько бы раз я ни бывал на таких издевательских церемониях, сколько бы смертей девушек из-за слез я ни увидел, я не мог на это смотреть и ничего не чувствовать. Боль, страх, гнев — все это из раза в раз я ощущаю слишком сильно. И если бы кто-то там наверху услышал, плевать — Вселенная, Бог, Духи и прочие, — им всем было насрать. Вот так вот. Всех, кого я когда-либо молил уберечь маму, спасти людей от всякого зла, помочь хоть как-нибудь, меня проигнорировали все. А после смерти мамы я и просить перестал. Зачем? Главный смысл ушел, как ушел весь привычный мир, счастье, радость и прочая чепуха, которой нам всю жизнь морочат голову, а потом внезапно забирают, оставляя ни с чем. Я ненавижу этот мир.

***

Гермиона Нас закрыли. Нет, нас реально закрыли. Посадили на короткий поводок, если так можно сказать. Замуровали в наших гостиных, не давая шанса даже погулять выйти! А похороны Келли? Нужно было почтить память о ней, но нам даже это не позволили сделать. Они просто отвратительны. Все отвратительны. Я сидела на кровати и гневно дергала рукой за подвеску на шее. Камушек звякал, ударяясь об ногти и немного теплел. Уж не знаю, что именно этот грызун сделал с моим амулетом, но точно это не очень хорошо повлияло на настроение мсье Амулета. Вот как только я смогу выбраться отсюда, устрою ему допрос с пристрастием, и плевать мне на то, что он якобы терпеть грязнокровок в радиусе трех метров не может, переживет. — Надеюсь, этот бред скоро закончится. Фэй кивнула, но снова потянулась к упаковке сигарет. Она не очень понимала, что происходит (как и большинство), а когда Фэй не понимает, что происходит, курит. Много, без остановок. Вообще, с прошлого года Фэй узнала о существовании сигарет, и её накрыло. Сначала была одна в день, потом две, через какое-то время она курила на каждой перемене между уроками. Зимой у Фэй был срыв. Я нашла её в слезах в закрытом туалете. Руки её дрожали, глаза, что вечно накрашены толстым слоем туши и тенями, покраснели, а макияж потёк. Ногтями она цеплялась за левую руку, которая, в отличие от правой, была скрыта от посторонних глаз рукавом рубашки. Волосы, спутанные, торчали во все стороны, и в тот момент мне даже казалось, что её блондинисто-белый цвет потускнел. Честно, мне и вправду кажется, что с того декабрьского дня волосы подруги потеряли краски. Я не знаю, что именно тогда произошло. Даже не могу спросить у Фэй напрямую, потому что все мои предыдущие попытки всегда были напрасны. В последний раз, когда я вспомнила в очередную бессонную ночь ту ситуацию в туалете и напрямую спросила, что тогда случилось, Фэй повернулась на другой бок и притворилась спящей. Я знаю, что позже она плакала. Услышала тихие всхлипы, но посчитала, что её не нужно беспокоить. И нет, я не плохая подруга, просто Фэй ненавидит жалость. Она бы мне руку откусила, клянусь. Тем более я не могу требовать от Фэй полной откровенности, если сама не могу доверить ей то, что мучает меня. Хотя, наверное, стоит? Или нет? Как и всегда, когда я думаю о том, что стоит с кем-то поделиться проклятием, которое висит надо мной, как грозовая туча, я чувствую их. Понимаю, что, наверное, это слишком заметно, но ничего не могу с собой поделать, поэтому в отчаянии напрягаю плечи и сжимаю кулаки. Затылком чувствую, что за спиной сгущаются тени, и в воздухе появляется тот самый запах чего-то темного, мертвого и холодного. Они тянут свои руки к моей спине и бокам, и я даже могу почувствовать щекотку в тех местах, куда тянутся длинные, уродливые когти. Перед глазами знакомо мигают черные пятна. Пальцы ног сводит от холода и внезапно возникшего зуда. Так не должно быть! Обычно к этой стадии амулет начинает свою работу, но после того, как этот белобрысый болван его у меня нагло украл, с моей прелестью что-то не так. Он бесполезно нагревается и нагревается, но я уже чувствую их дыхание у себя на шее. Панически пытаюсь вздохнуть, но не получается. Они как будто наступают мне на горло. Острая боль пронзает мою руку. Нет… нет, нет, только не это! Тело не должно контактировать с ними, а тем более пострадать. Ну нет. — Что это за черт! Я не знаю, кто именно закричал первым: голоса почти моментально слились в одну нервную мелодию. Перед глазами мелькали цвета еще быстрее: черные сменяли белые, белые — рыжие. Ни черта не понятно.

***

Первое, что я сразу поняла, — я лежу на кровати в спальне девушек Гриффиндора. Второе, что я поняла не сразу, — я пережила попытку покушения на мою драгоценную жизнь от тех тварей. А третье, что я поняла слишком поздно, — они сидят на моей кровати и сверлят меня глазами. И нет, на кровати сидят не те тварюги, а мои сожительницы. Ну, вернее, не совсем сожительницы и не все. Первая — Фэй. Хочется сразу отметить, что её взгляд выдаёт её с потрохами. Мне не поздоровится. Честно говорю, она меня в щепки расквасит, если не добьётся объяснений. Из-за неё выглядывает Джинни, и в этот момент мне почти хочется смеяться, ведь вечно сталкивающиеся темпераментами Фэй и Джинни сейчас до ужаса одинаковы. Мало того что смотрят они на меня идентично убивающими взглядами, так ещё и наклон голов у них совпадает, и опорная рука, и положение ног. С другой стороны сидит Келла. Келла всегда была потерянной сестрой Лавгуд, ну, по общему мнению, потому что даже сейчас она смотрела на меня так, как понять смогла бы только сама Келла. Или, на худой конец, Луна. А за Келлой сидела девушка с бело-синими короткими волосами. У меня ощущение, словно я её уже видела где-то. Такое навязчивое и липкое. Девушка прокашлялась и, измученно улыбнувшись, сказала: — Привет. — Привет. А что мне еще отвечать? Я не знаю. Да вообще никто не знает. Именно по этой причине я показала верх своей гениальности и кивнула, как болванчик. Казалось, что глаза девушки, которые имели интересный каре-зеленый перелив, раскрылись еще сильнее. Но тут она добродушно улыбнулась и тоже закивала. Так мы сидели, смотрели друг другу в глаза и тупо кивали. Кто-то прокашлялся. Еще раз. И еще. — Да брось ты эту дрянь, идиотка. — Сама ты идиотка. Надеюсь, вы поняли: идиоткой Фэй назвала не я. Это была Джинни. Джинни не очень любит сигареты, от которых Фэйра впадает в кому счастья. Признаюсь, я тоже люблю побаловаться. — Всё, всё, девочки, — девушка с сине-белыми волосами поставила между подругами руку, как ограду. — Нам словно ещё один обморок будет на пользу. Келла повела плечами и загадочно подмигнула. Нет, мне, конечно, приятно, но всё же… Розовые пряди среди каштановых кудрей как-то сверкнули, и, видимо, я приподняла брови, потому что Келла широко улыбнулась. Ладно. Глаза Фэй оторвались от того, чтобы просверлить во лбу Уизли дыру, и переключились на меня. О, нет. Но лицо Фэй явно выражало: «О, да!». — Так. — Так? — вторила я. Ноздри Фэй опасно раздулись, как тогда, когда она пытается успокоить нервы, но уже на пределе. — Ты скажешь, что это было? Я не дура. Не скажу. — Что было? Но Фэй тоже не тупая. Иногда этот факт расстраивает. — Мне перечислять по порядку или же начать с самых последних странностей? — О чём ты вообще говоришь? О черт, я отвратительный друг. Просто самый худший. Я нарушила сейчас главный кодекс дружбы. — Зачем ты прикидываешься дурой? Да потому что вы не поймёте! Потому что это не нормально! Потому что я должна была умереть тогда, когда проклятие появилось. Фэй покачала головой и сунула руку в карман толстовки. Моментом позже между её пальцев была сжата до боли знакомая верёвка, а внизу, как маятник, из стороны в сторону болтался голубой камушек с неровными краями. Но как только он повернулся ко мне другой стороной, рука моментально взлетела к нему, чтобы перехватить и рассмотреть поближе. Так ведь не должно быть? Точно не должно. — Что это? Я покачала головой. Нечего сказать. — Откуда он? Это то, о чем ты говорила с тем придурком? Я молчала. — Гермиона? Голос Джинни, всегда такой счастливый и жизнерадостный, сейчас чуть ли не дрожал. — Гермиона, это то, о чем я думаю? Я так активно стала трясти головой, что кудри упали на лицо. — Не верь очередному вранью, Джи, — Фэй встала и отошла к двери. — Теперь ты знаешь, как на самом деле выглядят и воздействуют на человека Анубис. Она даже не развернулась. Хлопок, и Данбар скрылась за дверью.

***

Сьюзен Боунс Я нарушила запрет на выход. Понимаю, что это нехорошо, и если меня обнаружат, то наказания мне никак не избежать. Но... но я не могу ничего с собой поделать. Я обещала Винсенту, что приду. Мы не можем нормально встретиться уже которые сутки. Сначала эта подготовка к вечеринке, потом сама вечеринка, куча заданий по предметам, и, ох, бедная Келли! Я никак не могу осознать, что её нет. Мы делили с Кел спальню с самого первого дня в Хогвартсе. Вообще считаю, что Кел — самая добрая душа в этом замке. Была самой доброй душой. Черт! Мне хотелось рвать и метать от несправедливости. Хотелось найти убийцу подруги. Сейчас я чувствовал себя как выжатый лимон. Да, всё настолько плохо. Наверное, из-за этого я и отправила Винсу сову. Я больше не справляюсь. По камню скользили блики от света моей палочки. Я старалась держать её под определённым углом, чтобы не потревожить сон картин. Винс обещал, что мы встретимся на третьем этаже, где ночной обход к двум часам уже заканчивают. Мне осталось пройти к статуе, которая является тайным проходом. Проходя мимо окна, я заметила улитку. Маленькую такую, с красивой бело-коричневой раковиной. Чем-то она меня зацепила. Словно под гипнозом, я подняла руку и потянулась к ней. Хотела её взять? Я не знаю. Руки двигались самостоятельно. Ноги закоченели. Что-то воткнулось мне в горло. Нож? Я чувствовала, как острый край раздирает кожу. Я хотела пнуть существо за спиной, но не могла. Палец уже был в опасной близости от улитки, а глаза поднялись к небу. Я бессильна. К моему уху наклонилась голова, и холодные, как лёд, губы прошептали: — Хорошего тебе полёта, голубка. Я упала в темноту.