ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

из которой Алисе не выбраться

— Не трогай меня! — отчаянно воспротивилась Алиса, упав спиной на жёсткий матрас тахты. Теперь, после того, как Шемелин молча ретировался, не посчитав нужным попрощаться и в действительности оставив Алису в этой убогой лачуге посреди леса, драться она намеревалась до последней капли крови. Последняя здоровая нога взмыла в воздух, и шофёр опасливо покосился на единственное Алисино оружие — грязную босую пятку, которой та собиралась безжалостно лягаться, любой ценой не подпуская врага ближе, чем на метр. — Алис Игоревна, дайте посмотрю, — враг, в свою очередь, был крайне настойчив. — Вдруг там что-нибудь серьёзное? — Это с вами всеми будет что-нибудь серьёзное, — злобно процедила она, беспорядочно потрясая пяткой. — Не трогай меня, говорю! Вон! Выметайся отсюда! Оставь меня в покое! Шофёр послушно замер, принявшись напряжённо о чём-то раздумывать. Придя к неизвестному для Алисы заключению, махнул в итоге рукой и с тяжким вздохом упал на обшарпанную деревянную табуретку возле видавшего лучшие времена столика. Крутанул с отрешённым видом лежавший на нём пистолет, а потом о чём-то угрюмо помычал. В упор уставившись друг на друга, они провели в гробовой тишине некоторое время. За неимением иных средств борьбы помимо пятки, которая, как ни старайся, а всё равно не дотягивалась до противной физиономии, Алиса пыталась испепелить его взглядом аж до горстки тлеющих угольков, а шофёр, видимо, лишь пристально следил, чтобы заложница не предпринимала новых попыток к бегству. Хотя какое уж тут бегство: раненая нога, вытянутая на колючем байковом одеяле в голубую клеточку, болеть не переставала даже в спокойном положении. Но несмотря на пульсирующую боль, Алиса крепко стиснула зубы и сосредоточилась на дыхании: глубокий вдох, медленный выдох, ещё один вдох — и такой же выдох на целых десять счётов. Часов нигде не наблюдалось. Шофёр, конечно, не давал себе труда уведомлять её, который сейчас час, и на неопределённый срок Алиса канула в безвременье. Но если терпения на бравурное игнорирование не утихающей боли у неё хватало и даже имелся небольшой запас, то вот находиться в неведении стало невмоготу уже довольно скоро. — И что дальше? — глухо повторила она вопрос, который задавала ещё Шемелину, а тот лишь безразлично пренебрёг ответом. — Ждём, — шофёр тоже не собирался болтать попусту. — И долго ждём? Он неопределённо качнул головой. Алиса тихо рассмеялась. — А если не дождёмся? — резко прервалась она и уставилась на него немигающим взглядом. Тот опустил подбородок, отвернувшись к мутному стеклу окна, через который в лачугу едва пробивался блёклый свет. Свет этот как будто пожелтел, из чего Алиса сделала вывод: неумолимо подступал вечер. — Понятно, — подытожила она угрюмо и вперилась в серо-коричневые доски потолка. Вечер… Сколько было времени, когда она села в машину к Сане? Сколько она здесь просидит? Сколько ей осталось жить? Когда в голове неосторожно мелькнула мысль о том, что этот замызганный потолок, и эта обшарпанная табуретка, и этот колченогий стол могут стать последним, что Алиса видит в жизни, с её губ сорвался резкий громкий выдох. — Болит? Давайте посмотрю ногу, — по-своему истолковал это шофёр. — Вот там сиди и смотри, — выплюнула она, не теряя гневного настроя. — Что ты там увидишь? Ты же шофёр, а моя нога — не коробка передач. Послышалось тихое чирканье колёсика зажигалки. По помещению тут же расплылся запах табачного дыма. — Ну так я ж не всегда баранку крутил, — меланхолично протянул он и размял костяшки пальцев на сжатых пудовых кулаках. — Когда-то вот ребят тренировал. А там хочешь не хочешь — кое-что в травмах надо понимать. Аппендицит, конечно, не вырежу. Но ногу уж перевязать смогу. Посмотрю, опять же… — Я и без вас вижу, что ушиблась, — враждебно хмыкнула Алиса. — А вдруг растяжение или разрыв? — возразил он. — Или и вовсе перелом. Травма сустава, Алиса Игоревна, это вам не шутки. Она вновь не без труда приняла вертикальное положение. — Ну и? — испытывающе уставилась на шофёра. — Что вы с этим сделаете-то, а? Позвоните Пал Константинычу и скажете, что надо срочно искать другую заложницу, а то эта сломалась? Тот сконфуженно помассировал шею. — Хоть первую помощь окажу, — несмело предложил он ей, а лицо его искривила виноватая гримаса. — Обойдусь я без таких помощников, — чуть двинулась Алиса под жалобливый скрип тахты и тут же сморщилась. — Лучше наручники сними. Шофёр настороженно прищурился. Алиса в ответ закатила глаза: — Серьёзно? — тряхнула она волосами, ставшими похожими на кудластое воронье гнездо. — С одной ногой-то куда я денусь? Мне неудобно. И так сижу тут из-за всех вас, как… Она, поперхнувшись словами, договаривать не стала и выразительно уставилась на шофёра. Тот вновь взял секунду-другую на размышления, а потом, почесав затылок и пробормотав что-то неодобрительное в окно, за котором не было ни души, встал: — Только без резких движений, — демонстративно взял он в руки пистолет и обошёл тахту дугой, точно вооружён здесь был не он сам, а беспомощно пыхтевшая от злости Алиса, и крадучись приблизился к ней со спины. Алиса выжидательно наклонилась вперёд, чтобы упростить шофёру доступ к своим запястьям, но он по-прежнему не спешил: было слышно лишь, как под подошвами ботинок тихо и нечасто поскрипывал дощатый пол. — Алиса Игоревна, — вкрадчиво позвал он сзади и вытянул руку так, чтобы грозно помахать перед ней пистолетом. — Без глупостей. — Ну быстрей! — ядовито поторопила она, всем видом демонстрируя, что все эти запугивания её больше не проймут. — Давайте сначала так… — продолжил медлить шофёр. — Вы мне скажете, болит ли нога. Идёт? Алиса с досадой втянула носом спёртый воздух. — Конечно, болит, — шикнула она, не разжимая челюсти. — Я имею в виду, вот прямо сейчас, — мягко уточнил он. — Когда вы ею не двигаете — болит? Она нахмурилась. — Да. Нет… Не знаю. Болит. У меня всё болит. От нервов. Руки тоже, так что не могли бы вы… Она кинула обжигающий взгляд через плечо и дёрнула запястьями. — Погодите… Тихий щелчок показался Алисе благостным колокольным перезвоном, возвестившим о её освобождении. Но обрадовалась она слишком рано: идентичный щелчок повторился вновь, едва она собралась помассировать затёкшие запястья. — Эй! — воскликнула она с искренним возмущением. — Отстегните! Правая рука оказалась теперь прикована к тонкой деревянной ножке у изголовья тахты. — Дадите посмотреть ногу — тогда отстегну. Покипев несколько долгих секунд праведным гневом и трезво рассудив, что отступать от своего шофёр точно не собирался, она всё-таки смилостивилась: — Ладно. Но вы… Вы тоже тогда ответите на мои вопросы. — Алис Игоревна, мне от того, что вы пристёгнуты, ни жарко ни холодно, — хмыкнул он с деланным равнодушием. — Мне от ваших условий какая выгода? — Такая, — снова дёрнула Алиса рукой, и цепь наручников звякнула о дерево. — Вы не смотрите, что я почти калека. Вымотать вам нервы мне это не помешает. — Я вам рот скотчем заклею. — Я вам спать не буду давать, — для убедительности Алиса дотянулась здоровой ногой до стены, возле которой располагалась тахта, а потом с удовольствием и громким стуком саданула по ней пяткой. — В конце концов вы устанете, уснёте, а я что-нибудь придумаю и сбегу. А перед этим возьму этот ваш пистолет и прострелю вам башку, понятно? Шофёр понятливо угукнул, а затем отошёл от Алисиной тахты. Она внимательно проследила за ним: нырнув в невысокий шкафчик возле противоположной стены, он недолго там порылся, а затем обернулся вновь к Алисе лицом. — У нас два варианта, Алиса Игоревна, — развёл руки в стороны он. — Первый… я просто вас свяжу. Шофёр встряхнул моток толстой верёвки, который повис на предплечье той руки, что бессменно сжимала рукоять пистолета. — Вы, конечно, будете брыкаться, сопротивляться, может быть, даже поставите мне пару фонарей… Пал Константиныч, к сожалению, не велел вас лишний раз трогать, но вы мне поверьте, Алис Игоревна, я в конечном итоге управлюсь. И не с такими дело имел. Но есть вариант номер два… Во второй вытянутой руке он поднял ярко-оранжевый чемоданчик. — Вы просто даёте мне обработать раны, а я вас отстёгиваю. Пока. На ночь снова прикую, уж извините. Но будете себя хорошо вести — снова сможете пользоваться всеми здоровыми конечностями. Какой вариант мы с вами выбираем? Алиса прищурилась. Теперь настал её черёд предаваться сумбурным размышлениям, пока шофёр, изображая из себя весы, поочерёдно поднимал то одну, то вторую руку, наглядно демонстрируя Алисе все доступные опции. — Есть третий, — вдруг выронила она, особенно ни на что не надеясь. — Какой же это? — хмыкнул он, тоже не проявляя большой заинтересованности. — Вы обращаетесь со мной нормально. По-человечески, я имею в виду. Без… — Алиса многозначительно звякнула цепью наручников вместо словесных изъяснений. — И верёвок тоже не надо. Мы с вами говорим, я задам вопросы… Если вы не ответите на все — ладно. Но я… Когда вы вернёте меня отцу, я, допустим, замолвлю за вас словечко. Шофёр с десяток секунд постоял в молчании, а потом разразился искренним хохотом. — Вы — что? — Замолвлю… Я скажу, что вы ничего плохого мне не делали. Помогали. Вот… раны обработали и всё такое. И вообще я… Я слышала, что Шемелин и вас чем-то шантажировал. Просто заставил… И вы не виноваты. Папа меня послушает. Правда, он… — Алис Игоревна… — его лицо вдруг исказила мучительная гримаса. — Что?! — болезненно вскрикнула она. — Ну что? Чем, по-вашему, это всё кончится? Так или иначе, мой отец, он… Он с вас спросит. — Он нас не достанет. — Вы в этом уверены? — вполголоса уточнила Алиса. — А если он всё-таки не простит? Вы собираетесь сбежать? Вдруг папа всё равно будет вас искать? И найдёт?.. А если… Если вас сдаст сам Шемелин? Вы об этом не думали? — Пал Константиныч не крыса, — ощетинился шофёр. — И никогда крысой не был. Если хотите знать, он давно мог сам свалить, но он… Алиса напряглась, внимательно прислушиваясь к его словам, но шофёр прервался на самом интересном месте. — И всё-таки, Саня, — она протянула ему свободную ладонь для рукопожатия и замерла, ожидая реакции. — Вы давно меня знаете. Сами говорили и… Я обещаю вам, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы папа вас не трогал. — Алиса Игоревна, — сделал к ней три длинных шага шофёр и присел на корточки, чтобы заглянуть в глаза. — Вы ведь обманули Пал Константиныча. Думаете, я тоже поведусь на красивые глазки? Он с ледяным безразличием почесал дулом пистолета челюсть; глаза его показались Алисе в этот момент неживыми, стеклянными, как это мутное стекло, едва пускавшее в затхлое помещеньице свет. Только у него, у Сани, внутри света не было совсем: ни мутного, ни едва-едва пробивающегося — никакого. — Я никого не обманывала. Боль стала ей вдруг другом. Все силы уходили лишь на то, чтобы не уткнуться, жалко стеная в свалявшуюся подушку от того, как пульсировала, отекала и ныла нога; на страх и тревогу ресурсов уже не оставалось, и все явные попытки устрашить Алису не дали никаких плодов. — Зачем тогда вы собирались к Ковалю? — Я к нему не собиралась. — Алис Игоревна, ну не надо, — безучастно повернулся он к окну, по-прежнему не поднимаясь с корточек. — Вы ж сами сказали мне в лифте, что… — Это был Милославский, — запрокинула она голову, чтобы спрятать лицо, рефлекторно скривившееся от боли. — Это он звонил. Не папа. Я вообще не собиралась никуда ехать, я… я хотела отдать вам эти чёртовы часы… И всё… Я не хотела больше видеть Шемелина. Никогда. Я не… Подбородок задрожал, когда по виску покатилась одинокая горячая слезинка. Алиса закусила губу, чтобы не издать больше ни писка. — Зачем Милославскому вам звонить? — Он ищет убийцу дочери. Хотел встретиться. И поговорить. Он ждал меня тогда у подъезда, но не смог… Воздух в лёгких кончился, а сделать новый вдох Алиса не могла: мешал плотный ком в горле. — Так больно? — вдруг аккуратно прикоснулся к разбитому колену шофёр, воспользовавшийся Алисиным неведением. Но вновь противиться она не стала: приходилось экономить силы. — Нет. Да… Просто… Всё время болит. — Плохо, — скупо резюмировал шофёр. — Зачем меня похитили? — больше состояния здоровья Алису интересовали сложившиеся обстоятельства. — Опухло сильно… — точно не услышав вопроса, прокомментировал масштабы катастрофы шофёр, а затем потянулся к оранжевому чемоданчику с красным крестом на боку. — Вот, вытрите лицо. А я всё обработаю. Он бросил на одеяло упаковку влажных салфеток, поднялся на ноги и вытащил из-под стола жестяной таз, в которой налил воды из стоявшей там же непрозрачно-белой канистры. Пока Алиса больше для виду утирала щёки, лоб и подбородок пахнущими спиртом салфетками, на которых оставались коричнево-алые разводы грязи и крови, сам шофёр принялся за её ногу: заставил опустить в таз с водой, смочил марлю и приложил к ранам. — Ай! — вновь вскрикнула Алиса. Рассечённую кожу невыносимо защипало. — Потерпите, — сдавленно буркнул он. Когда очистить ран всё-таки удалось, шофёр вновь отдал ей короткую инструкцию: — Только не дёргайтесь. Алиса резко выдохнула, твёрдо намереваясь стойко вынести все испытания, но, храбро и легкомысленно не зажмурившись на этот раз, всё-таки вскрикнула больше от изумления и страха, чем от боли: коленная чашечка под манипуляциями пальцев Сани свободно двигалась из стороны в сторону. Двигалась при том совершенно непривычным и пугающим для Алисы образом: по крайней мере раньше её колени так себя не вели. — Плохо… — резюмировал шофёр, а затем вновь принялся рыться в своём чемоданчике. — Колено вы повредили порядочно, Алис Игоревна. Вот говорил же — не надо бегать. — Людей похищать не надо, — прорычала она сквозь мелкие частые вздохи. Она, чуть успокоившись, решила вернуть их общению уважительный тон, насколько позволяла ситуация: — Ответьте мне. Пожалуйста. Зачем меня похитили? Шофёр, бесконечно, видимо, утомлённый Алисиными расспросами, тягостно вздохнул и поднял к ней глаза. — Вас не похитили. Вас… взяли под залог, Алиса Игоревна, — деликатно поправил он, точно желая смягчить обстоятельства. Она снова громко вскрикнула: — Ай! — и рефлекторно схватилась за руку шофёра в попытке сбросить её с себя. Этого ей сделать, конечно, не удалось: одна Санина рука имела в себе, должно быть, столько же силы, сколько было во всём Алисином теле когда-то, когда она ещё не изнывала от боли и травм. — Какой ещё залог? — плаксиво пропищала Алиса. Шофёр хмыкнул. — Ну, знаете, бывает, приходишь в прокат… — Да вы издеваетесь? Какой ещё прокат?! — Алис Игоревна, хотите ответов на свои вопросы — так не перебивайте, — приструнил он её с серьёзным видом. — Будете огрызаться, я замолчу. Так вот, говорю: представьте, что вы приходите в прокат… Хотите взять тачку покататься. И одалживаете на неделю “Майбах”. Алиса раздула щёки. — Какой “Майбах”?! — выдохнула она, ёжась от прокатившейся по коже всего тела волне мурашек. — Дорогой, Алис Игоревна, — невозмутимо пояснил шофёр. — Очень дорогой. И для кого-то очень ценный. Нельзя же вам его просто так отдать… Он прервался, чтобы пощупать голень, невесело помотал головой и пробормотал: — Попробую наложить шину… — достав моток плотного бинта из чемоданчика, он продолжил: — Так вот, чтобы вы не усвистели на этом “Майбахе” с концами в закат, нужно взять у вас залог… Желательно что-нибудь тоже ценное… Он, аккуратно взяв её ногу под коленом, вернул её на постель, затем внимательно пооглядывался вокруг и вытащил у Алисы из-под спины подушку. — Уж простите… — отреагировал она на её возмущённое ойканье. — Дам вам потом свою куртку. Подложите под голову. Во-от так… Подушка легла под раненую ногу. — К чему эти аллегории? — мучительно скривилась Алиса. — К тому, что вы, Алис Игоревна, залог за очень дорогой и очень ценный “Майбах”. Приятного мало, конечно, я ваше недовольство понимаю, вы не думайте… Но залоги, — он перестал на мгновение сматывать тугую повязку на её колене и вгляделся Алисе в лицо, чётко проговорив два самых главных слова: — Обычно возвращают. Она нахмурилась, зажмурившись из-за подкатившей вдруг волны то ли жара, то ли бьющего мелкой дрожью озноба; голова внезапно закружилась. Шофёр, внимательно и беспокойно следившей за тем, как Алиса сползает обратно и вытягивается на жёсткой тахте, приложил сухую шершавую ладонь к её лбу. — Температурите, Алис Игоревна… — буркнул он. — Нехорошо. — Что? — вяло переспросила одними губами она. — В ваших интересах, чтобы ценный заём вернули владельцу как можно быстрее. Вот что. — Шемелин поехал к моему отцу? Он промычал нечто неопределённое в ответ. Алиса сглотнула вязкую слюну и приглушённо застонала, прижав ко лбу холодные пальцы свободной руки. На миг стало легче, но рука быстро нагрелась. — Я не понимаю, — обессиленно произнесла она. — Моя жизнь — залог за его бизнес?.. Так, что ли? Но ему ведь уже не нужна эта компания, я знаю. Он хочет опустошить её, а потом отдать Ковалю… Зачем всё это? Зачем держать меня в лесу… зачем… Мысли и слова в голове начинали путаться, бессмысленно метаться, вспыхивать и меркнуть. Алиса ощутила, как всё тело свело судорогой. — Ему нужна не компания, Алиса Игоревна, — поправил её шофёр, чей голос отдавался теперь у неё в ушах странным эхом. — Ему нужна жена. На миг к Алисе вернулась ясность мышления. — Что? — тихо переспросила она, распахнув глаза. Плечи шофёра, не решившегося посмотреть ей в глаза, медленно поднялись и опустились. — Эльвира Георгиевна у Гробо… То есть, у Игоря Евгеньевича. У вашего дражайшего папаши, стало быть, — бесцветным голосом сказал он. — Она же должна быть за границей, — нахмурилась Алиса. — А вы откуда знаете? — насторожился шофёр. — Милославский, он… — Алиса зашлась в свистящем кашле. — Он сказал. — Милославский? — повторил шофёр. — Милославский… Алисе казалось, что это шепчет не она, что кто-то прислонился к её уху и зловеще нашёптывает ей разное: и про Милославского, и про Шемелина, и про его жену, а ещё про то, что долго Алиса здесь не задержится — но не потому, что её отпустят, нет… Её не отпустят… — Алиса Игоревна, — голос шофёра сплёлся с этим липким шёпотом, стал таким же страшным, таким же безжалостным. — Это Милославский был у вас дома, когда я поднялся к вам в квартиру? — Милославский… — бессвязно повторила Алиса. — Милославская… Кара… Голова одновременно была и тяжёлой, словно налитой чугуном, и лёгкой, отчего шла кругом; череп распирало изнутри. А боль, словно смертельный яд, уже проникала в каждую клеточку тела: концентрировалась в ноге, разрослась вниз, пропитывала кончики пальцев, и вверх она тоже ползла и тоже пропитывала кончики волос. Боль была ею, и она — была болью. — Что с ногой? — не размыкая век, слабо прохрипела Алиса: она слышала себя со стороны, и хрип этот был он трескающийся, готовый надломиться. — Я вам говорил, Алиса Игоревна, — откуда-то совсем издалека говорил с ней шофёр. — Не надо сломя голову бегать по лесу, а вы… Показалось, что старая тахта воспарила в воздухе и куда-то поплыла, не касаясь скрипучего деревянного пола. Но Алисе стало вдруг решительно безразлично, куда её теперь вынесет — какая, к чёрту, разница, если шёпот в ухе упорно твердит, что ей отсюда не выбраться, не выбраться, не выбраться? — Что это значит? — она уже ощущала, как сознание накрывает пелена болезненного сна. — Что дело — дрянь, Алис Игоревна, — только и услышала напоследок Алиса, после чего нырнула в густой мрак. Из него то и дело выплывали лица — Шемелин, Коваль, Ваня, шофёр Шемелина, Кара, Эльвира, Лариса; они водили вокруг Алисы бесконечный хоровод, смешивались друг с другом, сливались, перерастали из одного в другое, растворялись затем во мгле, чтобы проявиться вновь, и даже сама Алиса мелькала среди них — смеющаяся, но неестественным, пугающим, одержимым смехом. Ещё были звуки: шорохи, звон, шелест, музыка, шаги, скрипы, голоса. Голоса были мужские — или то был один голос, говоривший всякий раз по-разному: — Да, — сухо и послушно. Или: — Она коньки откинет! — взвинчено и лихорадочно. Или: — Алиса, — протяжно и глухо. — Алиса Игоревна! Но звук собственного имени заставил её выплыть из мрака. Сквозь узкую прорезь век она посмотрела на лицо, выточенное лучом неяркого освещения в клубящейся вокруг темноте. — Алиса Игоревна! Она хотела ответить; на самом деле хотела — но из горла, иссохшегося, будто засыпанного песком, вырвался лишь булькающий хрип. — Алиса Игоревна, слышите меня? Она шевельнула тяжёлой головой в знак согласия, но тут же сморщилась: движение принесло всплеск невыносимой боли. Голос — он принадлежал шофёр — коротко выругался и обратился, по всей видимости, уже не к ней: — Она невменяемая, Пал Константиныч. Всё может хреново кончиться, если не… Алиса! Превозмогая ломоту во всём теле, Алиса перекатилась на правый бок, чтобы извергнуть из себя тугой плотный ком рвоты, вставший поперёк горла. Голова у неё при этом болталась, как на шарнире, и от этого замутило сильней, тогда шофёр схватил её за волосы, чтобы удержать голову на весу. Алису снова засосала мгла и безвременье. В следующий миг — наступил он спустя несколько секунд или часов, она не представляла — вновь осознала себя посреди комнаты во всё той же ветхой лачужке с серым деревянным потолком, на котором застыл круглый и оранжевый ореол света: — Воды, — силясь вернуть себе нормальный голос, вновь просипела она. — Пить… Шофёр тут же приложил к её губам горлышко пластиковой бутылки, в которое она с жадностью впивалась, пока бутылка почти полностью не опустела. — Вы как, Алиса Игоревна? — теперь в голосе сквозило искреннее беспокойство. Алиса попыталась приподняться на локтях, но перед глазами тут же всё поплыло и закружилось. — Отпустите меня, — слепо пошарив в воздухе пальцами, она схватила его за одежду. — Отпустите меня, я уйду, я сейчас уйду… Повиснув на нём, она снова попыталась подняться, отчего мышцы рук свело судорогой. — Алис Игоревна, мы же договорились, — с силой надавил он ей на плечи, возвращая обратно в лежачее положение на влажную и жаркую постель. — Куда вы собрались? Вам ходить нельзя… — Я домой. Я хочу домой. Я не останусь… Пустите меня… пустите… Она принялась отчаянно бороться с его попытками её уложить, сучила в воздухе руками, колошматя его без разбору, куда только придётся очередной удар, царапала ногтями и слышала тихие шлепки, перемежающиеся с его сдавленными ругательствами; но прилив энергии сошёл на нет так же быстро, как нахлынул, силы исчерпались, покинули её одномоментно, все и сразу: Алиса стремительно опала, обмякла всем телом и ощутила, как тахта под нею начинает вращаться вокруг своей оси. Снова затошнило. — Не выключайте свет… — жалобно попросила она, уже не в состоянии держать глаза открытыми. — Не выключайте… — Не выключу, Алис Игоревна, — донеслось издалека. — Пал Константиныч велел не выключать… Алиса находилась в эпицентре урагана; в вихре кружились лица, стены лачужки, обшарпанная табуретка, колченогий стол, и только ореол рыжего света на потолке оставался недвижим, запечатанный на внутренней стороны её свинцовых век. — Она бредит, — было следующим, что услышала Алиса сквозь вновь истончившуюся пелену между мороком и реальность. — Угробим девку... Подержать у себя денёк… одно… Тут мокруха... Откуда я знаю… сколько протянет? Херово ей. Я сам скоро отрублюсь… Когда глаза распахнулись в очередной раз, света стало больше — из жёлто-оранжевого он превратился в тускло-синий. Проснулась Алиса от того, что по влажной от испарины коже пробежался порыв сквозняка и оставил после себя бугристые мурашки. Первое, что она увидела — как зияло во мгле прямоугольное отверстие, а за ним — лес, деревья, прохлада и покой. Алиса потянулась туда рукой, которую тут же поймали и заставили распрямить ладонью вверх на постели. Она отвела взгляд от туманно-синей свободы за зияющим проёмом в стене лачуги. На табуретке возле тахты сидел скрюченный человечек, показавшийся Алисе ужасно измождённым и уставшим, даже измождённее, чем она сама. Человечек нацелил в вену на сгибе её локтя шприц, и Алиса, увидев остриё длинной иголки, нечленораздельно заголосила в знак протеста. — Тихо! — вновь прижал её плечи к постели шофёр, которого она не видела, потому что тот стоял за изголовьем тахты. — Это лекарство, Алиса Игоревна… Вам сейчас полегчает… — Временно, — упрямо качнул головой человечек и с размаху всадил в Алису иглу шприца под её надрывный визг. — Херово дело, Саня, скопытится она без больнички. Как пить дать скопытится. Укольчик так, чтобы умиралось поспокойней… Орать просто не будет. А конец один. Понимаешь? — Разберёмся. Вкалывай и уезжай. Бабла тебе отсыпят. За молчание в том числе. Тишина наступила быстро. Была она на этот раз спокойной, умиротворяющей, будто в море, штормовые волны которого безжалостно кидали Алису из стороны в сторону, вдруг наступил полный штиль, и она теперь лишь едва-едва покачивалась на поверхности воды, прохладной и пахнущей еловым лесом. Алисе нравилось это ощущение, поэтому она не сразу подняла веки после того, как поняла, что снова пришла в сознание. По пейзажу в мутном окне было неясно, стояло ли раннее утро или вечер. Единственным звуком, который нарушал царившие в лачуге тишину и покой, было тихое похрапывание. Шофёр спал, сидя на табуретке и привалившись спиной к стене. Алиса не видела его лица, потому что он находился прямо под окошком и лучи света на него не попадали, но зато она слышала громкое и размеренное дыхание. Какое-то время Алиса тупо буравила его глазами; мысли в голове ворочались неохотно, лениво, медлительно. Она облизала сухие губы таким же сухим языком: пить хотелось нестерпимо. На колченогом столе возле шофёра стояла прозрачная пластиковая бутылка, а в ней — вода, жажда которой заставила Алису пытаться сесть, оперевшись на руки. Боль больше не пронзала всё тело раскалённым металлическим прутом, но по-прежнему сохранялась: прут истёрся и истончился всего лишь до длинной иглы того самого шприца, который недавно впился в кожу Алисы. Ей даже удалось выпрямиться, встав на здоровую ногу. Но прежде, чем опереться на перемотанную повязкой конечность, она крепко сцепила зубы. Прислушалась к ощущениям: да, эту боль она вполне могла игнорировать. Шаг здоровой ногой. Боль. Шаг здоровой ногой. Боль. Алиса почти не дышала, запрещая себе издавать любые звуки; только половицы пару раз тихонько скрипнули под её движениями, и каждый раз она настороженно замирала, вслушиваясь в сопение и храп. Вода принесла с собой облегчение и прохладу. Вблизи Алиса рассмотрела умиротворённое лицо шофёра: сон его ничто не потревожило. Вернув бутылку на стол, она опустила взгляд на всё так же лежавший тут пистолет. Ничто не помешало ей взять холодный металл оружия в руки, а затем направить дуло шофёру в лицо — точно так же, как делал с нею он сам. Спокойное лицо. Расслабленное лицо. Безобидное лицо… Алисе показалось, что прошло несколько часов прежде, чем она опустила руку больше от усталости, чем из милосердия: ей казалось, что вот-вот, ещё секунда, ещё один короткий миг — и она на самом деле выстрелит. Сможет. Выпутается. Но в мыслях вдруг вспыхнул образ зияющей дыры проёма, за которым стоял, обещая покой и свободу, вековой лес, и Алиса, ища его глазами, перевела взгляд на противоположную стену. Ей казалось, что мир за пределами этой лачуги больше не существовал, исчез и растворился в той самой мгле, которая окутывала её сознание. Но теперь оба её тюремщика — боль и шофёр Шемелина — спали; теперь не было и мглы, она отступила, хотя краем затуманенного болезнью разума Алиса понимала, что это лишь короткая передышка. Алиса посмотрела на пистолет в руке, которая словно перестала принадлежать ей, и крепче сжала его рукоять. перенеся вес тела на раненую ногу. Шаг. Застрявший в горле от приступа боли вдох. Шаг. Вдох. Ещё шаг, и ещё вдох… Тот, кто оставил дверь незапертой, проявил крайнюю безалаберность, чем и оказал Алисе неоценимую услугу. Нужно было уходить. Нет — на самом деле нужно было бежать, убегать, но на это ей уже не хватило бы выдержки. Кое-как ковылять, сцепив зубы, Алисе ещё удавалось; но вот ускорить темпы — она это точно понимала — представлялось уже невозможной задачей. Вокруг был лес, всё такой же угрюмый и таинственный, была тишина, была едва видимая чуть белёсая пелена тумана; была Алиса, было её желание куда-то брести — и она брела, и брела, и брела. Брела, цепляясь за шершавые стволы; брела, останавливаясь для передышек; брела, глядя перед собой вперёд и больше никуда; брела, брела, брела… Далеко ли она ушла? Далеко ли она могла уйти? Эти вопросы мерцали где-то на самом краю сознания, но их затмевало только острое — острее постоянно усиливающейся боли — желание сбежать из ветхой лачуги, что осталась позади. Она оглянулась: далеко ли позади? Серо-коричневые доски постройки ещё виднелись между деревьями, ещё были в поле Алисиного зрения. Значит, нужно было продолжать брести. Продолжать, пока не проснётся шофёр, продолжать, пока она не упала на землю, окончательно обессилев. Брести, брести, брести, а затем ползти, ползти, ползти… Если не это — то смерть. Неминуемая, неотвратимая, которой пропахла эта лачуга; которая шептала Алисе на ухо: не выбраться, не выбраться… Чем дальше она уходила, тем сильнее нарастала пульсация боли. Опираться на перевязанную ногу становилось с каждым шагом всё тяжелей; всё тяжелей становилось сдерживать рвущийся из горла визг. Держась одной рукой за стволы деревьев, Алиса, стремясь не сорваться на истошный крик, прикусывала запястье второй руки, в которой сжимала, не выпуская, рукоять пистолета. Наконец, двигаться вперёд стало просто невозможно, и Алиса опустилась на землю. Пейзаж вокруг как будто совсем не менялся — куда ни глянь, повсюду густая чаща, кустарники, деревья, мох и трава. Тихонько заскулив в пригоршню прижатых к лицу ладоней, она ощутила, как мир начинает вертеть неведома сила. Ураган вокруг неё поднимался вновь, только на этот раз было не жарко, не душно, а холодно и сыро, и холод этот даже — так ей показалось — облегчал пульсацию всё усиливающейся боли. Она откинула голову назад, упираясь затылком в древесный ствол, и посмотрела наверх: в редких просветах листвы белели клочки неба. Увидит ли она это небо когда-нибудь снова? Шёпот был прав. Ей ни за что не выбраться… — Тихо! Слышишь? Молчи, не то найдут! Что-то зажало Алисе рот, но едва ли это её удивило — сил на это уже не было. Даже жалобного писка не сорвалось с её губ, потому что источник энергии, гнавший её вперёд, окончательно иссяк. Сейчас больше всего хотелось, чтобы холод проник в каждый уголок тела, чтобы онемело всё — от кончиков пальцев до макушки, чтобы ничего больше и никогда Алиса не почувствовала... Но слух — единственный из незамутнённых источников восприятия — был всё так же остр. Рядом что-то шуршало, шелестело и потрескивало. Алиса, которая ещё не погрузилась отчего-то с головой в бессознательное бытие, вынужденно подняла веки, чтобы встретиться взглядом с чужими глазами. — Ты… — выдохнула слабо, глядя в синие глаза и не веря себе. — Ты… Кто тебя убил? Ресницы слипались. Всё вокруг смазывалось в серо-зелёные пятна, кроме Кариных синих глаз — их Алиса очень хорошо различала на фоне густой чащи. — Кто тебя убил? — повторила она, но ответа так и не последовало. — Скажи, кто… Рот вновь оказался крепко зажат, а Карины глаза, оторвавшись от Алисы, пристально уставились вдаль — туда, откуда пришла Алиса. — Там ещё кто-то остался? Алису встряхнуло. — Кто там, в доме? Она с силой зажмурилась. — Саня… — хрипнула и едва не подавилась гавкающим кашлем. Её прижало лицом к чему-то мягкому и пахнущему табаком. — Тихо, говорю же… Только Саня? Её подбородок безвольно упал на грудь. — Он тебя выпустил? — Он… спит… — с трудом шевелила Алиса онемевшими губами. — Пошли. Алису подняло вверх. — Не могу, — безжизненно сопротивлялась она. — Больше не… Устала... Хочу спать… я больше не… — Они тебя чем-то накачали? — снова ярко засияли перед ней Карины глаза, внимательно всматривавшиеся в Алисино лицо. Она сначала мотнула головой, сморщилась от пронзившей виски боли, затем кивнула и снова мотнула. — Ясно... Пошли. Алиса невнятно промычала в знак несогласия. Она уже твёрдо вознамерилась остаться лежать на холодной земле, а идти ей больше никуда было не нужно. — Пошли-пошли… — всё равно потащило её вперёд, и она схватилась за колено: — Нога… — пискнула тихо. — Идти не можешь? В ответ она кашлянула. — Машина недалеко… До неё дотянем и… Боль в колене всё росла и росла, Алису всё тащило и тащило вперёд, приходилось прыгать на здоровой ноге, голова болталась, как на верёвке, и виски ломило ещё сильней. — Это сон?.. — прохрипела Алиса, почти теряя связь с реальностью. — Ты мертва… Это сон? Ответом послужило натужное пыхтение. — Эй, — стало доносится будто сквозь толщу непроницаемого льда, а Алиса тонула в тёмной пучине под ним. — Эй! Не отключайся… Слышишь?! Её трясло. Каждую клеточку организма сковывала мелкая дрожь, а особенно невыносимой стала судорога, которая свела ногу; а ещё просто трясло и подбрасывало в воздухе — будто что-то поднимало, а потом швыряло её тело вниз. Алиса уже почти не открывала глаз: только сквозь узкие-узкие щели век иногда видела всполохи белёсого света. Затем стало мягко. Стало сильнее пахнуть табаком и ещё бензином, стало теплее, стало меньше трясти. Её обрушило на обитую чем-то приятно-бархатистым поверхность, а кроны и реденькие клочки неба снова сменились глухим потолком, но на этот раз светлым и не деревянным. Что-то монотонно загудело, а потом — снова затрясло. — Что с ногой? — донеслось откуда-то спереди. — Упала… Она слепо пошарила руками вокруг. Тесно. Мягко. Макушка упиралась во что-то жёсткое, а ноги находились в полусогнутом положении. — Дышать… — с трудом выговорила Алиса, не уверенная, что кто-нибудь её услышит. — Дышать тяжело… Боль поднялась вверх, окольцевала грудную клетку, сдавила рёбра, парализовала лёгкие. Алиса хватала ртом пахучий воздух, тот пробирался в горло, но дальше — едва-едва был способен просочиться. Последний вдох дался ей с неимоверным трудом. Она закашлялась, с глухим стуком уронила пистолет, прижала ко рту ладонь и последнее, что увидела — розовато-белая пена в пригоршне рук, пестрившая алыми вкраплениями. Всё вокруг померкло.