Глава 33: Сбой базовых инстинктов

«И сердце бьётся в горле, как птица в клетке,

И руки трясутся,и в висках стук.

Разум твердит:«Всё нормально, проверь несколько раз»,

А тело кричит:«Слишком поздно, уже всё, мой друг»

Сон Альтаира всегда был отключкой. Глухим, беспробудным небытием. Поэтому первое, что он осознал — это звук. Не мяуканье. Хриплое, свистящее, учащённое дыхание. Как крошечные, порванные меха. Он открыл глаза в полной темноте. Цифры на будильнике светились зелёным: 03:17. Он включил свет. Жучок не лежал на своём обычном месте в ногах. Он сидел посреди комнаты, неестественно выгнув спину, голова была низко опущена. Его бока ходили ходуном, а из открытого рта вырывались те самые хриплые звуки. Глаза были широко раскрыты, зрачки — огромными чёрными дисками, почти не оставляющими жёлтого ободка. Альтаир сел на кровати. Его первая мысль была профессиональной, диагностической: Тахипноэ. Одышка. Возможные причины: инородное тело в дыхательных путях, отёк лёгких, пневмоторакс, сердечная недостаточность. Он медленно, чтобы не спугнуть, опустился на пол перед котёнком. — Жучок? — его собственный голос прозвучал чужим, напряжённым. В ответ котёнок лишь закашлялся — сухим, надрывным кашлем — и сделал резкое движение, как будто пытаясь вырвать что-то. Потом его передние лапы разъехались, и он повалился на бок, продолжая хрипло и часто дышать. В этот момент что-то щелкнуло и отключилось. Не логика. Логика продолжала выдавать варианты: нужно осмотреть пасть, проверить дёсны на бледность (симптом анемии или шока), измерить частоту дыхательных движений. Но между анализом и телом возникла пропасть. Его руки вдруг стали холодными и влажными. В груди вспыхнула не боль, а бешеная, хаотичная вибрация — его собственное сердце начало биться в унисон с этим хрипом, но втрое быстрее. В горле встал ком. Это была не тревога. Это была паника. Чистая, животная, слепая. Инстинкт кричал об опасности, о смерти, которая происходит здесь и сейчас, на грязном линолеуме его комнаты. Он схватил Жучка, не думая о том, как правильно взять пациента в состоянии шока. Завернул в ближайшую футболку, сунул под куртку, натянул на босу ногу ботинки. Движения были резкими, некоординированными. Он выбежал в коридор, потом на лестницу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Он бежал к ближайшей проезжей части, не зная, есть ли здесь ночное такси. На его счастье, мимо, с включённым «шашечками», проплывала машина. Альтаир выскочил на дорогу, замахал свободной рукой. Водитель, мужчина с усталым лицом, затормозил, опустил стекло. — В ветклинику, — выдохнул Альтаир, и его голос сорвался на хрип. — Срочно. В машине пахло сигаретами и потом.Альтаир сидел, прижимая к себе свёрток, из которого доносилось то же хрипение. Он смотрел в окно на мелькающие фонари, и его разум, наконец, начал отчаянно пытаться восстановить контроль. Что ты делаешь? Это иррационально. Нужно было вызвать ветеринара на дом. Или сперва провести осмотр. Ты действуешь на эмоциях. Эмоциях. Но упрёк не работал. Потому что это были не просто эмоции. Это был ужас. Первый за долгие годы настоящий, всепоглощающий ужас не за себя, а за другое существо. Он боялся этой пустоты, которая наступит, если хрипение прекратится. Клиника, ярко освещённая, с синим крестом на вывеске. Он влетел в приёмную, почти сбив с ног сонную санитарку. Дежурный ветврач, молодой парень в зелёном халате, без лишних слов взял свёрток и унёс за дверь. Альтаир остался один в холодной, пахнущей антисептиком приёмной. Он стоял, не в силах сесть, и чувствовал, как его собственное сердце медленно, с трудом, возвращается к нормальному ритму. На его руках, на футболке, остались чёрные волоски. И он думал не о диагнозе, а о том, что только что совершил акт чистого, нерационального, животного спасения. Он действовал вопреки всей своей природе — холодного наблюдателя. Он потратил деньги, нарушил свой покой, ввязался в контакт с людьми, подчинился панике. И в этом диком, позорном, неконтролируемом поступке было больше жизни, чем во всех предыдущих годах его существования. Он сломал свой самый главный принцип — не вмешиваться. И теперь, в страшном ожидании, он впервые понял, что такое — быть живым звеном в чьей-то жизни, а не сторонним комментатором.