Часть 4. Главные семьи Скрытого Песка

      Себя я помню примерно с трех лет. Уже тогда я активно интересовался всем тем, что меня окружало, будь то природные явления, такие как зарождение песчаной бури, внезапно закрывающей темной душной пеленой до этого синее и высокое до дурноты небо, или же взаимоотношения окружающих меня людей, которые, впрочем, до определенного момента открывались мне только с самой лучшей стороны.       Сейчас, когда мой биологический возраст перевалил бы за тридцать при наличии у меня живого тела, я все-таки могу подкорректировать мои детские и подростковые суждения.       Итак, люди, окружавшие меня даже в детстве, были, скорее, дурными. Просто они умели это очень хорошо скрывать. Однако это ни в коем случае не касалось моих родителей, которые были ласковы и терпеливы ко мне и друг к другу, стараясь уберечь меня вплоть до самой своей трагической кончины от любого проявления злобы и насилия.       Я мало знал своих родителей как людей определенного типа или склада характера, ничего не могу сказать и об их способностях к работе с чакрой. Они трагически погибли, когда я был еще в шестилетнем возрасте. Но я точно знаю кое-что о своем отце.       Я знаю, что мой отец разительно отличался от остальных шиноби Скрытого Песка, потому что он никогда не хотел быть шиноби и делать карьеру, приличную шиноби: спать как шиноби, есть как шиноби и убивать как и всякий уважающий себя шиноби. Орочимару бы сказал, что он был чертовым пацифистом, но Змей Конохи всегда отличался тем, что не доводил до логического конца и идеального совершенства все свои безумные теории, которым, тем не менее, давал пространные имена. Однажды он и меня посмел обозвать материалистом, за что его драгоценные склянки с живым препаратом только что вытянутого спинного мозга одного несчастного отправились блистать осколками на каменный пол. Биоматериал было уже не спасти, но, к чести Орочимару, он, даже не повысив голоса, но вложив в него весь свой змеиный яд, издевательски отметил, что идеалист из меня так себе. Я, естественно, сказал, что отрицаю его слова, домыслы и ярлыки. Тогда мой нежелательный напарник выразительно прошипел, что нигилизм все-таки характеризует меня куда точнее.       Хрустнув в своей искусственной руке последней склянкой, незаметно взятой со стола во время замешательства Орочимару, и растерев между пальцами ее содержимое, я привел Орочимару в чистый восторг — этот недоумок посмел подумать, что он о чем-то про меня догадался! До сих пор жалею, что не убил его, хотя для успешного функционирования искусственного тела больше не нужна несовершенная человеческая гормональная система, расстройства которой и толкают людей на необдуманные поступки.       Возможно, что сильная любовь и слепая привязанность ко мне и моей матери и толкнули моего отца на такую глупость, как отказ от всякой разумной конкурентной борьбы, которую он называл насилием. Я тоже не поклонник тех методов принуждения, которые используют шиноби испокон веков, но все же считаю, что в доказательстве правильности своей точки зрения не последнюю роль играет сила и наличие у человека возможностей влияния на окружающий мир. Этих же взглядов, отмечу, вполне взвешенных и разумных, придерживалась и моя бабушка, уважаемая Чиё, будь она трижды проклята!

***

       — Папа, — маленький Сасори, удобно устроившись на коленях у отца, сидевшего перед небольшим рабочим столом, постоянно хватал любой инструмент, который оказывался в пределах досягаемости его ручек, — Папа, а что это?       Сасори буквально что не ткнул в нос отцу небольшую отвертку. Тот вовремя отпрянул, потом, усмехнувшись, заерзал на привинченном к полу деревянном стуле, обитом дубленой кожей и покрытом предохранявшим его от возгорания лаком, а потом внезапно взъерошил свободной рукой красно-рыжие волосы сына, точно такие же густые, немного вьющиеся на концах, как и у него самого.        — Это, — он взял отвертку и повертел ее в длинных, узких, выдававших в нем породу, пальцах, — часовая отвертка, копия той, что была передана в подарок нашему многоуважаемому Казекаге Шамону из дома Учиха. Понимаешь, не все люди на свете одинаково считают время. Учиха Конохи, например, используют для этого механические часы с пружинным заводом. А мы используем для этого песок.       Тут отец потянулся к дальнему краю стола и легонько постучал мизинцем по большим песочным часам, вделанным в оправу из драгоценного тисового дерева. Сасори спрыгнул с колен отца и, шлепая босыми ногами по засыпанному надутым вчера песком деревянному полу, подбежал к ним, чтобы, зажмурив один темно-карий глаз, посмотреть, как вместе с падающими вниз песчинками движется время.        — Почему песок в часах падает вниз, а не бежит, наоборот, вверх, как во время бури, папа?       Отец повернулся на стуле и раскрыл свои объятия навстречу Сасори. Тот, увидев его краем глаза, уже знал этот жест. Разбежавшись, маленький Сасори буквально прыгнул в объятия родителя, и тот поймав его, крепко обнял.        — Ах, сын мой, Сасори, — начал свой небольшой рассказ отец, сажая его на колени, — я очень мало знаю о мире и не считаю себя тем, кто постиг мудрость. Но я думаю, что существует такая сила, которая, как бы это тебе объяснить, как будто бы притягивает песчинки вниз.        — Как магнит? — недоверчиво спросил Сасори, указывая на круглый черный камень, усевшийся черепахой на краю рабочего верстака отца.        — Да, возможно, что внизу под нами, где-то глубоко после залежей песка и гранита, находится что-то, похожее на огромный магнит, Сасори.        — Он точно должен быть круглым и гладким, как вот этот, — Сасори снова ткнул пальчиком в сторону магнита, всегда казавшегося ему недоверчиво глядящей из-под панциря черепахой.        — А почему круглым?        — Потому, отец, что и в нашем доме, и в доме дедушки и бабушки, и даже в Часовой Башне — везде — песчинки падают только вниз и всегда одинаково. Ни быстрее, ни медленнее. И это не только в песочных часах, но даже если я просто возьму песок в кулачок и начну медленно открывать пальцы, — Сасори показал отцу, как бы он это сделал. — Точно так же, как черный железный песок всегда притянется к магниту, так и светлый каменный песок всегда будет стремиться к земле. Значит, под нами есть магнит для такого песка, который должен быть круглым.       Отец отложил в сторону инструмент и заводной механизм, который он до этого ремонтировал, и принялся с живым интересом в темных глазах слушать Сасори, который продолжал объяснять:        — Смотри, вот мой кулачок. Он тоже круглый. Если я намочу руку и хорошенько посыплю ее песком, то все песчинки прилипнут, как и стружка железа к магниту. Если я представлю себе мой кулачок огромным, как наш мир, мокрый и скользкий после накрывшего каждый его уголок ливня, то, если я возьму Тыкву с бесконечным песком Суна Хьётан и пойду куда угодно — от большого пальчика как наша Страна Ветра до среднего пальчика Страны Огня и дальше, и дальше… то песок везде будет падать одинаково. Потому что я иду и иду, — продолжал водить пальцем по своему кулачку Сасори, — а песок из моих рук будет падать на землю всегда одинаково. Шлеп-шлеп-шлеп!        — Хочешь сказать, что мы с тобой живем на огромном шаре? — усмехнулся отец, а потом, как всегда, взъерошил волосы сына в знак удовольствия общения со своим ребенком. — Какие глупости, мы все бы давным-давно с него свалились!        — Это если бы шар на месте стоял, — вдруг неожиданно продолжил свою мысль Сасори. — А если он будет идти вместе с нами, то не упадем.        — И как он только не устает выдумывать, — руки подошедшей к ним матери, вошедшей в маленькую мастерскую, чтобы позвать их на обед, крепко обняли сына и отца одновременно.       Сасори зажмурился от удовольствия. С одной стороны он чувствовал крепкую надежность и уверенное мерное сердцебиение своего отца, с другой — мягкую нежность и теплое, ласковое, родное дыхание своей матери. Они всегда так обнимали его. И друг друга. Когда Сасори оказывался в таких двойных объятиях, то время для него останавливалось. Наверное, если бы он был взрослым, то мог бы сказать, что чувствовал себя вне времени и пространства, внутри вечного покоя и в сфере бесконечной бескорыстной и абсолютной любви.        — Сасори! — вдруг услышал он резкий и твердый женский голос. — Хватит отвлекать родителей от дел!        Сасори нахмурил свои тонкие темные бровки. Бабушка. Снова она не вовремя.       Его вынуждены были выпустить из объятий и отправить «прогуляться». Поднявшись по крутой железной лестнице на второй этаж пятиэтажного дома из глины и песчаника и резным ключом, повешенным ему на шею матерью, открыв квартирку на две большие комнаты, которую они делили вместе с еще одной семьей, Сасори вбежал в простор светлых стен, с удовольствием проехавшись по лакированному деревянному полу на ковре, некогда разноцветном и пушистом, но теперь свалявшемся и выцветшем, обрамленном клоками шерсти недавно спавшего на нем соседского кота.       Порывшись в выделенном ему для хранения одежды и прочих нужных вещей ящике простого деревянного комода, сработанного руками отца, Сасори нашел, наконец, свою походную металлическую кружку. Схватив ее, он быстро натянул на себя суетливо брошенный им с утра на пол светлый шарф и, как всегда, путаясь в складках широкой одежды и торопливо дергая ключом, закрыл квартирку. Вспрыгнув на перила, мальчик ловко скатился по ним на животе, держа кружку в уже начавших местами шататься мелких молочных зубах.       Сасори успел спуститься в подвал, где находилась мастерская его отца, как раз вовремя. Осторожно подергав дверь и убедившись, что она накрепко заперта изнутри, Сасори приложил кружку к одной ему лишь ведомой части двери и, прижавшись к ней ухом, стал прислушиваться. Вскоре мальчик даже смог разобрать разговор.        … — Это мирная миссия. Почти ничего не надо делать. Да вы и так вечно ничего не делаете. По крайней мере, ничего полезного для деревни!       Судя по недовольному голосу, это вещала его бабка Чиё, которую, как и дедушку, Сасори обязан был величать не иначе как Чиё-обаа-сама и Эбизо-оджи-сама. И никаких тебе «бабуля» и объятий со своей бабушкой, что, например, мог позволить себе даже мальчик Комуши из проживавших с ними в соседях семьи — громкий, темноволосый и суетливый, как и большинство жителей Сунакагуре.       Сасори снова нахмурился. У него не было особой любви к своей бабушке, хотя, наверное, он явно должен был любить ее больше, чем Комуши-кун любил свою покойную парализованную старушку, оставшуюся в скрюченном положении от удара Райтоном на одной из миссий во время войны. Сасори с детства наблюдал за тем, как мама Комуши и его старшая сестра ухаживают за бабулькой, язык которой, однако, продолжал оставаться настолько бодрым, что она умудрялась напевать и шутить до самой своей недавней смерти. Обоих мальчиков часто оставляли с ней, пока родители были заняты на работах в деревне или уходили на миссию. И пока Комуши уходил на крышу, чтобы разогреть кашу на отполированных добела металлических листах, служивших днем в качестве естественного очага, Сасори оставался сидеть рядом с лежащей в постели старушкой.       Маленький мальчик все перебирал в голове мысли о том, как бы снова научить бабушку Комуши ходить. Всякие разные механизмы приходили ему на ум, но как только он уже почти продумывал в голове очередную схему, возвращался Комуши с миской дымящейся и пахнущей свежим ветром просяной каши. И всякая мысль их теперь была направлена на то, чтобы покормить бабушку и при этом следить, чтобы она не подавилась в процессе, хотя на задворках сознания Сасори все еще продолжал думать о том, а не сделать ли такой механизм, который позволит регулировать движения её челюстей и языка, но одергивал себя, понимая, что человек — это все-таки не куклы его родной бабули Чиё. Раз сломается и всё — просто так починить нельзя! По крайней мере, с помощью механических приспособлений. А ведь ему так хотелось! И Сасори даже уже почти придумал, как это сделать — продеть во все суставы по металлическому стержню, прикрепить к спине бабки электрическую батарею и соединить суставные стержни с помощью проводов. А в говорливый рот старушки засунуть пульт с переключателями — пусть кусает их и управляет своим телом, всего-то!       Но смерть бабушки Комуши, которая все-таки захлебнулась, порушила все благородные планы Сасори. И тогда он, глядя на одновременно расстроенную и, в то же время, явно свободно вздохнувшую семью друга, мысленно пожалел о том, что все-таки не осуществил задуманное и не дал соседской бабуле напоследок пройти еще раз собственными ногами по полу…       Сасори вздрогнул, когда впервые услышал, как его отец, при нем всегда мягкий и деликатный, повысил голос. Мальчик был так занят своими мыслями о том, как бы он мог вернуть бабке Комуши подвижность, что совершенно пропустил часть разговора, которую сложно было разобрать, не прислушиваясь.        — Я не возьму с собой оружия, ты же прекрасно знаешь о моей позиции, мама! Мы же с тобой не раз говорили о том, что я больше не хочу быть шиноби. Я не против чинить марионетки, это пожалуйста, но не более того.        — Может и так, — голос бабушки Чиё звучал хоть и спокойно, но тоже грозил вот-вот сорваться в крик. — Но это приказ исходит со стороны Совета. И Казекаге Шамона. Он лично выбрал тебя на роль переговорщика с Конохой. Последние столкновения истощили обе наши Великие деревни, поэтому Консультативный Совет Скрытого Песка принял решение отправить в качестве посланца человека, который не был замешан ни в одной из миссий Скрытого Песка против Страны Огня.       Чиё-баа-сама замолчала, зато послышались шаги отца, который начал ходить взад и вперед, напряженно и пружинисто скрипя досками пола мастерской. Сасори знал, что отец всегда начинал так расхаживать, когда нервничал.        — Все, как и ты и хотел, сын, — спокойно продолжила пожилая женщина. — Только мирная миссия. Миссия, которая будет не только полезна всем без исключения в Суне и Конохе, но и откроет тебе хорошую политическую перспективу. Все без исключения прекрасно понимают, что болезнь Казекаге Шамона…        — Не втягивай меня в эти игры! — голос отца вдруг едва не сорвался в крик, но он вовремя притих, видно, сообразив, что их могут услышать, а потом Сасори вздрогнул от того, сколько боли он услышал в каждой фразе родного и близкого для него человека.        — И ещё. Я прошу не упоминать на Совете о возможном наличии у меня кеккей генкая. Не было ни одного случая, чтобы я замечал за собой проявления любого из улучшенных геномов. То же самое касается и Сасори. Мы оба не имеем способностей к ниндзюцу, как и добрая половина нашей бедной деревни. Я прошу тебя как мать: в мое отсутствие не втягивай во всё это моего сына и собственного внука…        — Что касается Сасори, то тут я не сомневаюсь, — резко перебила бабушка речь отца, и Сасори буквально сжался от ее последующих слов, — что у мальчишки совершенно нет способностей к восприятию чакры и управлению ей. Я проводила с ним сотни тестов на наличие предрасположенностей к той или иной стихии или улучшенному геному. Да, он уже умеет читать, писать и считать, даже мыслит умно не по возрасту…       Тут Сасори напрягся. Каждая жилка в его теле задрожала. Опять. Она всегда так. Начинала и заканчивала каждый разговор с отцом упоминанием того, какое Сасори ничтожество, что родился, не имея возможности использовать чакру. Таких в Скрытом Песке было много, и их по умолчанию записывали в чернь и расходный материал.        — Но какой в этом прок, если Сасори никогда не сможет занять подобающее ему место в обществе Суны: стать уважаемым человеком и занять место… в Совете Скрытого Песка, например, — эта пауза очень не понравилась Сасори. Бабушка явно не это хотела сказать, и она что-то скрывала. Но что?        — Хорошо, я выступлю со стороны деревни на переговорах, — внезапно согласился отец. — Сколько у меня времени на сборы?        — Я пойду с ним, — внезапно в разговор вклинился голос матери. — Чиё-баа-сама, пожалуйста! Вы же сами всегда говорили мне, что в Скрытом Песке хорошая жена идет туда же, куда и муж.        — Иди, — сухо поддержала ее инициативу Чиё, — будет хоть кому спину ему прикрыть, если что-то пойдет не так.       А дальше из-за двери послышались приближающиеся к выходу шаги, поэтому Сасори был вынужден быстро выбежать на улицу, попав прямо в раскаленный полуденный зной. Крепко обмотав голову шарфом, чтобы не напекло, он побежал в сторону узких улочек. Комуши с утра рассказывал, что его родственница, девочка Пакура, которую он вчера встретил на рынке, похвалилась, что завтра сама приготовит конфеты из кунжута.       Сасори улыбнулся. В Скрытом Песке еще бытовал обычай посвящения девочек к очагу, по которому будущие куноичи должны были сами испечь какие-нибудь сладости и угостить ими любых пришедших к столу гостей. Гости, конечно же, обязательно должны были похвалить угощение — это считалось хорошим знаком и признаком того, что в будущем у такой девочки жизнь сложится удачно. Для дегустации обычно звали соседей и разного рода родственников, поэтому у Комуши были все права примазаться к столу. Соображая, однако, что если он припрется туда один, то его могут и выгнать, дав всего один кусочек сладости, предусмотрительный Комуши решил позвать с собой и Сасори, который, конечно, не имел такой любви к сладкому, однако же отказываться не стал. Почему бы и не сходить в гости, пока зовут.       Запыхавшись, Сасори нашел поджидавшего его Комуши практически у самого входа в здания оружейных, где изготовлялось и чинилось разное оружие, используемое на миссиях в Скрытом Песке.        — Что-то ты долго, Сасори. Опять копаешься, как любит говорить госпожа Чиё! — Комуши, который был постарше, важно заложил руки в карманы обрезанных до колен и стертых по бокам штанов и, взглянув на небо, прищурился. — Надо бы скорее пойти, пока солнце совсем не упало. Иначе дед Шакутон нас в дом не пустит, опасаясь, что это приперлись не люди, а злые духи.        — Ты с собой подарок Пакуре захватил? — предусмотрительно спросил его Сасори.        — Я думал, что ты возьмешь. У меня и нет ничего.        — Я сделал вот это, — Сасори вытащил из кармана, вшитого в рукав, браслет, искусно сплетенный косичкой из медной проволоки, с застежкой из перламутровой пуговицы на конце. — Пуговицу пришлось выпросить у мамы: она сделала много таких из раковин с побережья, которые выменяла у одного из патрулей на свежий хлеб.        — Ловко ты! — похвалил Комуши, который, взяв и повертев в руках браслет, даже довольно цокнул языком, — прям как золотой! Комуши-сама одобряет!        — Пошли уже, — буркнул Сасори и едва заметно покраснел, забирая браслет, — Не будем заставлять людей ждать.        — Как будто жениться идем, — прогундел Комуши, а потом, громко захохотав, так что на них начали оглядываться проходящие мимо люди, хлопнул Сасори по плечу. — Тебя женить.        — Да хватит так говорить, Комуши, — чуть не заикаясь, ответил Сасори, и еще сильнее замотал покрасневшее лицо в шарф, опасаясь, что его могут узнать проходящие мимо люди. — А вообще… вообще она красивая, эта Пакура?!        — Пакура-то? У нее дед очень важный человек, сидит в Совете Сунакагуре, что ты! — не преминул отметить Комуши. — Дед Шакутон относится к побочной ветви Красного Ветра главной семьи Белого Ветра. Очень уважаемые люди. Как и ты, Сасори Красного Песка. Это я вот просто Комуши. Мелкая мушка, вот и все!        — Белый Ветер… Красный Песок…       Сасори вдруг вспомнил об одном из своих редких разговоров с бабушкой. После того, как мать и отец вместе с Сасори стали жить отдельно от бабки (мальчик уже тогда подозревал, что отец и бабушка в конце концов в чём-то не поладили), Сасори иногда приходил к ней вместе с Эбизо-оджи-сама. Дедушка Эбизо был странным человеком, почему-то искренне и беззаветно верящим, что Сасори нужно больше тренироваться, чтобы пробудить свое ниндзюцу. Бабуля Чиё же, уже сразу после рождения нанеся на малыша соответствующие печати, которым обучила ее пришлая жена Первого Казекаге, поняла, что кеккей генкаем тут и не пахнет, и махнула рукой, мол, родители пусть что хотят, то и делают с внуком. Хотя сама же с удовольствием учила его рисовать в так редко выпадающее ей свободное время. Но по-настоящему сближающим бабушку и внука занятием стало ежевечернее обсуждение прочитанного маленьким Сасори из книги «Становление и история Сунакагуре» за авторством Первого Казекаге. Мальчик активно интересовался историей и политикой, хотя сама Чиё никогда даже не намекала ему на какое-то родство между ним и Первым, в глубине души продолжая считать, что семя Песка, посаженное в почву Конохи, все равно вырастет коноховским.        Но в тот день разговор бабушки и внука получился на редкость серьезным.        — Бабушка, а был ли кто до нас в Великой Пустыне? — любопытство маленького Сасори, казалось, не знало границ. — Я читал в этой книге, что…       Книгу из рук Сасори Чие забрала одним махом своих нитей чакры, коротко ответив:        — Не спрашивай много, Сасори. Не гневи духов, — тут Чиё напряглась. — Духов Черного Ветра. Не тревожь давно мертвые кости. Никто уже давно не видел даже следов некогда могущественной и самой древней великой семьи — Семьи Черного Ветра. Они жили здесь задолго до нас.        — Баба, а мы разве не всегда жили в этих местах?       Чиё вновь недовольно посмотрела на внука и, отвернувшись, нехотя ответила:        — Нет, не всегда. Наша семья поселилась на Красной дюне с тех пор, как обнаружила там месторождение киновари, идеально подходящей для техники печатей. Потому мы и считаем красный цвет счастливым для нас. Ты должен быть счастлив, Сасори, что принадлежишь к Семье Красного Песка со стороны отца.        — А господин Казекаге к какой семье принадлежит тогда? — у шестилетнего Сасори сегодня, кажется, был день вопросов.        — Они… — Чиё недовольно поджала губы и глаза ее хищно сузились до щелочек. — Чужаки, прикочевавшие сюда из бесплодных солончаковых мест. Люди из простых светлых песков, ставшие волею судьбы главной семьей Сунакагуре и ее сильнейшими шиноби. Семья Белого Песка. Семья Главной наследственной линии.        — Баб, а железный песок, о котором столько говориться в легендах — это тоже главные ниндзя Песка?        — Это, — Чиё зажмурилась, подбирая слова, — не совсем так. Потому что кеккей генкай Железного Песка считается настолько нестабильным, что все носители будут считаться побочной ветвью. Они несут в себе проклятие, заключающееся в отсутствии контроля. Ветвь Черного Песка. Побочная или проклятая линия наследования.        — А есть еще известные и уважаемые семьи с уникальными додзюцу, бабушка?        Подошедшая к столу и рассматривающая какой-то развернутый перед ней свиток Чиё подняла свою начавшую седеть голову и хитро посмотрела на внука.        — Ну, пришедшие из самых северных земель вместе с нами семьи, возможно, могут считаться в чем-то равными нам. Но они земледельцы. Не ремесленники. Они управляют стихией Ветра и Земли, но больше всего Ветра. Говорят, они способны генерировать жизненную силу, потому что изучают свои додзюцу так же глубоко, как и мы. Светлые ветра — их помощники. Семья Белого Ветра…        — Семья Белого Ветра… — задумчиво прошептал Сасори. К тому времени они уже почти подошли к дому, огороженному темным забором и украшенному изображениями огненных шаров. У ворот стояли двое вооруженных шиноби, видимо, из личной охраны господина Шакутона.        — И как нам проникнуть внутрь? — вполне резонно спросил Комуши.        — Я думал, что ты знал это, когда приглашал, — заметил Сасори, однако же, как любила говорить бабуля Чиё, настоящий мужик Песка должен найти тысячу способов достичь желаемого, а Сасори собирался увидеть эту Пакуру во что бы то ни стало! Надо же, Комуши сам сманил его на дармовое угощение, пообещал так любимые Сасори засахаренные кунжутные сладости, тот даже подарок приготовил — все руки себе проволокой изрезал, пока плел — и тут не знает, что делать. Тоже мне, друг!        Зато Сасори предполагал, что дом будет под охраной. И поэтому заранее заготовил две бомбы с удушливым перечным дымом. Он вынул их из-под складок одежды и мельком показал Комуши, который все-таки догадался запастись «для дела» парой-тройкой отцовских ржавых кунаев. Пока они укрылись за мусорным баком, которые только-только начали устанавливаться в определенном месте узких улиц по приказу Второго, таким образом пытавшегося приучить жителей Суны не захламлять отходами пространство перед домами.       Нужно было разработать план. И у Сасори он уже был — Комуши должен был отвлечь охранников, а Сасори тем временем бросит дымовуху. Вторую решили бросать, если недостаточно будет первой.       Итак, Комуши первым выскользнул из укрытия и потом, словно назойливая мушка, несколько раз пробежал мимо охранников, показав им язык и постучав пальцем по глазу, мол, слепые! Надо отдать должное охране этого дома: они долго крепились, но потом один из них все-таки сложил печати и… только скорость спасла Комуши от того, чтобы режущий ветер не выстриг его пышную шевелюру! Мальчишка поспешил вытащить и метнуть спрятанный в рукаве кунай, но потом едва успел лечь на землю и закрыть лицо руками. Ведь в это время Сасори успел незаметно подкрасться и бросить бомбу прямо между обоими охранниками, все-таки побежавшими вслед за Комуши.       Реакция и скорость обоих мальчишек оказались быстрее, и уже через пару мгновений и Сасори, и Комуши были во дворе дома деда Шакутона. На их счастье, внутри вооруженной охраны не оказалось, и мальчики беспрепятственно вошли внутрь. Они не знали, что не только им сегодня приспичило попасть в уважаемый дом старейшины Шакутона.       Соседский мальчишка Баки, который был лишь немногим старше Сасори, тоже с самого утра наблюдал за поднявшейся возней в этом доме. Он давно уже проделал подземный ход из мастерской отца в сад деда Шакутона, чтобы, после изнуряющей тренировки, на которой мать его совсем не жалела, укрывшись в густых зарослях кустарника и спрятав свою чакру техникой Слияния с Землей, наблюдать за тем, что происходит вокруг. Особенно же он ждал, когда соседские девочки — сестренки Карура и Пакура вместе с их служанкой и подружкой Ними выйдут на тренировочную площадку в глубине сада. Конечно, девочек всегда сопровождал брат-близнец Каруры, Яшамару, но он был настолько поглощен созерцанием цветов вокруг, что даже не замечал, как девочки, вместо того, чтобы заниматься отработкой своих додзюцу, начинали болтать о том, о сем, и это продолжалось до тех пор, пока к ним не выходила сама госпожа бабушка Шакутон и, грозя тонким, но звонким в воздухе прутом, гоняла девчонок до седьмого пота!       Из этих разговоров сосед и узнал о дне угощения, а также о том, что кудрявая Ними с кожей цвета дорогого эбенового дерева, из которого отец изготовлял соединительные детали для марионеток самого Казекаге, тоже будет принимать в этом участие. И тогда, почесав в такой же кудрявой голове, мальчик по имени Баки, решил действовать. Ними-то точно поделится с ним печением, ведь он несколько раз выручал ее, во время тренировок спасая от змеи или скорпиона, применив свои Лезвия Ветра. И именно поэтому мальчишка уже с утра сидел в колючих кустах соседской акации, периодически перебирая пальцами и посылая Волны Ветра в сторону разноцветных окон. Чуткие уши с жадностью ловили каждое слово, пойманное в едва заметном дребезжании окон, возвращавшееся к нему Обратным Ветром.        — …Запомни, Пакура! — вещала, стоя в фартуке с эмблемой Скрытого Песка над столом, где готовили три девочки, жена деда Шакутона, еще стройная и лишь немного обрюзгшая на вид женщина пятидесяти лет. — Мужчина, которому ты станешь спутницей жизни, должен быть с ниндзюцу — это раз. Раз с ниндзюцу, значит, из хорошей семьи, понимаешь, Пакура?! Ты тоже должна соответствовать их требованиям и не лениться на тренировках! Второе: вот скажи мне, зачем ты сейчас льешь так мало тростникового сиропа в кунжут?! Хочешь, чтобы об твое печенье зубы сломали?! Посмотри вон, как готовит госпожа Карура — просто благодать для глаз! А ты все скупишься то на сахар, то на корицу!       Ее внучка Пакура, к которой и была обращена вся эта гневная тирада, действительно готовила с очень большой неохотой. Бабушка с детства твердила ей о том, как важно для женщины удачно выйти замуж и во всем ублажать своего мужа, чтобы получать от него покровительство и подарки. Но Пакура Шакутон была истинной внучкой своего славного деда, обладавшего редчайшим кеккей генкаем Иссушающего Жара, и не желала всю жизнь использовать свое ниндзюцу только для розжига очага. Она хотела большего — стать самой великой куноичи в Скрытом Песке и дождаться тех благословенных времен, когда ей будет позволено участвовать в принятии решений по развитию скрытой деревни наравне с советниками и старейшинами. Втайне Пакура восхищалась госпожой Первой и мудрейшей Чиё, которые сами проложили себе дорогу, однако бабка бы никогда не позволила сказать ей это вслух. Но у Пакуры была надежда, потому что она единственная из всех детей и внуков деда Шакутона, унаследовала его кеккей генкай.        — Ммм, какая вкуснотища получилась у Каруры-сама! — с восхищением прожевав кусочек от поданного ей с поклоном печенья, уже побывавшего в очаге, отметила бабка.        — Принцесса Семьи Светлого Ветра точно выйдет замуж за человека, сидящего на высоком месте в Совете. Это я вам точно говорю!       Бабка окинула зорким взглядом собравшихся на кухне детей. Пакура сразу недовольно отвернулась и принялась с остервенением скатывать сладкие кунжутные шарики в руках, пытаясь придать им хоть какую-то форму. Та девочка, о которой говорила ее бабушка, госпожа Карура, внучка главы семьи Светлого Ветра, поспешила отвернуться и спрятать легко покрасневшее молочно-белое лицо в длинные пепельно-серые волосы. Ее брат Яшамару легко улыбнулся и показал ей сжатые кулаки, мол, у тебя все получилось, сестренка.        — Да не нужно мне все это, — вдруг твердо произнесла Пакура, зло посмотрев на бабку и буквально что не раскидав только что слепленное ей сырое печенье. — Я бы лучше потренировалась сейчас, а не этим занималась! Я хочу, — и тут, сложив печати, Пакура сформировала кратковременный огненный шар, который поджарил печеньки до хрустящей корочки не хуже, чем в очаге. — Стать такой же великой, как мой дед Шакутон!       Бабушка обернулась и посмотрела на вздумавшую дерзить ей девчонку немигающим взглядом. Да таким, что не удержавший своего любопытства и поэтому, невзирая на то, что его могут схватить, взобравшийся на крышу и прильнувший к одному из маленьких круглых окон, Баки едва не свалился прямиком в росший под ним большой кактус со здоровенными иглами на концах плоских мясистых листьев.        — Вот, Карура-сама, с позволения сказать, выйдет когда-нибудь замуж за самого Казекаге, — вдруг совершенно серьезно произнесла бабушка Шакутон, с укором смотря на Пакуру. — А ты будешь бегать-бегать по миссиям и добегаешься где-нибудь на чужой земле. Смерть, знаешь ли, очень любит героев.       Повисла неловкая тишина. Было слышно, как Карура всхлипнула, посмотрев на подругу, которая, между тем, сохраняла совершенно невозмутимый вид, как будто бы все, что сейчас было сказано, к ней совершенно не относилось. Прямо как, наверное, дед Шакутон на последних заседаниях Совета, когда слышал о том, что дела скрытой деревни идут из рук вон плохо.        — Ну и зачем Вы это сказали? — вдруг подал голос вставший рядом с Карурой и взявший ее за руку брат Яшамару. — Вы ведь им обеим больно сделали. Кроме того, сейчас уже наступило время суток, когда духи Песка бесчинствуют в пустыне, и может произойти все, что угодно.        — Ты мне еще духами угрожать вздумал? — вдруг разъярилась от обличающих слов мальчика пожилая женщина, которая и сама уже поняла, что пожелала плохого собственной внучке. — Смотри у меня! Тоже мне, защитничек нашелся! Когда-нибудь твоя доверчивость и доброта погубят тебя, господин Яшамару, вот попомни мои слова!       У бедного Баки сжалось сердце.       «Только бы старая карга не прокляла еще и мою бедную Ними. Но Ними все же молодец — расставляет печенья по подносам, как ни в чем не бывало»       И неизвестно, что бы еще и кто тут сказал, как вдруг Баки увидел, что со стороны сада, продолжающейся до самых ворот, выходящих далее в Великую Пустыню, преспокойно шел какой-то посторонний мальчуган! Он точно был не из соседей и знакомых, и, судя по пропыленной и грязной одежде и босым ногам, а также болтавшимся у него на поясе костяной флейте и фонарю, вообще мог быть из кочевников, которые в это время пригоняли свой скот на продажу в Суну. Но Баки даже предположить не мог, почему этот мальчик забрел сюда, на территорию уважаемой семьи. Разве что только шпионил? Но для кого?       На самом деле все было гораздо проще. Мальчика звали Раса. Точно так же, как народ Страны Ветра называет шелковистый поющий песок, в котором мягко, но крепко увязают ноги. Однако же никакими техниками владения песком пустыни Раса не обладал, хотя его престарелая огненно-рыжая мать и была матриархом семьи Белого Песка, ведущей свое начало от самого Первого Казекаге и его жены, гены которой восходили к уже почти исчезнувшему клану Узумаки. Не имелось кеккей генкая и у его десяти старших братьев. Все как один они были похожи на своего отца, служившего мастером марионеток в корпусе Кугетсу и бывшего подмастерьем у Второго Казекаге — человека без громкого имени, но деловитого, основательного и искусного в обработке дерева, несмотря на врожденную слепоту. Раса не раз слышал истории, как его отец спас мать, а потом она влюбилась в него и вышла замуж, несмотря на все препятствия. И все одиннадцать сыновей были плодами этой любви, но никто из них не мог претендовать на уважаемое место в иерархии шиноби Суны. Если только чинить марионетки да делать мебель. Или пасти скотину, как Раса, который для сбора своих овечек пользовался не кнутом, а звуками флейты. Однажды он нашел ее в песках и, подставив под порывы сильного ветра, услышал то, что больше не смог забыть.        — Я как флейта, душа которой музыка.       Музыка, которую я хочу встретить, — бормотал себе под нос Раса, трогая флейту на поясе руками и проверяя, что он не потерял ее.        — Музыка, которая соединяет сердца.       Музыка, душа которой ветер.       Раса снова нащупал на поясе флейту и улыбнулся, посмотрев куда-то вверх. Неожиданно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Кочевник вгляделся и едва смог разобрать взгромоздившегося на плоскую песчано-глиняную крышу и свешивающегося с нее к боковому окну темнокожего мальчика с синими клановыми татуировками на щеках. Из-за врожденно плохого зрения Раса не мог видеть этого, но он все же почувствовал, что ему улыбаются в ответ.       Баки почему-то улыбнулся в ответ на улыбку этого маленького бродяги, умом понимая, что тот не мог улыбаться ему, постороннему и незнакомому. Но улыбка эта была столь искренней, что Баки захотелось в это верить. Мать часто повторяла ему, что улыбка — это тоже оказанная человеку милость. И Баки почему-то захотелось оказать такую же милость в ответ.       В то же самое время в доме Пакура и ее бабушка продолжали буравить друг друга глазами, когда вдруг задняя дверь кухни, выходящая в сад, внезапно распахнулась прямо перед носом уже успокоившейся Каруры, вознамерившейся отнести печенье в сад на просушку от выступивших на нем капелек меда.        — Водички можно попить у вас? О!       Перед Карурой возник незнакомый долговязый мальчуган, постарше и повыше Яшамару. Для нее это было столь большой неожиданностью, что девочка даже не догадалась отвернуться и убежать подальше от глаз постороннего. Она просто стояла с подносом, полным дымящегося печенья, и смотрела на него своими темно-серыми глазами, а ее длинные волосы развевал залетевший вместе с песком и пылью в открытую дверь ветер. Мальчик же тоже какое-то время смотрел на нее широко раскрытыми глазами, а потом, не сказав ни слова, снял висевшую с пояса флейту и…       Плачущий надрывный звук, пришедший из глубины пустыни — звук поющего раскаленного песка, гонимого ветром в барханы и все никак не находящего себе покоя на одном месте — пронесся над ними и заставил перестать прятаться даже Баки. Флейта не жаловалась — она тосковала и скорбела по минувшим дням, когда плодородные земли Страны Ветра еще не превратились в царство бесплодного песка и испепеляющего зноя.        — В сплошной бесплодный камень и солнцепек.       Она подняла к небу свои иссохшие черные руки, узоры на ладонях которых стерли труд и время. Огромный белый слон с четырьмя бивнями — ее личный призыв, ответственный за Стихию Земли и Воды — нес ее из пространственно-временного портала в Великую Пустыню, к меткам печати, которые нанесла рыжая, словно некогда бережно хранимый Огонь планеты Земля, правнучка.       — Что же наделали мои потомки?! Как они обошлись с моим воспитанием?! Теперь Лунная госпожа Кагуя снова вернется — это только вопрос времени. Бедный, бедный неприкаянный мой Мадара. Бедный мой Хаширама. Бедный мой Ретто.

***

      В это время Казекаге Шамон, старейшины брат и сестра Чиё и Эбизо, а также еще несколько уважаемых советников Песка стояли перед огромным монолитным сооружением на самой окраине Сунакагуре. На торец мегалита невысокая рыжая женщина наносила киноварью известные только ей печати фуин. Чиё недовольно смотрела на нее — такую ответственную работу, как активацию древнего артефакта должны были доверить именно ей. Ведь она разбиралась в печатях не хуже, а кое-где и даже лучше, чем отрекшаяся во имя глупых чувств от благородного происхождения дочь Первого. Но Второй, будь он неладен, настоял на том, чтобы таким ответственным делом занималась именно та, в чьих жилах течет кровь Узумаки, опасаясь, что Чиё не сможет долгое время удержать портал открытым. Скрепя сердце, Чиё-баа-сама подчинилась, потому как братишка Эбизо вполне резонно заметил, что Шамону, который уже долгое время изучал и изучает способности Хвостатых Зверей и управление ими с помощью печатей, было все же виднее, кому поручать столь ответственную работу.        — Твой сын согласился на миссию? — осведомился у нее Второй, подойдя к Чиё со спины. Он немного прихрамывал, да и шишка за ухом, которая начала расти у него пару лет назад, как будто бы увеличилась за последние недели. Чиё знала, что Второй Казекаге страдает от ужасающих головных болей. Дурманящий сладковатый дым был тем единственным средством, что спасало его от приступов, делая, однако будто бы плавающим в каком-то ином, потустороннем мире. Однако колоссальная сила воли не покидала Казекаге даже в минуты тягучей наркотической пелены, которая, спасая от разрывающих голову спазмов, все больше и больше разрушала его благородную и сильную личность.        — Да, господин. — Чиё постаралась ответить как можно спокойнее, чтобы никто из присутствующих не мог уловить трепета в ее голосе.       Она прекрасно знала, что Казекаге смертельно болен и дни его сочтены. У самого Шамона детей не было. Если он умрет, то на место Казекаге будут вполне законно претендовать сыновья дочери Первого, которых целый мышиный выводок — выбирай не хочу! Но положение спасало то, что ни один из них не имел способностей к ниндзюцу, о чем нужно было попросить не преминуть заметить Эбизо на ближайшем Совете. Далее из известных живых наследников числились два сына Первого от дочери Тсучикаге, но старший, работавший совместно со сводной сестрой над исследованиями чакры биджу в центре Пустыни, трагически погиб и, по неподтвержденным данным, потомков не оставил, хотя и был в половой зрелости. Самый же младший сын Казекаге сгинул вместе со своей матерью почти сразу после смерти Первого — наверняка их прикончили АНБУ Песка, в чем Чиё даже не сомневалась. Так что оставался только один прямой потомок Первого Казекаге, которого Чиё тщательно оберегала и прятала более двадцати пяти лет. Ее сын. Внук по линии старшего сына Первого. Обладай он кеккей генкаем Песка, сейчас бы все уже давно решилось. Второй бы уже передал свои полномочия, да и Совет, и даже простые шиноби Суны бы тоже не возражали. Сына любили и уважали, с сыном охотно общались и заводили дружбу. Он был легким человеком, всегда готовым помочь другим. Семья Красного Песка легко бы завоевала доверие всех старейшин и уважаемых джоунинов Суны и уверенно бы закрепилась в качестве правящей семьи песка на долгие-долгие годы. Невестка, конечно, не могла больше рожать детей после той роковой операции, но ведь ничто не мешало отправить ее обратно в родную Коноху вместе с таким надоедливым и не по годам много знающим Сасори. Хотя нет… Сасори мог бы быть полезен в АНБУ. Или в недавно организованной самой Чиё боевой организации Кугетсу Бутай — объединении кукловодов. Задатки к ремеслу у мальчика были хорошие, да и в отличие от тюфяка-отца он не гнушался использовать самые разные методы для достижения своей цели. Последствия же этого его мало волновали. Впрочем, как и саму Чиё, и в этом они были невероятно похожи. Вот были бы еще у Сасори уникальные способности к технике Песка или Ветра, то можно было бы обыграть историю с его дальнейшим продвижением на пост Казекаге. Или вообще сделать его отца регентом при Сасори до его совершеннолетия. Тогда бы все сложилось как нельзя лучше, и Суна получила бы по-настоящему Великого Казекаге — проницательного, умного, бескомпромиссного и немножечко беспринципного, но что плохо для внутренних дел, то хорошо отпугивает врагов извне. Мальчик интересовался механизмами и ядами. Были бы нити чакры, которые требуют способностей сразу к комплексу стихий, то было бы о чем говорить, а так… быть Сасори не больше, чем подмастерьем. Вон, как слепой муж у этой рыжей. Хотя в чем-то она не ошиблась. Вон какое крепкое семя — одиннадцать сыновей, блин. Такое просто так не выдернешь.       Громкий звук как от взрыва тысячи печатей разорвал тишину, до этого нарушаемую только редкими порывами ветра. Ударная волна отбросила вон стоявшую слишком близко дочь Казекаге, но, вовремя сгруппировавшись, она поднялась и, отпрыгнув на безопасное расстояние, сощурившись посмотрела на монолит. Портал в ярко-белом, ослепляющем сиянии открылся и трубный рев древнего животного прорезал окружающую тишину. Пятиметровый гигант — древний мастодонт с бивнями, способными разворотить кишки даже биджу — нес на себе маленькую сухонькую старушку с очень черной кожей, одетой в такую же черную накидку. Возраст старушки было невозможно определить — ей с легкостью могло быть как восемьдесят, так и все сто лет, потому что ни зубов, ни волос, ни целых ногтей у нее уже не оставалось. Только ослепшие от времени глаза все еще внимательно смотрели на давно переставший существовать для нее мир.        — Спусти меня, мальчик, — подняла она руку, и древний слон, склонившись, сначала опустился на колени, а потом и вовсе распластался по земле.       Второй Казекаге, до этого тоже едва удержавшийся на ногах из-за затрясшейся и задрожавшей от воздействия открытия портала поверхности земли, буквально подбежал к ней и посадил древнюю к себе на плечи. Он повернул голову и прижался лбом к держащим его за плечи иссохшим рукам.        — Твои руки стали прохладой для моей головы, бабушка. Добро пожаловать туда, куда мы с братом мечтали прийти в далеком детстве. Сунакагуре стала доброй памятью об его делах.       Второй на плечах донес ее до уже подготовленного деревянного постамента, обитого дорогими тканями, и бережно усадил на подушку.       Бабушка Казекаге простерла свои руки к собравшимся, и Чиё с Эбизо припали к правой руке, а ее правнучка — к левой.        — Маа-сама, — в глазах Чиё стояли слезы отчаяния, которые она копила в себе все эти долгие годы. — Наконец-то Вы прибыли. Мы верим, что Вы поможете Суне в период Медленного голода, длящегося уже десятилетие. Страна Ветра уже устала воевать, отнимая пищу и воду у других Великих Стран, потому что у нас нет угодий и возможностей. Переговоры, на которые отправился мой сын — это последнее средство заключить мир и наладить поставки продовольствия. И я очень боюсь за него, боюсь, как и любая мать боится и переживает за свое дитя.

***

      На какое-то время Карура застыла, с удивлением смотря на незнакомого мальчика, играющего на флейте. Но как только музыка прекратилась, изумленная, она с поклоном протянула ему поднос с печеньем. Улыбнувшись ей и подошедшему из любопытства Яшамару, музыкант взял несколько печенек и отправил их в рот одну за другой. Но тут уже бабка Пакуры отмерла и в следующие несколько мгновений с визгом оттащила Каруру вглубь кухни и буквально запихнула за занавеску, под которой хранился всякий хозяйственный инвентарь, а облизывающему пальцы Расе указала на дверь, но тот, к удивлению Баки, безуспешно пытавшегося под шумок пройти и попробовать печеньки, аккуратно сложенные на тарелки Ними, и не подумал уходить.        — Эй, девочка! Твое печенье очень вкусное, и когда я достигну возраста, то я приду за тобой, так что ты меня жди, понимаешь?        — Выметайся отсюда! — почти завизжала бабка Шакутон. — Вот еще тебе, козопасу, отдаст кто-то госпожу Каруру из Семьи Белого Ветра! Сейчас придет Шакутон-сама и так тебя поджарит, что дорогу в Суну вмиг забудешь! А ну вон отсюда, мальчишка!       Она уже собиралась налететь на него и треснуть по голове железным листом из очага, как вдруг со стороны главной входной двери, закрытой хлопковыми светлыми занавесками, влетел Комуши и буквально что не втащил за собой стесняющегося и посильнее кутающегося в шарф Сасори.        — Здасьти, бабушка-родня! — довольно заверещал он, уже рыская взглядом по кухне в поисках годной еды, потому что со вчерашнего вечера у него во рту не было ни крошки. — А мы с Сасори тут услышали, что Пакура будет сама в первый раз готовить. Думаем, дай заглянем-заценим.       И тут, спохватившись и поймав на себе недовольный взгляд старой женщины, означающий, что опять бедные родственники пожаловали, выпихнул вперед себя Сасори, едва не столкнув его нос к носу с более рослой Пакурой.        — Вот, знакомьтесь! Привел внука Чиё-баа-сама, Сасори, из очень уважаемой Семьи Красного Песка. У Сасори есть для Пакуры подарок, правда, Сасори? — мушкой вился между мальчиком и девочкой Комуши, стараясь не замечать, что теперь все внимание и подкипающий гнев бабушки Шакутон сместились уже на него.        — Ты ведь Пакура Иссушающего Жара? — осторожно поинтересовался Сасори, который по сравнению с Пакурой казался совсем маленьким. — А можно попробовать твое печенье? Комуши рассказывал, что ты его очень вкусно приготовила.        — Оно подгорело, наверное, — стесняясь, Пакура протянула Сасори более светлый кусочек кунжутной массы с сиропом и медом, который она вылепила в форме сердца.       Сасори, испугавшись, что он случайно дотронется до руки чужой девочки, просто подошел и откусил небольшой кусок с одного бока, что заставило Пакуру уронить печенье от неожиданности. Она обалдело уставилась на него, а Сасори, почесав в голове и поглядев на довольно вкусную и так бездарно упавшую на пол печеньку, показавшуюся с голодухи довольно неплохой, заключил что они с Комуши попали по адресу в плане бесплатной дармовой еды.        — Вот возьми, — он протянул Пакуре браслет из медной проволоки. — Без подарков в гости не ходят…        — Он сделал тебе подарок? — бабушка Пакуры неверяще подбежала к ней, совершенно забыв о пришлом Расе и соседском Баки, которые успели усесться за стол вместе с Яшамару, выбежавшей из-под занавески Каруры и Ними. Раса по-хозяйски поставил на еще горячие уголья очага чайник и принялся делать то же, что и остальные, а именно уплетать полугорелые-полусырые печеньки, пока Ними доставала чашки и искала заварку с сахаром, чтобы бросить все это в кипяток.        — Ага, — в шоковом состоянии пробормотала Пакура.        — Значит ли это, что уважаемая семья Красного Песка хочет породниться с уважаемой линией Красного Ветра? — бабка прищурила один глаз и хитро посмотрела на Сасори. — Впрочем, я не вижу с тобой твоей бабули Чиё…        — Что тут происходит и при чем тут я? — к удивлению набившихся на кухню посторонних, из занавесок, закрывавших вход на кухню, вынырнули дед Шакутон и бабка Чиё вместе с дедом Эбизо собственной персоной. Мужчины выглядели какими-то взбудораженными, но как будто бы отчего-то счастливыми. Чиё же не разделяла их энтузиазма даже после долгожданного визита Маа-сама.        — Как это при чем, госпожа Чиё? Ваш внук, Сасори, наверное, пришел сюда с подарками моей Пакуре не без Вашего благословения!        — Что? Сасори? — недоуменно спросила Чиё, углядев, однако, одиноко стоящего у стола и мнущегося, кутаясь в свои широкие одежды, внучка. Потом она внимательно посмотрела на деловито хлопочущую у очага девочку, безуспешно пытающуюся поджечь угли, складывая печати для активации Шакутона. Все остальные дети уже успели разбежаться кто куда, чтобы не участвовать в надвигающейся сваре.       И тут Чиё, уставшая и перегруженная заботами за день, вдруг внезапно произнесла:        — Ага, станет отпрыск линии Казекаге связываться с побочной ветвью пусть даже и уважаемой семьи!        — Отпрыск Казекаге? — внезапно переспросил господин Шакутон — суровый дебелый пожилой мужчина с окладистой бородой. — Ты сказала, «отпрыск Казекаге», верно, Чиё-сама?!       Чиё почувствовала на себе сразу несколько изумленных взглядов. Старейшина Шакутон-сама, его жена, даже брат Эбизо удивленно и неверяще посмотрели сначала на нее, а потом и на Сасори. Она поняла, что проговорилась.