Глава 41: Тезис о самодостаточности

«…и сила моя в том, что никто из вас мне не нужен»

Сила не была в мышцах. Не в знании, не в оценках, не в умении молчать. Она была в геометрии пустоты. Альтаир сидел на своей кровати в общажной комнате, которая в этот вечер была не клеткой, а операционным залом, где проводили главную операцию — по сохранению совершенного нуля. Снаружи, за тонкой стеной, жила жизнь. Студент-третьекурсник из соседней комнаты, Сашка, снова плакал в телефон, выясняя отношения с девушкой из Воронежа. Его голос, сдавленный рыданиями, пробивался сквозь гипсокартон: «Но я же люблю тебя! Я всё для тебя!». Звучало это не трагично, а биологически: сигнал страдания особи, чья система привязанности дала сбой. Из общего кухни на этаже доносился грохот кастрюль, смех и запах пригоревшей картошки. Кто-то отмечал день рождения. Топот ног, крики «горько!», звон бокалов. Коллективный ритуал воспроизводства социальных связей. Шумный, бесполезный, энергозатратный. Раньше эти звуки были просто фоном, раздражителем, который глушили наушниками. Сегодня же Альтаир слушал их специально. Он проводил ревизию. Проверку границ своей крепости. Он поднялся с кровати и подошёл к окну. Во дворе, под фонарём, обнималась парочка. Девушка, подняв лицо, что-то говорила, её дыхание превращалось в облачко пара. Парень снял с себя шарф и обмотал её шею. Жест заботы. Обмен ресурсами (тепло) и обязательствами. Девушка улыбнулась. Её лицо, освещённое жёлтым светом, было искажено этой улыбкой — мышцы напряглись, обнажив зубы, сморщив кожу у глаз. Со стороны это выглядело не как счастье, а как сложная неврологическая реакция на внешний стимул (шарф, слова). Альтаиру было интересно наблюдать за этой реакцией, как за опытом в учебнике. Ничего более. Он отошёл от окна. Его взгляд упал на стол. На учебник хирургии, на конспекты, на пачку сигарет, на кружку с остатками кофе. Всё это было инструментами для поддержания системы под названием «Альтаир». Учёба давала структуру дня. Сигареты и кофе — химическую регуляцию состояния. Всё было необходимо. Всё было подконтрольно. А люди… Люди были не необходимы. Они были переменными в слишком сложном уравнении, которое он не собирался решать. Они требовали внимания, эмоциональных затрат, возврата жестов, слов, взглядов. Они были источником хаоса и неопределённости. Сила была в этом осознании. В чётком, холодном понимании: ему не нужны были ни слёзы Сашки, чтобы чувствовать себя живым; ни смех с кухни, чтобы ощущать принадлежность; ни чужой шарф, чтобы согреться. Его система была замкнутой. Автономной. Это не делало его несчастным. Это делало его свободным. Свободным от надежд, которые разбиваются; от доверия, которым предают; от любви, которая превращается в привычку или в нож. Он был свободен даже от одиночества, потому что одиночество — это чувство отсутствия других. А если другие изначально не входят в уравнение, то и отсутствовать нечему. Была просто полнота собственного, тихого пространства. Он закурил, вновь сев на кровать. Дым заклубился в луче настольной лампы. Сила была не в том, чтобы отвергнуть мир — его можно было просто игнорировать, как игнорируют пейзаж за окном поезда. Сила была в том, что мир, со всеми его драмами, радостями, подарками и предательствами, не имел над ним власти. Он не был в нём участником. Он был наблюдателем. И это давало такую ясность, такое леденящее спокойствие, рядом с которым любая человеческая страсть казалась жалкой, суетливой болезнью. За стеной Сашка крикнул что-то последнее и швырнул трубку. На кухне кто-то разбил стекло, послышались взвизги и смех. Внизу под окном парочка, сплетённая в один тёплый силуэт, медленно пошла прочь, к общежитию. Альтаир потушил сигарету. В комнате воцарилась тишина. Не тяжёлая, а окончательная. Как в идеально стерильной камере после завершения эксперимента. Все внешние переменные были учтены и отнесены к разряду «фоновый шум». Он лег, вытянувшись на спине, и уставился в потолок. Его сила была не в броне, не в колючках, не в высоких стенах. Она была в самой сути его вещества. Он был нейтронной звездой — невероятно плотным, холодным объектом, который притягивал лишь чтобы раздавить, но сам не нуждался ни в чём и ни в ком для своего существования. Его гравитационное поле было полем абсолютного отталкивания. И это было прекрасно. Это было чисто. Это было окончательно. Он закрыл глаза, чтобы заснуть. Снаружи продолжалась жизнь с её ненужными ему звуками, запахами и потребностями. А внутри крепости, в сердцевине нейтронной звезды, царил идеальный, немой, самодостаточный покой. Он ни в ком не нуждался. И это было главным и единственным тезисом его бытия.