Глава 27: Контрольная группа для эмпатии

«И солнце светит, и небо голубое,

И птицы носятся,крича «живи!».

А я,как будто выпал из системы,

Смотрю на это и не чувствую любви.

Просто констатирую:хорошая погода»

Небо было неестественно голубым. Не привычным питерским бледно-серо-голубым, а чистым, глубоким, акриловым, как на туристических открытках. Альтаир сидел на холодной железной скамейке в небольшом сквере у больницы. Он пришёл сюда после семинара, потому что маршрут «университет — общага» был нарушен ремонтом пути. Сквер стал случайной переменной в уравнении дня. Он смотрел вверх. Его мозг, настроенный на диагностику, пытался классифицировать ощущение. Отсутствие облаков. Аномалия. Атмосферное давление в норме. Свет падал под углом, создавая резкие тени. Эстетически — приемлемо. Но в нём, в самом физическом теле, не было ответа. Не было того едва уловимого расширения в груди, лёгкости, которые, согласно литературным источникам, должны сопровождать «красивый день». Он перевёл взгляд на аллею. Люди. Мать катила коляску. Пожилой мужчина кормил голубей. Пара подростков делила наушники. Он наблюдал за ними как за биологическими видами в их естественной среде обитания. Их мимика, жесты, смех — всё это было внешней активностью, не имеющей доступа к его внутреннему контуру. И вот — новый элемент системы. Девочка. Лет четырёх-пяти. Бежала по асфальтовой дорожке, неуклюже, на полусогнутых ногах, в ярко-розовой куртке. Её движение было нелинейным, хаотичным. Вероятность падения, учитывая качество покрытия и координацию в данном возрасте, была высока. Расчёт оказался верным. Она споткнулась о собственные ноги и упала вперёд, растянувшись на асфальте. Минута тишины — задержка обработки данных нервной системой. А потом система выдала результат: плач. Не хныканье, а полномасштабный, горловой, отчаянный рёв. Звук чистого, недифференцированного страдания. Альтаир не двинулся с места. Он анализировал. Реакция: плач. Вероятная причина: повреждение кожных покровов (абразив), ушиб мягких тканей. Визуальная диагностика: девочка поднялась, на коленке видна ссадина с выступающими каплями крови. Не критично. Рядом уже бежала мать, подхватывала её на руки, прижимала, утешала знакомыми, убаюкивающими звуками: «ой, солнышко, ну вот, сейчас всё пройдёт». Именно в этот момент Альтаир провёл решающий эксперимент. Он сфокусировался на этом ядре боли — плачущем ребёнке, сбитых коленках, утешающей матери — и попытался найти в себе отклик. Эмпатию. Жалость (хотя бы?). Даже легкое беспокойство. Он искал это, как врач ищет пульс под отекшими тканями. Результат: ноль. Ничего. Полная тишина. Не равнодушие — равнодушие это позиция. Это был вакуум. Звук детского плача отражался от стен его сознания, не вызывая резонанса. Он видел страдание как факт, как физиологический процесс. Но мост между фактом и чувством был разрушен много лет назад, и теперь даже самые мощные сигналы не могли его восстановить. Мать унесла девочку, укачивая. Плач стих. В сквере снова было тихо. Альтаир медленно поднялся со скамейки. Его конечности затекли. Он посмотрел на небо — оно по-прежнему было голубым, красивым, абсолютно бессмысленным. Он констатировал: да, хорошая погода. И идти домой. Он сделал шаг, и его подошва наступила на маленькое, грязное пятно на асфальте — возможно, от слез, возможно, от чего-то ещё. Он не посмотрел. Просто пошёл дальше, неся в себе не тяжёлое осознание своей чёрствости, а холодное, научное подтверждение диагноза: эмоциональная агнозия. Неспособность распознать и откликнуться на эмоциональные стимулы. Мир был полон сигналов боли и радости, но его приёмник был настроен только на одну, ровную, монотонную волну тишины.