Часть 2. Чиё

      Итак, я в очередной раз вынужден заглянуть в Анналы Суны, чтобы мои размышления не казались чистой выдумкой и тем самым не поставили меня в один ряд с теми несчастными поэтами, которые очень отдаленно понимают в том, о чем они пишут.       Вообще, я могу назвать лишь несколько уважаемых шиноби, которые знали, о чем говорили, и даже Орочимару из Конохи я не отношу к одному из них. Например, приснопамятный Мастер Монзаэмон Чикамацу, явившийся родоначальником всех приверженцев кукольного искусства был тем несомненным гением, записям и работе марионеточных механизмов которого я беспрекословно доверяю. Хотя сам Чикамацу некогда был шиноби одного из малоизвестных кланов Страны Огня, никто в Сунакагуре, естественно, этого уже не помнит. Потому что для деревни Песка он — Величайший гениальный кукловод и создатель кугетсу. И плевать, что техника нитей чакры наверняка создана на основе наблюдения за тутовым шелкопрядом сидя на родной энгава где-нибудь в тихой забытой всеми ветрами деревеньки, раскинувшейся на поляне, окруженной светлыми лиственными лесами!       Было время, когда я мечтал сразиться с Мастером Чикамацу и повергнуть его. Но не только потому, что мнил свое искусство выше Секретной Белой Техники (слово «Песка» здесь я считаю излишним, потому что концепция «Десяти марионеток» была наверняка продумана Мастером еще задолго до его бегства в основанную Первым Казекаге Суну), а потому что сама идея этих марионеток абсолютно не отвечала традициям шиноби Страны Ветра.       Почему я вдруг заговорил о традициях? Имею право. Ведь моя бабушка Чиё и дедушка Эбизо — исконные жители Великой пустыни, первые поселенцы ее уникальных Песчаных Крепостей, построенных неизвестно кем еще в незапамятные времена. Они принадлежали самой уважаемой семье одного из таких укрепленных мест. Почему же нужны были эти крепости? На самом деле не только из-за песчаных бурь. Издавна эти люди верили в то, что их жизнь и их смерть подчинена воле многочисленных сущностей, именуемых духами песка. Люди представляли их либо в виде демонических животных — шакалов, гиен, змей, скорпионов и прочих тварей, созданных из горячего ветра пустыни или, что хуже, гигантских бесформенных сущностей из чистой энергии (Ян или Инь, как объяснил это в своих трудах Мастер Чикамацу). Однако самым могущественным среди всех этих разновидностей буйного ветра считался Шукаку — Однохвостый биджу, имеющий образ енотовидной собаки тануки и считающийся самым неуправляемым и злым среди хвостатых зверей. Крепости строились именно против него, но, надо отметить, что техника Бомбы Хвостатого прекрасно с ними справлялась. Можно сказать, что ничто не могло спасти людей от гнева Шукаку. Поэтому люди Страны Ветра задумались о том, как обезопасить себя от его буйства и не смогли придумать ничего лучше, как выстроить огромный храм для биджу и начать воздавать ему почести, считая, что это сохранит их от его гнева.       Семья моей бабушки, напротив, занималась разработкой техник фуиндзюцу для удержания Хвостатого зверя, но успехов это не имело. Традиционная техника печатей Суны была основана на проклятьях различного рода. Эти проклятья назывались «Черными техниками» и были созданы семьями Великой Пустыни в первую очередь с целью управления разумом противника путем лишения его собственной воли, а затем — внушения нужных идей. Таким образом можно было получить идеальных шпионов, которые даже не подозревали о том, что они собирают информацию или выполняют совсем не то, что они хотят, а заняты решением деликатных вопросов на пользу своему господину. Со временем же «Черными техниками» начали называть все околосекретные и самостоятельно разработанные техники Кукловодов Песка. Очень умно! Я сам, также стоявший у истоков всех поныне используемых техник Корпуса Кугетсу, изо всех сил старался сохранить и доработать нашу традицию, но в мире еще хватает недостойных генинов, которые начинают делать марионетку без эскиза, а потом выдают получившееся убожество за новый тип боевой машины!       Семья моей бабушки никогда не занималась подобной халтурой. Сейчас, уже будучи и сам вполне способным оценивать чужой талант и труд, я хочу отдать должное вырастившей меня старой женщине. Ненавидеть ее и, тем более, обвинять в чем-либо я просто не имею права. У нас с ней просто разные пути, и нам обоим пришлось пережить одинаковое отсутствие признания и даже отторжения в собственной деревне. Естественно, это не могло не отложить весомый отпечаток на тот набор качеств человека, который в Конохе часто именуют «личностью». Хотя для меня это всего лишь характеристики и параметры. Да, они часто уникальны, но все же измеряются одними и теми же единицами как для человека, так и для марионетки. Хрупкость, сопротивляемость, устойчивость, гибкость, упругость… Что для дерева, что для человека — для любой материи — суть одно и то же! Но мы же так любим придавать нашим страданиям сакральный смысл…       Особенно это было свойственно тем оборванным шиноби, которые пришли в Великую Пустыню вместе с Первым Казекаге. Кочевники. Носители стихии Ветра и Земли, а также улучшенного генома магнетизма и некоторых других геномов. Люди, которые нигде надолго не задерживались и бродили по обширным каменистым пустыням и сухим степям Страны Ветра в поисках воды, пастбищ и работы. Однако, если бы не их уникальные ниндзюцу, то не было бы ни Сунакагуре, ни кукловодов, ни контактов с другими Великими Странами. Ведь, мы, оседлые, предпочитали до этого жить в своем маленьком мирке и собачиться с биджу, веря, что защищаем от него весь остальной мир.

***

       — Мастер Чикамацу! — Молодая девушка учтиво поклонилась и прижала руку к сердцу в знак глубокого уважения к учителю. Каштановые волосы ее, прихваченные повязкой с протектором Песка, грубо обстриженные и зачесанные назад, выдавали в ней действующую куноичи, а кожаный жилет джоунина и хорошо перебинтованные ноги в широких штанах до колен — еще и разведчика. Подсумок на поясе, в котором хранились кунаи, сюрикены и свитки с различным запечатанным в них оружием, довершал этот образ вместе с светло-карими глазами на красивом округлом лице. Взгляд этих прекрасных глаз, обрамленных густыми, темными ресницами, излучал подлинное любопытство и, в то же время, в глубине их таилось понимание сути происходящего.        — А-а, Чиё, — старый мастер, на одном глазу которого была повязка, улыбнулся в седые усы и жестом пригласил ее внутрь помещения, в котором до этого ей бывать еще не доводилось. — Заходи, пожалуйста, дорогая!       Девушка осторожно прошла в сводчатый каменный склеп, далее винтовой лестницей уходивший на пару этажей вниз и достигавший уровней, где уже начинаются подземные коммуникации Сунакагуре. Здесь было установлено идеальное сочетание температуры, давления и влажности для создания новых боевых марионеток и, видимо, находилась та самая лаборатория, в которой, по словам Мастера, проводились секретные эксперименты с внедрением чакры в деревянные боевые куклы. Маленькая стальная дверь в конце помещения, также скрывающая за собой узкий проход, открылась от применения нескольких печатей Мастера Чикамацу.        — Господину Бунпуку сегодня уже лучше, но в его возрасте редко бывают дни с хорошим самочувствием, — Монзаэмон Чикамацу осторожно проскользнул внутрь, за ним, удивившись его грации, последовала и гибкая молодая Чиё. Через мгновение они оказались почти в полной темноте.        — Прошу тебя, дорогая, не задавай ему много вопросов. Быть джинчуурики Шукаку — очень большая ответственность. Удержание в себе биджу требует от шиноби постоянной концентрации.        — Я понимаю, — тихо произнесла Чиё. — Но все же, Мастер… — тут ее голос опустился до шепота, потому что она почувствовала еще чье-то присутствие.       Два типа чакры, но оба почти не уступающие друг другу в силе. Первая, рвущаяся потоками песка и ветра вверх, чакра биджу, подобная смерчу, сметающему и уничтожающему все на своем пути, но… будто бы ограниченная тоненькой, как разноцветная пленка мыльного пузыря, сферой воли джинчуурики. Вторая, более твердая, грубая и темная, но, в отличие от первой, выглядевшая надежной и обоюдоосторой как обсидиан — чакра обладателя физической мощи и острого ума одновременно. Чакра Шамона — брата Казекаге Ретто.        — Доброго дня, господин, — Чикамацу поклонился Шамону. Поклонилась и Чиё. В свете нескольких слабых свечей мощная фигура с лысой головой, перевитой печатью дракона, защищавшей его разум во время изучения биджу, казалась похожей на глыбу.        — Почтенный господин Бунпуку, — поклонилась Чиё в другой угол, из которого она услышала старческое кряхтение и небольшой кашель в ответ.        — Как продвигаются наши дела? — спокойный голос Шамона-сама всегда вселял уверенность. В отличие от все более и более надсадно звенящего голоса его старшего брата.       Суна росла и, вместе с тем, росли и запросы к ней от руководства Страны Ветра. Почти пятнадцать лет назад настали времена, когда ни в Великой пустыне, ни в Пустошах, ни в ближайших к ним районах Великой степи не стало больше обильных весенних и осенних дождей. Оазисов почти не осталось, озера высохли, а несколько бурных полноводных рек превратились в маленькие ручейки. На южных оконечностях страны сожгло саванны, начали гореть немногочисленные леса. Тысячи тысяч трупов животных отравляли окрестности своим смрадом, порождая многочисленные доселе не встречающиеся болезни… Конечно же, в таких тяжелых условиях Даймё Страны Ветра начал сильно давить на Казекаге, наивно веря, что тот может что-то с этим поделать! Суеверные люди, которых всегда с избытком хватало в Стране Ветра, начали шептаться, что это жена Первого Казекаге, дескать, сглазила и ветер, и скотину, и вообще всю пустыню! Господин Ретто был вынужден выслать свою любимую женщину в одно из отдаленных пустынных поселений, где он построил специально для нее особую секретную лабораторию для изучения совместного использования запечатывающих техник Узумаки и гендзюцу. Чиё слышала, что госпожа недавно скончалась, а лабораторией теперь заправляла высланная вместе с ней дочь Первого, такая же рыжеволосая, как и…       Чиё вздрогнула от своих мыслей и невольно дотронулась до шеи, которая все еще болела. Выдох. Легкое применение медицинской техники — и боль почти ушла. Но не вся. Внутри сердца все еще густел комок, который постепенно рассасывался от теплых слов Монзаэмона Чикамацу.        — Чиё — моя лучшая ученица. Она уже превзошла всех в деревне во владении медицинскими техниками, господин Шамон, — довольно вещал Чикамацу, беспрестанно тыкая в полутьме в ее сторону указательным пальцем. — Кроме того, она прекрасно управляет любым оружием на расстоянии с помощью нитей чакры.       В другой момент Чиё бы поддакнула, но сейчас она молчала. Она слишком хорошо знала, что Шамон-сама может передать Казекаге какое-нибудь из ее неосторожно брошенных слов, и тогда ей придется объясняться. Но сейчас слишком многое было поставлено на карту, в том числе политическое будущее ее родительской семьи. Младший брат Эбизо теперь представляет семью в Совете деревни, но все еще обращается к ней за советами. Как иронично!        — Это хорошо, — кивнула большая фигура Шамона, который, наклонившись и выставив руки в сторону Бунпуку, начал формировать печати защиты. — Такие люди, как моя сноха, далеко пойдут. Если только госпожа совсем не похоронит ее среди грязных котлов.       Чиё нахмурилась, вспомнив о новой госпоже, нынешней жене Первого Казекаге, которая недавно родила второго ребенка и пока старалась не утруждать себя даже готовкой. Бывшая госпожа была куда приветливее, но все же дочь Первого Тсучикаге была не чета какой-то полукровке Узумаки-Учиха и биджу еще разберет, кто там станцевал на кровати ее родителей. Возможно дурной нрав мачехи мужа Чиё могла объяснить тем, что женщина страдала удивительной и невиданной для Сунакагуре болезнью. У химе клана Камизуру была аллергия буквально на все, но это не помешало родить ей двоих сыновей, один из которых, уже почти подросток, сейчас находился вместе со сводной сестрой в ее лаборатории и следил за работой по приказу отца Казекаге. Второго ребенка госпожа родила лишь пару месяцев назад, но он уже успел порядком надоесть ей своим ужасающим кеккей генкаем магнетизма, который был куда больше, чем даже у его отца Ретто! Ее старший сын был простым парнем, имеющим слабую предрасположенность к управлению песком. Зато младенчик уже в колыбели демонстрировал чудеса магнетизма — все в доме знали, что если на столе трясется железная миска, то значит маленький Хаганэ-сама закапризничал…        — Кстати, как здоровье моих младших племянников? — Шамон внезапно переключился с демонстрации своих исследований Чикамацу на все так же тихо сидевшую Чиё, о которой ему недавно напомнили.       Чиё встала и, поклонившись, ответила:        — Все хорошо, Шамон-сама. Духи Песка не принесли обоим детям никакой хвори за прошлый сезон ветров.        Потом она сама в свою очередь спросила:        — А как прошла Ваша поездка в Деревню Скрытого Листа?        — О, очень хорошо, — и тут Шамон, снова вытянув руки и попросив Бунпуку вытянуть и свои тоже, сложил последние печати и сформировал временный барьер защиты. — Только мясом как будто отравился немного.        « — Отравился? — удивилась про себя Чиё, но виду не подала»        — Смотри внимательно, Чиё, — ткнул ее между тем в бок господин Чикамацу, вынырнув рядом из полутьмы. — Ты же хотела увидеть ту самую запечатывающую технику, которой госпожа Первая научила Казекаге и его брата.        — Это та самая техника?! — и тут Чиё едва не задохнулась. Наконец-то она увидит своими глазами то, из-за чего именно приблудок Ретто, а не Эбизо, ее брат и полноправный лорд этих крепостей и земель получил власть и право называться Казекаге — Великой Тенью Страны Ветра. Ведь именно пришлый чужак, по слухам, бывший то ли наемником, то ли вообще чьим-то беглым рабом, с помощью своей женщины, обладающей одновременно шаринганом и мощнейшим фуиндзюцу смог запечатать неуправляемого и порядком надоевшего всем своими разорениями демона Шукаку в любезно предоставившего для этого свое тело старейшину Бунпуку — доброго и во многом бесполезного и безобидного старика, все ожидавшего, что на пески когда-нибудь снизойдет мир и покой. Но вот только сама Чиё в этом очень сильно сомневалась. Потому что даже ее идеально устроенный политический брак со старшим сыном Казекаге, который она восприняла с должным равнодушием, прекрасно понимая, что просто обязана принести свои интересы в жертву в угоду политического продвижения младшего брата, в итоге не просто не оправдал себя…        — Смотри, — отвлек ее Чикамацу. — Смотри и учись, Чиё! Ты же так хотела этого и, вот видишь, я все устроил для своей самой талантливой ученицы.        — Благодарю Вас, мастер, — тихо ответила Чиё. — Я никогда не забуду Вашу доброту.       В это время кандзи на руках Бунпуку засветились светлым сиянием. Тот самый тонкий «мыльный пузырь» из чакры, который почувствовала Чиё при входе в эту подземную тюрьму прямо под «мастерской» Монзаэмона Чикамацу, которая на самом деле была бессменным постом охраны, где его уникальные куклы день и ночь стерегли покой джинчуурики, имея обязанность в том числе в случае чего и защитить от него относительно недавно окончательно достроенную Первым Казекаге Деревню, скрытую в песках. Барьер из чакры рос и ширился, и вскоре поглотил всего Бунпуку. В этот момент старец приложил два пальца к той точке на шее, к которой ближе всего находилась сонная артерии и уверенно отправил себя в глубокий сон.       Внезапно тело Бунпуку начало видоизменяться: расти, шириться, приобретать совершенно невообразимые гигантские формы, похожие на обдутый ветрами песчаный бархан. Еще… еще…       Напуганная Чиё, конечно, не упала на колени, как не вынесший такого близкого к нему зрелища мастер Чикамацу, но все равно не смела поднять глаза, хотя ее и сильно замутило. Ее вообще в последнее время часто тошнило. Видимо, все же она еще не очень хорошо умела освежевывать тушки мяса, и потому всегда заслуживала гнев жены Первого, которая сама-то была старше ее всего на десяток лет! А возможно Чиё замутило еще и потому, что все вокруг наполнилось железистым запахом крови. Девушка едва сдерживалась, чтобы не убежать отсюда, да и вообще пуститься вон из деревни вглубь Великой Пустыни!       Внезапно песок и пыль рассеялись, открывая светящуюся призрачным светом гору, которая на самом деле являлась чудовищным демоном-енотом.        — Кто посмел потревожить покой Великого Шукаку?! — это был самый отвратительный, самый поганый крикливый голос, который Чиё когда-либо доводилось слышать. Хотя про голос она себя обманывала, у Первого он иной раз мог быть куда хуже, а вот вид… когда девушка подняла голову, то вместо восклицания восхищения или страха из нутра глотки вырвалось что-то утробное, нечленораздельное и первобытное. Так, наверное, кричит в последний раз антилопа, когда запавший ей на спину хищник одним мощным укусом разрывает ее горло. Обреченно. Неизбежно.       Биджу был поистине страшен. Огромная голова, раззявленная отвратительная пасть с кривыми зубами, выпученные глаза с крестообразными зрачками, внутри которых пылал поистине черный гнев на весь род людской, посмевший заточить его в одном из своих убогих человечишек! Чиё и сама не заметила, как, лишь раз взглянув в эти наполненные ненавистью и болью глаза Однохвостого, рефлекторно повалилась на пол и застыла, наверное, в самой рабской из поз, которую только можно было придумать.       Но Шукаку что-то снова не устроило.        — Поклонитесь биджу! Все вы — жалкие червяки — поклонитесь мне, Великому Шукаку, демону песка и ветра! — визгливо заорал он, стуча ногами и заполняя секущим песком всю комнату. Чиё услышала, как поблизости зарыдал от страха старик Чикамацу, но сумела сдержать слезы. Ее рефлексы оказались умнее ее головы, и сейчас такая униженная, распластанная по полу, она была менее уязвима перед бешено ревущим песком, чем оставшийся стоять на ногах и лишь обмотавший лицо традиционным шарфом Шамон.       Внезапно Чиё услышала голос брата Казекаге.        — Здравствуй, Шукаку, — спокойно проговорил он. — А я вот зашел спросить, в добром ли ты тут здравии?        — Бывали времена и получше, — голосом ворчливой старухи ответил Однохвостый, но рев ветра и песка над головой прекратился. Чиё отняла от носа свой шарф и задышала нормально, но встать так и не смогла. Ноги еще отказывались держать ее.        — Я хотел спросить у тебя, Шукаку, не трудно ли тебе будет помочь нам защитить Страну Ветра от врагов? В последнее время пираты Страны Воды совершенно не дают нам спокойно жить. Грабят прибрежные поселения рыбаков…       Ответом Шамону стал скрипучий смех, созданный трением тысяч миллионов песчинок друг об друга, а электрический разряд устремился блеском яркой молнии прямо на гордеца, посмевшего обратиться к великому биджу не с уровня земляного пола…       Чиё поняла, что она не может больше оставаться в стороне. Вскочив с земли и выхватив из подсумка свиток, она двумя печатями активировала его. Посыпавшаяся горсть кинжалов со свистом устремилась прямо на когтистую песчаную лапу — теперь уже Чиё совсем не думая о последствиях. Но ее техника управления летящими кинжалами с помощью нитей чакры сработала идеально — «лапа» Шукаку была разрезана с нескольких сторон, и это заставило его прекратить боковую атаку. Атаку Райтоном Шамон отбил с помощью своей любимой боевой марионетки Мукаде — гигантской деревянной сколопендры, подчинявшейся только его чакре. Шамон сделал ее сам под руководством Мастера Монзаэмона Чикамацу. Поговаривали, что его предпоследний визит в Коноху с необычным подарком (у Хаширамы вечно мерзли ноги, а Шамон приволок ему пушистый ковер для пола) был настолько успешен, что сам Великий Хокаге рассказал ему секрет своей уникальной техники Мокутона, который Шамон потом использовал, чтобы создать Мукаде. Особенностью этой боевой марионетки было то, что она могла изменять свои размеры по желанию управлявшего ей кукловода, становясь то с человеческую руку длиной, то увеличиваясь до габаритов Шукаку!       Итак, гигантская Мукаде, приняв на себя удар шаровой молнией и лишившись нескольких деревянных «лап», а также одной «ногочелюсти», выстрелила в своего врага клейкой жидкостью и после пары таких сопливых струй Шукаку был надежно приклеен к стенам и полу.        — Не имеешь правов таких!.. — голос биджу сорвался в визг ветра, перейдя в ультразвук, от которого стало больно ушам, и Чиё снова свалилась на колени, изо всех сил пытаясь руками защитить свои уши. Но Шамону было хоть бы хны. Его телохранители недавно шептались, что он как будто совсем перестал их слышать. И хотя младший брат Казекаге, в отличие от открытого Первого, слыл немногословным и нелюдимым, предпочитающим человеческому обществу тишь мастерской и работу над куклой, тут, к удивлению Чиё, он проявил себя невероятно дружелюбным по отношению к, стыдно сказать, биджу, которого все одновременно сильно боялись и ненавидели.        — Я просто подумал, что ты меня немного не так понял и потому сильно расстроился, Шукаку. Прости, не хотел нарушать твой покой и начал не с того, зачем пришел. Я вот вчера был в саду брата. Там бананы поспели… — в ответ послышался недовольный фырк, — Я говорю, не переспели, а поспели, Шукаку. Самые сладкие, нежные бананы. И вот я подумал тогда, когда подвязывал пальму, а не зайти ли мне к Шукаку, чтобы угостить его бананами и заодно немного поговорить о делах?        — Давай угощай уже! Чего стоишь? Где твои бананы?!        — Не так быстро, — ответил Шамон. — Я же говорил тебе, что бананы были спелые, в самом соку. Ну прямо как моя покойная жена. — тут уже вставшая и отряхнувшаяся от песка и пыли Чиё услышала в голосе Шамона-сама какой-то надрыв, но уже следующая фраза была сказана им со своей всегдашней спокойной уверенностью. — И чтобы они не испортились, я испек из них банановый хлеб, с чем и пришел к тебе.        — Давай, давай его сюда быстрее! И хлеб сойдет, давно не ел нормальной пищи — все постное да постное, надоело!        — Пожалуйста!        Вытащенная из-за пазухи огромная коврига выпеченного в раскаленном песке ячменно-бананового хлеба отправилась в пасть Шукаку, который, однократно чавкнув, забросил его в рот и начал жевать.        — Оооо, — через некоторое время биджу расплылся в блаженной улыбке. — Вкусно, не соврал, букашка! Только чего-то… Чего-то, — и тут уже освобожденный от пут Шукаку снова грозно надвинулся на всех троих и погрозил пальцем в сторону Шамона. — Чего-то все равно не хватает!        — Конечно не хватает, — определенно ответил ему Шамон. — Какой же хлеб без рыбки?! Ты же любишь морскую рыбку, а, Шукаку?        — Конечно же люблю, что за глупые вопросы ты задаешь, человечишка! — распростер Шукаку свои песчаные лапы. — К этому хлебушку бы хорошо копченного угорька или морского окуня!        — Ага, и кальмарчика вяленого на солнышке! — мечтательно потянул Шамон. — С тем прекрасным напитком, которым меня угостили в Конохе. Сакэ, кажется.        — Вот что касается этого, то ты, букашка, зря не принес мне вина. А я-то думаю — чего хлеб мне кажется таким пресным?! А это все потому, что такие благочестивые люди, как Бунпуку, не пьют вина! — скрипуче рассмеялся Шукаку, а потом добавил вполне серьезно, обратившись к Шамону:        — А свежей рыбкой меня все-таки угостишь, презренная мошка?!        — Как раз за этим я и пришел, — довольно улыбнулся Шамон, облизнув пересохшие от волнения губы, окрасившиеся кровавым в слабом огненном свете, идущем от биджу. — Сходим, что ли, с тобой на рыбалку через три дня? Только идти придется далеко — до самого южного побережья. Я, так уж и быть, поеду на Мукаде. А ты, видно, полетишь северо-восточным ветром.        — А Бунпуку отпустит меня немного прогуляться? А то мне совсем тесно в этом склепе, ты даже не представляешь каково оно, букашка! А ведь в свое время, — и тут Шукаку приблизился к Шамону, посмотрел в его спокойные и умные темные глаза своими фонарями и прошептал настолько тихо, насколько это было вообще возможно для биджу, — В свое время я, помнится, надевал свои расшитые золотыми нитями одежды и был хоть куда! Может это, — тут Шукаку даже рот прикрыл своей песчаной лапой. — Может, подгоните мне более молодого джинчуурики, а? А то старику Бунпуку давно уже нет разницы между женщиной и куском дерева, а я еще молод и полон сил!        — Ох, Шукаку-Шукаку, — сочувственно произнес Шамон, — если б я только сам знал, как можно излечиться от любовной тоски? После смерти моей молодой жены в родах я сам не свой. Она была моим счастьем, Шукаку. Но что мы можем против смерти?!        — Не разбивай мне сердце, — вдруг отпрыгнув от него так, что затряслись подземные своды, завизжал Шукаку, хватаясь за грудь. — Не разбивай мое чувствительное сердце, оно не выдержит такого грустного рассказа! Как же я сочувствую тебе, Шамон! Тебе и бедному, вынужденному каждый день терпеть меня старику Бунпуку!       И тут вдруг Шукаку всхлипнул, начал уменьшаться в размерах и вскоре под ноги изумленной Чиё и догадавшегося наконец зажечь свечу Мастера Чикамацу упал обессиленный и тяжело дышащий Бунпуку. Шамон заботливо поднял его и повел куда-то в темноту, видимо, в его покои.        — Видела печати, которые применял господин? — возбужденно спросил у нее Чикамацу.        — Да, — с поклоном ответила Чиё.        — Сможешь повторить?        — Конечно.        — Я в тебе и не сомневался, Чиё, — ей показалось, что эти слова он произнес с улыбкой, но в полутьме этого было не разобрать. — И пусть Ретто-сама и запретил эту технику всем, кроме членов своей семьи, но ведь с некоторых пор ты, — и тут Монзаэмон Чикамацу повернулся в ее сторону, а свет свечи осветил его искреннюю улыбку, — тоже член семьи Казекаге. Думаю, ты должна знать, как обращаться с биджу на тот случай…       И тут внезапно улыбка на лице Чикамацу растаяла без следа, а потом он прошептал одними губами, кивая в сторону, куда Шамон направился вместе с джинчуурики:        — На тот случай, если власть ныне правящей семьи пошатнется.