ГЛАВА 25

ГЛАВА 25

в которой фиксируются перебои сердечного ритма

Алиса не могла дышать. Алиса думала, что умрёт. Точно умрёт. Но последняя мысль, посетившая её перед смертью, была полна злорадного ликования: Шемелин непременно за это поплатится. Потому Алиса умирала с блаженной улыбкой на устах. Карина смерть сошла ему с рук, но за Алисину Шемелин ответит. Правда, она совершенно не думала, что проснётся. А она проснулась: в белизне больничной палаты, в грубых хлопковых простынях, в постели, в ослепительно-кафельном покое, в недоумении и в беспамятстве. Рядом что-то пищало: пи-пи-пи. Равномерно и раздражающе. У Алисы далеко не сразу нашлись силы, чтобы с огромным трудом повернуть на звук голову. Не сразу она продрала и сухие глаза, не сразу поняла, что это монитор; сначала она долго лежала, неожиданно и одновременно обретя вновь все пять чувств, и слушала нервирующее тонкое пи-пи-пи. Слушала и думала: раз она слышит это неунимающееся пищание, Шемелину удастся уйти от возмездия. Лучше бы она умерла. Тело болело нещадно. Всё и сразу, и везде, и каждый сантиметр кожи, и каждый орган, и каждый нерв, и каждый волосок: Алиса превратилась в один большой сгусток боли. Помимо этого хотелось пить, а ещё тошнило и кругом вело голову, а ещё к писку добавлялся едва различимый звон, а ещё от белизна кафеля слепила и из-за не саднило в глазах… — Очнулась? — с долей равнодушия спросил женский голос. Это Алиса почему-то подумала, что он женский. На деле голос был бесполым и даже бесплотным — она не видела, кто говорил. Ответить не получилось: помешало нечто инородное в горле. — Сейчас, — объявил голос, и снова воцарилась тишина, нарушаемая попискиванием приборов. Алиса опустила взгляд, переждав всплеск мигрени. Присмотрелась, с трудом разлепив ресницы и пошире распахнув глаза: изо рта торчала полупрозрачная трубка. — Показатели в норме, — снова услышала она чей-то гундёж. Голос на этот раз был другим: дребезжащим и высоким, точно женским. Сначала в правый, потом в левый глаз ударил луч яркого света. Из груди Алисы вырвалось глухое постанывание. — Реагирует… — нисколько не смутился голос. Свет померк и исчез, Алиса поморгала и зажмурилась, прогоняя заплясавшие перед взором белые пятна. Когда зрение стало снова возвращаться к норме, она уставилась в замершее над собой лицо. Лицо было смуглым, сердитым, будто Алиса что-то этому лицу сделала, и особенно выделялось на фоне белого кафеля и белого воротника медицинского халата, потому что имело коричневатый оттенок кофейной гущи. — Вы в больнице. В реанимации, — со всей серьёзностью возвестило лицо, подтверждая Алисину самую первую догадку. — Вы меня слышите? Моргните два раза. Алиса повиновалась. — Вы сейчас на аппарате искуственной вентиляции лёгких, — удовлетворилось Алисиным морганием лицо и даже как-то после этого смягчилось, преисполнившись состраданием. — Говорить не можете. Но скоро мы вас с аппарата снимем, вы начнёте дышать сами и поговорите со мной… Понимаете? Моргните. Алиса снова с вынужденной покорностью подала условный знак. — Отлично, — резюмировало лицо. — Я ваш врач. Вас экстренно прооперировали, стабилизировали состояние и поместили под наблюдение. Сейчас вашей жизни ничего не угрожает. Все диагнозы мы обсудим позже, когда вы окончательно придёте в себя. Алиса сомкнула веки. Поднимать их в очередной раз совершенно не хотелось: веки были сухими, тяжёлыми, горячими. Алиса бы с удовольствием опять канула в блаженное беспамятство, из которого зачем-то вынырнула в эту неуютно-кафельную реальность. — Вы меня понимаете? — лицо не собиралось унимать свой энтузиазм. Алисе пришлось снова открывать глаза. Лицо смерило её критическим взглядом, пощупало в разных местах, приценилось к показателям на экране, быстро шепнуло инструкцию кому-то сбоку — Алиса не видела, кто там был, но догадывалась: это обладатель первого из голосов — и озадаченно произнесло: — Вы не в состоянии принимать посетителей, я понимаю… Но вашего пробуждения давно ждал человек, который вас сюда привёз. Он очень хотел вас увидеть, когда вы придёте в сознание. Я пущу его всего на несколько минут. Если вы почувствуете себя плохо и захотите, чтобы вас оставили, нажмите эту кнопку… Руки Алисы коснулись чужие сухие и тёплые пальцы. — Вот эту кнопку. Понимаете? Тогда придёт медсестра. Алиса пощупала скользкий пластик и дважды моргнула. Лицо, ещё немного побуравив Алису придирчивым взглядом, уплыло из поля её зрения. Она поняла, что вновь оказалась одна, но ненадолго: с той стороны, куда только что уплыло лицо, послышались шорохи, покашливание, шаги и осторожный шёпот: — Из сна мы её успешно вывели, серьёзных отклонений и патологий пока не наблюдается. Но организм всё равно предельно слаб, скоро она снова заснёт. Имейте в виду, что любые потрясения ей сейчас противопоказаны. Вы меня понимаете? — Понимаю. Не переживайте, — ответил такой шёпот. После недолгой паузы новый, уже третий по счёту голос, пробасил: — Добрый вечер… Алиса вяло обрадовалась крупице новой информации. Вечер. Сейчас вечер. Это хоть немного вернуло ей ощущение времени. Она тут же задумалась: сколько успела провести времени без сознания? Следующим, что привело истерзанный болезнью разум в тревожное возбуждение, стала её собственная вдруг активизировавшаяся позже всего остального память. Перед глазами, словно причудливый узор кристаллов в калейдоскопе, замельтешили картинки того, что предшествовало этому странному пробуждению. Шемелин. Шофёр. Лес. Лачуга… Всё это вспомнилось тотчас же и ясно, насколько позволяло полусонное шевеление мыслей. Но следом шла мешанина образов и звуков, впечатлений и ощущений, запахов и вкусов, и вычленить из этой круговерти произошедшего хоть что-то вразумительное решительно не удавалось. В память отчётливо врезалась одна деталь, яркая настолько, что на её фоне меркло и превращалось размытый фон всё остальное. Пиканье участилось, стало раздражать сильнее, и Алиса завращала глазами в поисках того, кто только что поздоровался и уведомил её о наступлении вечера. Она помнила Кару. Помнила, что там, в лесу, откуда-то возникла Кара. Кара что-то говорила, куда-то тащила, Кара спасала Алису… Но ведь Кара мертва. Мертва? Пищание, должно быть, было связано с ритмом биения Алисиного сердца: от беспокойства оно ускорилось. — Не переживайте, не надо, — на её руку опустилась чья-то шершавая ладонь. — Всё хорошо. Я ничего вам не сделаю. Я же вам жизнь спас, Алиса Игоревна. Над Алисой стоял, внимательно её изучая, Милославский. — Вы помните, как здесь оказались? — продолжил он, взглянув на монитор возле Алисиной постели. Помнила ли? Можно ли назвать тот смутный круговорот картинок в голове воспоминаниями? Алиса, тем не менее, медленно моргнула, не отрывая взгляда от Милославского. — Помните, что я нашёл вас в лесу? На этот раз моргать она не стала. Захотелось сделать глубокий-глубокий вдох во всю мощь лёгких, расправить плечи, размять мышцы — хоть как-то унять ломоту в теле. Алиса всмотрелась в синие глаза Милославского, так сильно напоминавшие ей о Каре. — В лесу возле того дома, где вас держали господин Шемелин и его… — Милославский тихо кашлянул. — Я проследил за вами от вашей квартиры. Увидел, как он сажает вас в машину, заподозрил неладное... Благодарите бога, Алиса Игоревна, потому что вы явно у него в любимчиках. Не сложись обстоятельства для вас так удачно… — он вдруг опустился, сев подле края постели, отчего Алисе пришлось опускать взгляд ниже, чтобы видеть выражение его лица. — Я ведь говорил вам, Алиса Игоревна, не доверяйте ему. Кариночка доверилась. И вы едва не отправились на тот свет за ней. Алиса бездумно вперилась в белый потолок, а сама вдруг вспомнила тот, серый и деревянный, потолок в лачуге, где держал её Шемелин. Ритм писка на медицинских приборах по странности замедлился. Алиса даже не поверила ушам и покосилась на экран: сердце правда от мысли о нём не стало биться чаще. Может, что-то в ней всё-таки умерло? Крохотная частичка, маленький кусочек — что-то отнялось, замертвело, окаменело. Больше не подаёт признаков жизни. — О том, что вы здесь, никто не знает, Алиса Игоревна. Это на миг Алису даже изумило, и она оторвалась от изучения непонятных показателей на мониторе. — Ни Павел Константинович, ни ваш отец. Ни даже Саня… — продолжал Милославский. — Никто, кроме меня. Врачи лишних вопросов мне пока задавать не будут. Пока им хватает того, что все процедуры по установке вашей личности я взял на себя. Больница подведомственная. Повезло, что была недалеко. Здесь вас искать никому в голову не придёт. Сквозь комки слипшихся ресниц Алиса следила за тем, как Милославский говорил, сидя рядом и понурив плечи, а сам поглядывал то и дело исподлобья, будто ожидая её реакции. — Впрочем… Мы с вами обязательно ещё обо всём поговорим. Восстанавливайтесь, Алиса Игоревна. Я ещё зайду. Оставшись в кромешной тишине и подавляющем одиночестве, Алиса обессиленно опустила веки на сухие глаза и укрылась в спасительной тьме. Но скрываться в мороке сна и неведения слишком долго было невозможно. По словам врача — сердитой женщины, чьё лицо имело оттенок кофейной гущи — без сознания она провела почти неделю. — Вы поступили в критическом состоянии, — начала объяснять та, когда убедилась, что жизненные силы понемногу возвращаютс к пациентке. Трубку из горла Алисе уже убрали, и теперь она была способна к кое-какому диалогу. Правда, когда врач принялась обрисовывать Алисе всю полноту медицинской картины, в висках заломило от напряжения: переполненная медицинскими терминами речь по-прежнему оставалась сложной для понимания. Врач, заметив обескураженное выражение Алисиного лица, устало вздохнула и попыталась упростить объяснения: — Синдром жировой эмболии… Сложная патология. После травмы нарушается целостность тканей, в том числе и жировых. Тогда мелкие капли жира попадают в кровоток, разносятся по организму и закупоривают сосуды. Если в такой ситуации вовремя не обратиться за помощью, высока вероятность летального исхода, а вас доставили буквально в последний момент. Ещё немного — и ничем помочь было бы уже нельзя. Алисе захотелось рассмеяться, но вместо этого она разразилась приступом тяжёлого кашля. — Травмы? Из-за ноги? — наконец, сумела выдавить из себя она. — Я просто… упала. — Да. Всё верно. — Вы хотите сказать… я чуть не умерла из-за того, что… упала на коленку? — говорила Алиса с паузами, во время которых, отчаянно хватая воздух ртом, восполняла запасы стремительно заканчивающегося кислорода. — А вы упали? — серьёзно посмотрела на неё врач, будто сомневаясь в словах Алисы. Затем она медленно кивнула: — Что ж… Да. Это чуть не стоило вам жизни. Вряд ли вас это, конечно, успокоит, но я работаю здесь уже пятнадцать лет и чего только не насмотрелась: порой люди умирают по самым нелепым случайностям. Алиса с трудом сглотнула. От раздирающего кашля ужасно болело горло. — Это прошло?.. — хрипнула она. — Синдром… как там... Вы меня вылечили? — Мы постарались купировать последствия, — неоднозначно кивнула врач. — Погрузили вас в медикаментозный сон для того, чтобы организму легче было восстанавливаться. Когда ваше состояние стабилизировалось, хирург провёл операцию на ноге. Мы сделали, что могли… Кость и сустав буквально собирали по частям. Вы помните, как вас зовут? Алиса посмотрела на неё в молчании некоторое время, а затем произнесла: — Алиса… — горло снова сдавил кашель. — Меня зовут Алиса. — А фамилию? — Беспрозванная, — после короткой заминки назвала она фамилию матери. Почему Милославский никому не сообщил о том, где Алиса и что с ней произошло, она пока не понимала: мыслительные способности пока оставляли желать лучшего, да и энергии на сложные размышления не хватало. Но странным образом сложившиеся обстоятельства, в которых Алиса оставалась абсолютно одна, пока вокруг мельтешили медицинские работники, были ей по душе. Меньше всего ей хотелось видеть сейчас Коваля. Тогд ведь точно придётся объяснять, что произошло. Коваль ведь непременно попросит объяснений, захочет докопаться до истины; и неизвестно ещё, что конкретно он знает. Что ему в ходе переговоров сообщил Шемелин?.. — Вам предстоит очень долгая реабилитация, Алиса, — продолжила врач. — Помимо эмболии и травмы колена на фоне воспаления у вас развился отёк лёгкого, так что на данный момент вам показан исключительно постельный режим. Врач замешкалась и нервозно облизнула губы. — Вставать вам разрешат позже, но… — она накрыла своей ладонью пальцы Алисы. — Повторюсь: после такой травмы процесс реабилитации будет очень долгим и трудоёмким. Повреждён кроме всего прочего связочный аппарат, хирург не исключает дальнейшую потребность в замене сустава, поэтому ходить вам сейчас крайне не рекомендуется. Когда пойдёте на поправку, медсестра привезёт вам кресло-каталку, передвигаться будете в нём. Сможете выезжать на свежий воздух, у нас здесь есть небольшой парк. В дальнейшем… вам будут необходимы консультации профильных специалистов и долгий период реабилитации. Но это всё потом. Главная ваша задача сейчас — выздороветь. Алиса выдавила невесёлую усмешку. — Вы можете… можете снова мне что-нибудь вколоть, чтобы я… ну, заснула, как до этого? Врачиха окинула её суровым взглядом и поправила стетоскоп на шее. — Нет, Алиса, — скупо ответила она. — Пожалуйста, — медленно моргнула Алиса. — Это дурно скажется на вашем здоровье. — Куда уж хуже, — огрызнулась Алиса и отвернула голову к окну. Дни потянулись медленные, тупые, монотонные, как серое безжизненное небо за стеклом палаты. Словно кто-то приклеил картинку с ним по ту сторону окна, а Алиса смотрела на это небо каждое утро и каждый вечер, наблюдала, как оно светлело или темнело, но непроницаемая пелена свинцовых туч всё не растворялась и навевала ещё большее уныние: солнце так ни разу и не показалось в его зените Она просыпалась и засыпала, снова просыпалась — и снова засыпала; всё чаще Алисе казалось, что её поглотило в свою пучино беспросветное болото. Милославский приходил время от времени, но на долгие разговоры сил всё равно не хватало. — Меня ищут? — вдруг спросила она надсадно в один из его визитов. Милославский, тихо усмехнувшись себе под нос, подошёл ближе к Алисиной постели. — Ищут, — спокойно откликнулся он. — Но не там, где надо. Ваш отец полагает, что вас по-прежнему удерживает господин Шемелин. А со стороны последнего было бы крайне глупо давать Ковалю знать, что вы от него сбежали. — Он меня ищет? Милославский с подозрением прищурился, но, обведя глазами больничные стены, мягко повторил: — Я же сказал: вас ищут, но… — Не папа, — перебила Алиса. — Он меня ищет? Удивлённо вскинув брови, Милославский криво ухмыльнулся. — Шемелин? Она сжала губы в тонкую нить в напряжённом ожидании ответа. — Не имею понятия, — дал спокойный ответ Милославский. — Спрошу, если нам самим удастся его найти и взять свидетельские показания. Сердце билось медленно — так возвещал монитор в изголовье больничной койки. — Уходите, — вяло выдохнула Алиса. — Уходите, я хочу спать. — Непременно, — не сдвинулся с места Милославский. — Но раз уж местоположение Павла Константиновича мне пока обнаружить не удалось, я хотел бы задать вам парочку вопросов. Как только вы ответите, я уйду. Врачи сказали, что вы уже способны со мной немного поговорить. Алиса угрюмо воззрилась на него снизу вверх. Милославский чуть помедлил и перешёл к сути: — Эльвира Георгиевна… — пристально всмотрелся он в её лицо. — Она могла что-нибудь знать о ваших отношениях с Шемелиным? — Мне правда нехорошо и… — Алиса прервалась, набирая вновь воздуха в лёгкие. — Знала или нет? — не стал дожидаться продолжения Милославский. Она тихо закашлялась. — Знала, — наконец, признала Алиса. — Она никогда не угрожала вам? Алиса отрицательно мотнула головой и сморщилась от тупой боли в затылке. — Откуда ей было известно о ваших отношениях? — Однажды я случайно… — она сделала новый вдох, но не потому, что кислород кончался: Алисе стало дурно и гадко от этого разговора. — Я подслушала их разговор. Милославский вопреки собственному обещанию придвинул табуретку к Алисиной постели и сел, точно уходить совершенно не собирался. — И о чём они говорили? Алиса, выдержав паузу, посмотрела на него. — О разводе. Милославский чуть запрокинул голову с задумчивым видом. — Вы не слышали, говорила ла что-нибудь Эльвира во время этого разговора об отношениях господина Шемелина и моей дочери? Воспоминания, приглушённые и обесцвеченные, заметались в голове. Алиса зажмурилась. — Упоминала. Вскользь, совсем не… — пришлось сглотнуть вязкий ком слюны, чтобы продолжить: — Не так, как обо мне. Не знаю. — Значит, про ваши отношения она говорила открыто, но про Карину всего лишь обмолвилась вскользь? Это было уже после её смерти? — Да. Это было… в Швейцарии… Почему вы спрашиваете? Тут Милославский всё-таки поднялся на ноги. — Эльвира арестована по подозрению в убийстве Карины. Следствие полагает, она совершила это на почве ревности, — с абсолютной невозмутимостью ответил он и направился к двери. Алиса от удивления даже попыталась приподняться на постели, но руки, дрогнув, всё равно подогнулись: прежние силы к ней так и не вернулись. — Что? — так громко, насколько позволяли лёгкие, бросила ему в спину она. — Её взяли в аэропорту, — небрежно добавил он. — Знаете, Алиса Игоревна, быть может, её тоже это спасло. Милославский вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Алиса, от физического и умственного перенапряжения прикрыла глаза лишь на мгновение, но открыла их уже тогда, когда в небе за окном сгустилась чёрно-синяя мгла. Было тихо и не горели лампы; в палату лился тусклый фонарный свет, чертил на стене косые прямоугольники, а те лужами стекали вниз, на пол, и Алиса, окончательно потеряв сон, принялась блуждать по ним бесцельным взглядом: знала, что заснуть сразу всё равно не удастся — придётся ждать, пока глаза снова начнут слипаться. Она прислушалась к себе: в теле расплывалась странная лёгкость. Реальность и иллюзия, как часто это бывает по ночам, смешивались и растворялись друг в друге, как растворялся этот слабенький сизоватый свет в углах, где густился плотный непроницаемый мрак, а Алисе виделись причудливые силуэты — плоды разбережённого снами и лекарствами воображения. Потому она и не поняла в первый момент, что шевеление в углу — это не обман зрения и не шолох медицинской шторки от сквозняка. Алиса удостоверилась, что окно было наглухо закрыто. Она чуяла нутром, что в палате был кто-то ещё, и оставалось лишь надеяться, напряжённо вглядываясь в дальний тёмный угол, что это затуманенное медикаментами сознание играет с Алисой злую шутку. По коже забегали мурашки: казалось, кто-то за ней следил. — Эй! — неуверенно позвала Алиса. — Эй, вы там… там кто-то есть? Ответа не последовало, однако и это не принесло облегчения. Пожалуй, если ей это всё не чудится, то стоило бы полагать, что доброжелательно настроенный гость отозвался бы и уверил Алису в безобидности своего странного полуночного визита… Может, к ней снова заявился Милославский? — Валерий… — силилась вспомнить его полное имя она, но тщетно. — Милославский? Вы опять пришли меня допрашивать? И снова никакого ответа. Темнота. Темнота вновь обступала Алису, липла к коже, забиралась внутрь, а она ровным счётом ничего не могла поделать… Писк приборов стал ускоряться. Сердце испугалось тьмы и морока, забилось и затрепыхалось; но смесь препаратов, что впрыскивал в вены закреплённый на локте катетер, ослабил и его волю к сопротивлению — потрепетав, оно быстро смирилось с опасностью и утихло. Алиса опустила веки, и обжигающая влага засочилась из уголков глаз, потекла по вискам, впитавшись в хлопковую наволочку подушки и волосы. Она вспомнила силуэт растопыренной пятерни, стучащей по стеклу в доме Шемелина на озере. Вспомнила страх, сдавливающий горло; только теперь и у него клешни ослабли — даже страх врачи накачали транквилизаторами. Пока Алиса вслушивалась в своё тяжёлое дыхание, к лицу подступила волна жара, а в горле знакомо запершило. Она хотела было взять с прикроватной тумбочки загодя оставленную кружку с водой, но руки не слушались, казались набитыми ватой, ослабевшие мышцы мелко подрагивали, едва Алиса пыталась их напрячь, а вновь начавшийся сухой кашель мешал сосредоточиться. Алиса с трудом приподнялась, чтобы сесть, потому что так удавалось быстрее прекратить приступ. Она зажмурилась, отчего вокруг стало ещё темнее. Внезапно к иссохшим губам прижался прохладный ободок чашки, а живительная влага просочилась внутрь и потекла по горлу. Алиса утробно застонала от удовольствия, припав к чашке. Пока пила, пыталась вглядываться в плотную тьму перед собой, но ни зги не видела, поэтому, блаженно смежив веки, полностью сосредоточилась на питье. — Это я, — знакомым голосом сказала тьма, пока рот у Алисы был полон воды. — Не кричи. Но, видимо, этого тьме показалось мало, и, когда Алиса осушила всё до дна и оторвалась от чашки, губы её накрыло что-то сухое и тёплое, мешая издавать громкие звуки. — Тихо, — повторила тьма. — Я ничего не сделаю. Правда. Алиса с силой поморгала, чтобы разлепить влажные ресницы. Ничего Алисе не чудилось, не мерещилось; не коктейль препаратов заставлял видеть в темноте то, чего нет. И силуэт не был выдумкой затуманенного сознания; он принадлежал живому человеку, который закрывал Алисе рот ладонью и мешал дышать. Она, собрав воедино все силы, схватилась за неё и вывернулась, захватав мокрыми от воды и слюны губами воздух. — Что ты тут… — в тщетных попытках выровнять дыхание, выдавила она. — Как ты здесь… — Тише, — напряжённо и глухо проговорил в ответ Шемелин. — Медсёстры пустили. Алиса в панике зашарила руками в поисках тревожной кнопки, но Шемелин, мгновенно сориентировавшись, тут же взял её за руки. — Алиса, — громко шепнул он, и она в упор уставилась на его нависшее над нею лицо. — Я ничего тебе не сделаю. Я просто пришёл поговорить. Он казался ей высеченной из камня статуей, твёрдой и неколебимой; но вместе с тем Алиса видела его уставшим, помятым, измотанным, будто это он, а не она чудом только что выкарабкалась из крепких объятий смерти. — Я не причиню вреда, — вновь постарался убедить её Шемелин. — Просто поговорю с тобой. И уйду. Хорошо? — Мне с тобой разговаривать не о чем, — отчеканила она решительно. Но Шемелин по своему обыкновению прислушиваться не стал. Низкая табуреточка, которую Милославский оставил в изножье Алисиной кровати, тихо шаркнула ножками по полу. Алиса вжалась лопатками в подушку и отпрянула назад, едва он, усевшись, склонился ближе к ней. — Убирайся вон, — ровно выговорила она на одном дыхании. Шемелин только уставился на неё в упор, сгорбившись на несчастной табуретке. Встать бы, выпрямиться, замахнуться бы и выбить эту табуретку из-под него, вот чего Алисе до зубного скрежета сейчас хотелось. Но ни встать, ни выпрямиться — ничего она не могла, а могла только лежать, как овощ, и с ненавистью пялиться на него в ответ с отчаянной надеждой, что ему хоть чуточку от этого делалось неприятней. Оба замолчали в сгустившейся от напряжения атмосфере. Смотрели друг другу в глаза, ничего в них особенно не в силах разглядеть из-за ночного мрака, и не издавали ни звука; Алиса ждала, что он станет делать дальше, а Шемелин не спешил — ни говорить, ни уйти, ни провалиться сквозь землю, чему Алиса от души бы порадовалась. — Как ты? — наконец, вполголоса спросил он. Так тихо, что Алисе не удалось даже разобрать: померещилась ли ей тень сочувствия в дежурном и простом вопросе. — Как я? — ядовито передразнила она. Шемелин промолчал, приковав к её лицу непроницаемый взгляд. — А ты не видишь? — Здесь темно, — сухо откликнулся он. — Давай включим свет, — сузила она глаза. И снова звенящая тишина. — Давай! — повторила Алиса с нажимом. — И ты посмотришь, что со мной сделал. Он на секунду опустил голову, что-то поразглядывав в темноте на плитке больничного пола, а потом приглушённо спросил, исподлобья посмотрев на Алису: — Документы, которые были у тебя в сумке… Их отдал тебе Милославский? — Я не собираюсь отвечать на твои вопросы. — Он приходил к тебе в квартиру? — Пошёл вон отсюда, — она сцепила зубы. — Чего он хотел? — Проваливай. — Это он приказал арестовать Эльвиру? Алиса с шумом втянула сквозь зубы накалившийся воздух. Ощутив, как по венам жидкой лавой заструилась чистая и ничем не разбавленная ярость, она всё-таки дотянулась до чашки, которую Шемелин любезно вернул на тумбочку, и что есть мочи зашвырнула в него. Рука тут же безвольной плетью вновь упала на постель, а ритм пульса ускорился — но, как и в прошлый раз, незначительно. Несоизмеримо с тем, какая огонь полыхал сейчас у Алисы в груди. Звон, с которым злополучная чашка разлетелась на осколки, вышел оглушительным. — На кой чёрт ты… — сдавленно выругался Шемелин, а Алиса, чуть поднабравшись сил, вновь зашарила по тумбочке в поисках следующего снаряда. Ему не оставалось ничего, кроме как молниеносно подпрыгнуть к ней и обездвижить, прижав её руки к матрасу и заставив вытянуть их по швам. — Заканчивай, — прошипел он. Но беспомощность только сильнее распаляла в Алисе ненависть. — Я только начала, — произнесла она и, не найдя иного способа досадить ему, плюнула в его лицо, нависающее над нею в несколько сантиметрах. — Я только начала, Шемелин. Он хмуро замолчал, не отводя от исходившейся холодной яростью Алисы пристального взгляда. — Ну а дальше? Закричишь? Никто не придёт. Дежурный, которого оставил Милославский, с медсёстрами развлекается, — спокойно объяснил он. — А они девчонки сговорчивые, обещали нам с тобой не мешать. Больше там некому тебе помочь. Людей твоего отца тоже почему-то нет… Шемелин затих на несколько долгих мгновений. Алиса слышала лишь своё тяжёлое дыхание. Он вдруг ослабил хватку, перестав прижимать к кровати её руки, а спустя секунду она ощутила на своём лице лёгкое прикосновение его пальцев. — Он ведь даже не знает, где тебя искать, — мягко проговорил Шемелин, приблизившись к ней и опалив тёплым дыханием кожу. — А я, видишь, сам нашёл… Он провёл кончиком носа по её щеке. И вновь приборы уловили сбой в ритме биения её сердца. — Мне нужен Милославский, — вдруг отстранился Шемелин и заглянул Алисе в глаза. — Это он привёз тебя сюда. — Если он тебе нужен, — холодно ответила она. — Приходи к нему на допрос. Он ждёт. Шемелин усмехнулся. — Не могу, к сожалению, — склонил к ней голову он. — Видишь ли, пока Эльвира под арестом, мне очень нужно оставаться на свободе. И желательно в живых. А это значит, что придётся пока избегать встреч с органами тет-а-тет. И с твоим отцом, кстати, тоже, малышка. Из горла Алисы донеслось хриплое бульканье, лишь отдалённо напоминавшее смех. — Думаешь, тебе правда удастся избежать встречи с моим отцом? — болезненно ухмыльнулась она. — Как видишь, пока хорошо получается, — одними уголками губ улыбнулся он. — Ты ведь не стала ему рассказывать, что сбежала от меня… — Не переживай, — тяжело кашлянула Алиса. — Это не надолго. У меня всего лишь не было способа с ним связаться. — Да? — с любопытством переспросил он и с тихим шорохом пошарил в кармане. — Тогда держи. Что-то не очень тяжёлое упало Алисе на грудь. Она нащупала холодный металлический корпус собственного мобильника и сощурилась от света ярко вспыхнувшего экрана. — Теперь есть. Связывайся. — Он тебя убьёт, — выдавила она. — А ты на это с удовольствием посмотришь, — криво ухмыльнулся он. — Я помню. Вперёд. Алисе казалось, что металл телефона готов был вот-вот не выдержать и смяться от того, как сильно она сжимала его пальцами. — На черта ты пришёл? — прошептала Алиса, потому что была уверена: говори она в полный голос — тот обязательно бы дрогнул и выдал бы её волнение с потрохами. Шемелин вдруг аккуратно забрал телефон из её рук, заставил экран загореться вновь и осветил им их лица. — Посмотреть, как ты, — просто повторил прошлый ответ он, блуждая по Алисиному лицу взглядом. — По-прежнему жива, к твоему большому сожалению, — прорычала она, а Шемелин продолжал её рассматривать. Он медленно вдохнул и, выключив мобильный, вдруг прижался к её лицу своим. — Я правда не хотел, чтобы… Его губы замерли возле её. Алиса отвернулась лицом в сторону и сцепила челюсти. Шемелин помолчал ещё немного, потом приподнялся на руках, отстраняясь, и повторил: — Мне нужен Милославский. — Тогда ты ошибся адресом, — огрызнулась она. — И человеком. — С человеком я как раз не ошибся. Ты должна ему передать, что Эльвира не убивала его дочь, — продолжил он тихо. — И я это знаю. Если он хочет выйти на настоящего убийцу, пускай свяжется со мной по этому телефону, и я назначу встречу. — Убирайся, я сказала, — попыталась Алиса оттолкнуть его от себя, но Шемелин не сдвинулся с места. — Уби… Договорить не удалось: её рот накрыли его тёплые губы. Алиса снова тесно сцепила челюсти, ощутив на себе вес его тела, которое никак не могла сдвинуть, как ни пыталась. Из-под ресниц вновь засочились горячие обидные слёзы; она тихонько заскулила в знак протеста. — Я никогда тебе этого не прощу, ты слышишь? Никогда, — плаксиво прохныкала она, когда Шемелин, наконец, от неё оторвался. — Я знаю, малышка, — прижимаясь лбом к её лицу, прикрыл глаза он. Помолчал с десяток длинных секунд, резко выпрямился и проронил: — Передай трубу Милославскому. — Я позвоню по ней Ковалю, — выплюнула она в спину удаляющемуся Шемелину. — Завтра же! — А потом передай Милославскому, — равнодушно откликнулся он. Как он уходил, Алиса уже не видела: уснула в следующий миг. Или потеряла сознание — так стремительно это произошло.