Глава 42: Частота, воспринимаемая узким диапазоном

«…и те, кто танцевал, казались сумасшедшими тем, кто не мог слышать музыку»

Фридрих Ницше

Музыка была не в ушах. Она была в ритме. В синхронном биении двух сердец в тихой комнате после полуночи, когда шум общаги стихал, превращаясь в ровный, анестезиологический гул. Альтаир не танцевал. Он выполнял систематическое перемещение в пространстве, продиктованное не мелодией, а серией наблюдаемых переменных. Главной переменной был Жучок. А точнее — его внезапная, гиперактивная фаза, наступившая ровно в 00:47. Чёрный комок шерсти носился по комнате, отталкиваясь от стен, забираясь на шторы и срываясь вниз, замирая на мгновение с широкими, жёлтыми, не фокусирующимися ни на чём глазами, а затем срываясь в новый бессмысленный с точки зрения логики забег. Со стороны это выглядело бы как хаос, приступ кошачьего безумия. Но Альтаир слышал музыку. Вернее, он вычислял её алгоритм. Это не была мелодия — это была последовательность импульсов. Всплеск энергии. Потребность в движении, не ограниченном целью. И его собственный, отстранённый разум, всегда искавший порядок, внезапно нашёл его не в подавлении этого хаоса, а в невербальном соучастии. Он встал с кровати. Его движения были медленными, преднамеренными. Он не махал руками и не издавал звуков. Он стал частью среды, подвижным элементом в схеме котёнка. Когда Жучок нёсся от двери к окну, Альтаир в нужный момент выдвинул ногу, создав на пути не препятствие, а низкую горку. Котёнок, не сбавляя скорости, вскарабкался по его голени, пробежал по согнутой коленке и совершил новый прыжок на комод, с грохотом снося на пол пустую банку из-под кофе. Звон жести был частью симфонии. Альтаир не ругал его. Он поднял банку и, дождавшись, когда Жучок, скользнув с комода, приземлится на пол, покатил её вдоль стены. Банка загремела, подпрыгивая на неровностях линолеума. Это был не броскок. Это было задание траектории. Жучок застыл, его уши, как антенны, развернулись на звук, всё тело сгруппировалось в пружину, и он рванулся в погоню, сшибая банку лапой и гоня её под кровать. Затем наступила короткая пауза. Жучок, тяжело дыша, сидел под кроватью, сверкнув глазами в темноте. Альтаир стоял посреди комнаты. Он понимал, что со стороны это выглядело бы абсолютным абсурдом. Взрослый человек, среди ночи, молча создающий полосу препятствий для кота. Безумие. Но он слышал музыку. Она состояла из скрежета когтей по линолеуму, тяжёлого дыхания, звона жести, тихого шуршания собственных джинс. Из ритма. Из того, что в этом хаосе был свой, чёткий порядок: импульс — действие — реакция. Не было просьб, не было ожиданий, не было разочарований. Был чистый, моментальный обмен энергией. Жучок выскользнул из-под кровати, подошёл и ткнулся мокрым носом в его голую щиколотку. Затем лёг на пол, перевернулся на спину, подставив живот — жест то ли доверия, то ли провокации. Альтаир медленно присел на корточки. Он не стал сразу чесать живот, зная, что это ловушка. Он просто замер на расстоянии вытянутой руки, наблюдая, как бьётся пульс в тонкой шейке, как поднимается и опускается розоватое брюшко. Это была ещё одна нота — нота уязвимости, предлагаемой и тут же защищаемой готовностью вцепиться когтями. Музыка меняла тональность. От аффекта к спокойствию. Альтаир поднял руку и начал медленно, с равными интервалами, постукивать пальцем по полу рядом с котёнком. Тук. Тук. Тук. Жучок следил за пальцем глазами, его хвост начал подёргиваться, но он не нападал. Он слушал новый ритм. Потом, внезапно, мягко тронул двигающийся палец передней лапой, без когтей. Диалог. Для любого, кто мог бы заглянуть в замочную скважину в этот момент, картина была бы нелепой: молчаливый парень в темноте, на корточках, стучащий пальцем об пол, и кот, серьёзно наблюдающий за этим. Безумцы. Но они слышали музыку. Ту, что состояла из взаимного признания существования друг друга в этой конкретной, изолированной точке пространства и времени. Альтаир не нуждался в аплодисментах, в понимании со стороны, в подтверждении, что его действия имеют смысл. Смысл был в самом факте этого тихого, ночного ритуала. В том, что он, холодный и логичный, нашёл способ коммуникации, абсолютно лишённый лжи и подтекста. Способ, доступный только ему и этому чёрному, мурлыкающему созданию, которое в данный момент поймало его палец обеими лапами и легонько куснуло, прежде чем отпустить и начать вылизывать ему запястье. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Жучок, окончив умывание, забрался к нему на колени, сделал три круга и улёгся, наконец успокоившись. Его мурлыканье было теперь басовой нотой, вибрацией, завершающей это импровизированное произведение. Из коридора донеслись чьи-то пьяные шаги, смех, обрывки разговора. Люди, которые не слышали музыку. Для них и он, и его кот были бы просто странными обитателями тихой комнаты. Возможно, сумасшедшими. Альтаир закрыл глаза, чувствуя под ладонью тёплую, пульсирующую спину. Сумасшедшее — это те, кто танцует под музыку, которую не слышат другие. Он не танцевал. Он синхронизировался. И эта синхронизация, этот бессловесный дуэт в ночной тишине, был для него большей реальностью и большей ценностью, чем все осмысленные разговоры и шумные праздники за стеной. Его безумие было тихим, частным и совершенным в своей ненужности для внешнего мира. И в этом была его единственная, непоколебимая правда.