Глава 25: Водная процедура

«И дождь лил так, будто хотел смыть

Не краску с фасадов,а саму память.

А я стоял посреди этой вселенской стирки,

Мокрый до нитки,и впервые за долгое время — живой»

Это был не питерский моросящий дождь. Это был потоп. Тропический, яростный, обрушившийся на город внезапно, как наказание. Вода не падала каплями — она лилась сплошной, грохочущей стеной. Альтаир шёл из круглосуточного магазина с пачкой сигарет в кармане, когда небо разверзлось. За секунду его тонкая хлопковая толстовка прилипла к телу, став тяжёлой, ледяной кожей. Джинсы набухли, каждое движение отдавалось хлюпающим сопротивлением. Вода затекала за воротник, стекала по позвоночнику, забивалась в ботинки. Он остановился посреди пустынной улицы, потому что идти дальше не было смысла — убежища не было. И тут случилось странное. Физический шок от ледяной воды выключил мысль. Выключил внутренний диалог, анализ, наблюдение. Остались только ощущения. Рёв воды по асфальту и железу крыш. Хлёсткие удары капель по лицу, таким сильным, что это было почти больно. Холод, пронизывающий до самых костей, заставляющий зубы стучать. Он поднял лицо к небу. Вода била в глаза, заставляя жмуриться. Он вдохнул — и в нос, в горло хлынула влага, смешанная с воздухом. Он закашлялся. И в этом кашле, в этом физическом усилии, он почувствовал себя. Не душой, не личностью. Телом. Живым, страдающим, реагирующим на раздражитель организмом. Каждая дрожь, каждый мурашек по коже был откликом. Чистым, неопосредованным рефлексом. Это не было приятно. Это было невыносимо в своей интенсивности. Но это было честно. Ливень смывал с города пыль, гарь, следы. Альтаиру казалось, что он смывает и с него самого — тот толстый слой апатии, внутренней пыли, молчания. Оставляя голые, дрожащие нервы. Он стоял, мокрый до нитки, и дрожал крупной, неконтролируемой дрожью. И впервые за многие годы он не наблюдал за процессом. Он был процессом. Он был живым существом, попавшим под ледяной водопад. Когда ливень стал стихать, превратившись в тяжёлые капли, он тронулся с места. Вода хлюпала в ботинках. Сигареты в кармане были, конечно, промочены насквозь. Но сейчас это не имело значения. Он шёл домой, исторгая из себя воду с каждым шагом, как выжимаемое бельё. Он был чист. Пуст. И от этой пустоты, промытой до скрипа, в нём зародилось странное, новое чувство: облегчение. Не счастье. Не радость. Просто облегчение от того, что хоть что-то — даже боль от холода — может быть настолько реальным. Это была самая честная встреча с миром за всё его взрослое существование. И мир встретил его не равнодушием, а ледяным, сокрушительным, очищающим кулаком.