Часть 7. Проклятье

      Мукадэ прибыла в деревню Скрытого Песка поздно вечером, всего-то за час до закрытия Главных Ворот. Спешно сменяющийся патруль склонился в глубоком поклоне перед своим Лысым господином, и натянутая улыбка вместе с приветственным жестом Шамона мелькнула перед ними в свете походной лампы, по форме напоминающей песочные часы. Маленький Сасори все это время спал на коленях у Казекаге (и своего внезапно обретенного двоюродного деда). Он не слышал, как позади важно вступающей в ворота деревянной марионетки громко перешептываются караульные шиноби.       Потому что прямо перед закатом в Суну примчалась повозка, в которой лежало два тела, обернутых погребальной тканью…       Чиё первой выплыла из грузового отсека марионетки. Два манипулятора, выдвинувшихся из необъятного нутра Мукадэ, помогли ей сгрузить убитых и раненых на еще не остывший после дневного зноя песок. Женщина уже успокоилась, здраво рассудив, что позже разберется со всеми своими политическими противниками. А пока необходимо было как можно быстрее оказать должную помощь лежащим перед ней обожженным бедолагам и хорошенько подумать, ЧТО она скажет Шамону в свое оправдание, и примерно предположить, КАК ей все же придется заплатить за свою ошибку?       Погруженная в свои мысли Чиё даже не услышала приближающихся к ней тяжелых шагов.       — Совсем умаялся, — с какой-то светлой грустью в голосе проскрежетали позади нее, и Чиё, отшатнувшись, обернулась на твердый, чуть грубоватый и сиплый от возраста голос. — Прямо вспотел, как младенец… которого я когда-то на руках держал!       Это был Казекаге, который, несмотря на свою тяжелую болезнь, почти беззвучно спрыгнул с гигантской машины и кивком головы активировал ее трансформацию из многометрового «поезда» в маленькое подобие деревянной сколопендры. По щелчку пальцев она тут же поспешила за Шамоном, как собачонка на веревочке.       На руках у Шамона мирно посапывал Сасори: действительно совсем по-детски свернувшись калачиком и завернувшись в любимый шарф Казекаге, сотканный из дорогого «небесного» хлопка еще руками его покойной жены. Прикасаясь к ткани шарфа, Шамон до сих пор чувствовал искреннюю заботу ее чутких и нежных рук пряхи. Потому и пригрелся мальчик в тепле и мягкости плотной ткани, предназначенной спасать слабое человеческое тело холодными ночами степей и пустынь Страны Ветра. И пусть Шамон сейчас покидал скрытую деревню лишь на время коротких миссий, он всегда брал с собой эту накидку, каждый раз поражаясь тому, что его юная жена умерла более сорока лет назад, а ткань не истлела, не прохудилась, и продолжала сохранять и дарить тепло точно такое же, как и тело юной девушки с прекрасными черными косами и темными глазами, таинственными и глубокими как небо ночью. Шамон очень переживал потерю жены и их нерожденного ребенка, но со своими племянниками и их детьми почему-то не сблизился. Но теперь, когда он узнал, что Сасори, которого он когда-то лично принял из чрева матери, тот самый Сасори, которого он видел иногда мельком то нахохлившимся птенцом рядом с бабушкой, то собирающим детали, выпавшие из подсумков кукловодов, оказался, только вдуматься (!), правнуком его брата, Ретто… Уходящая жизнь Второго Казекаге обрела для него иной смысл. Про отца Сасори Шамон почему-то даже и не думал, хотя и знал его куда лучше спящего сейчас у него на руках маленького мальчика. Он знал сына Чиё ровно столько же, сколько и всех своих мастеров и подмастерьев. Посредственный настройщик механизмов. Обычная серость, которой полным-полно среди помощников настоящих мастеров-кукловодов, любящий размеренную жизнь и скорее спешащий после работы к вечернему чаю и под теплый бок жены.       — Господин, мы можем идти?       Тихая и покорная речь Чиё прервала размышления Шамона. Он нахмурился, но в слабом свете уличного фонаря с едва тлевшим внутри земляным маслом, у которого вилось несколько пришедших вместе со скотом навозных мух, его лицо показалось ей грозным и величественным, хотя и гротескным, как у сотен статуй духов песка в Храме Шукаку.       — Иди, — коротко ответили ей. — Займись этими несчастными. Я сам отнесу Сасори в твой дом. Завтра пятница, Большой Совет. Думаю, Эбизо сейчас занят подготовкой докладов о текущем состоянии дел в приграничье и еще не спит.       — Докладов много? — осторожно осведомилась Чиё, стремясь как можно скорее отвести от себя внимание Казекаге, которое она так некстати заслужила.              — Достаточно.       С этими словами Казекаге Шамон отвернулся от нее и, осторожнее перехватив уже начавшего соскальзывать с его рук Сасори, отправился во мрак, в сторону от центра деревни, к улице, состоящей только из добротных, богато украшенных лепниной из песка домов.       Холодный пот прошиб Чиё от осознания того, что теперь, когда Шамон знает всю правду, он вполне может что-то сделать с Сасори. Да и с ней тоже. Но…       Чиё нахмурилась и взглянула на все еще лежащих перед ней раненых. Проклятье, за своими заботами она совсем про них забыла! Но сейчас с этим знанием Второго уже ничего не сделаешь, поэтому Чиё решила как можно скорее вернуться к своим обязанностям ирьенина.       Она достала свиток и взмахом руки… запечатала в него всех раненых. Это секретное знание — Техника мгновенного переноса — было передано ей еще Бунпуку, покойным джинчуурики Шукаку. Спрятав свиток в руках, Чиё несколькими печатями запустила процессы регенерации в специальных камерах, покрытых чистой чакрой, которые находились в ее непосредственном ведении. Что ей простые ирьенины Песка, безликие, владеющие лишь тупым хирургическим инструментом в виде скальпеля и ножовки! Познания Чиё о чакре и ее свойствах простирались куда дальше, чем мог это себе представить любой из Сунакагуре. Возможно, что даже вся мощь Песчаной Скрытой деревни держалась на этих исследованиях. И, как назло, у Чиё все еще не было подходящей кандидатуры, чтобы, в конце концов, передать дела. Так сказать, на всякий случай, ибо жизнь шиноби всегда полна неприятных и обычно стоящих жизни сюрпризов.       — Сасори-Сасори, — все бормотала она, буквально летя в ночи, перепрыгивая с крыши на крышу и придерживая рукав со свитком. — Почему же нет у тебя способностей к управлению чакрой? Или все-таки есть?

***

      Сасори даже не запомнил, как он очутился в доме бабушки Чиё и дедушки Эбизо. Он проснулся, потому что поднявшийся ветер открыл дверь в спальне и принес туда холод. Встав с раскулеманной за ночь кровати, мальчик надел на себя лежавшую в ногах мешковатую одежду, набросил шарф и вышел из комнаты. Спустившись на первый этаж, Сасори умылся из небольшого серебряного кувшина и сел завтракать еще не остывшей ячменной кашей, стоявшей себе в глиняном горшочке у расписной угольной печи, иметь которую могли позволить себе лишь самые обеспеченные люди Сунакагуре. Остальные готовили ранним утром в скрывающем Суну тумане на открытом очаге, а пищу подогревали после полудня на металлических листах, которыми укреплялись стыки на крыше. Земляное масло использовали только в лампах и фонарях, его было мало и добывалось оно трудно.       — Отец рассказывал, что ветряные мельницы можно использовать для получения электричества. Оно похоже на нити чакры кукловодов — такое же невидимое, — рассказывал Сасори стоявшей напротив стола причудливо вырезанной из камня фигурке-хранителю. — Он говорил, что с помощью электричества тоже можно управлять механизмами. Тогда чем отличаются электричество и чакра? Ты знаешь?       Сасори оценивающе посмотрел на статуэтку, но полузакрытые выбитые глаза истукана даже не дрогнули.       — Я очень жду, когда отец и мама вернуться домой с миссии. Мне не нравится каша, которую варит бабуля Чиё — она всегда горелая. Мама делает кашу с молоком и сахаром. Очень вкусно.       Сасори постучал ложкой по горшочку и продолжил.       — Ты знаешь, где мои родители?       Никакого ответа.       — Дед Эбизо всегда говорил мне, что тебя можно спросить обо всем на свете. Однако…       Сасори вдруг вспомнил о той технике, которую он как-то подсмотрел у своего двоюродного деда Эбизо. Тот пытался вызволить последние воспоминания из головы умершего разведчика с помощью отображения образов в тумане, управление которым было его кеккей генкаем. Сасори невольно присутствовал при этом, и запомнил порядок печатей.       — Думаю, поэтому тебе и нужна жертва, — глаза Сасори вдруг остекленели, и он, сорвавшись с места, в два прыжка настиг и поймал нерасторопного маленького мышонка, вылезшего из дыры между лакированных половиц на запах остывающей каши. Осторожно сжав его в кулаке, Сасори подошел к статуэтке и одной рукой повторил печати. Несколько раз не получилось, но в последний раз Сасори сделал это настолько искренне и с такой злостью, что бедный мыш обмяк в руке, а… губы статуи как будто бы вытянулись и застыли в предсмертном мышином писке!       Сасори не поверил своим глазам. Неужели это сделал он? Неужели он смог заставить заговорить кусок скалы?! Мышиный писк же слабел, падал. Теперь беспристрастный взгляд Сасори остановился на глазах статуи, на мгновение почерневших и ставших бусинками-зрачками мышонка. Маленького и беззащитного. Полного ужаса и отчаяния.       Сасори прекратил технику. Камень перестал искажаться в поле зрения, но на нем внезапно появилась трещина.       В кулачке Сасори зашевелился мышонок. Мальчик почувствовал, что его всего трясет, а темно-рыжие волосы на затылке стали липкими от пота.       Сасори раскрыл ладонь. Мышонок был жив, но очень слаб. Задние ноги его конвульсивно дергались, и Сасори вдруг очень остро почувствовал то, что потом не будет покидать его годами.       Ненависть к себе.       Да. Ненависть. Но еще и какое-то ощущение собственной правоты и законченности своих мыслей. То, что придет изнутри, из моей ненасытной души ко мне, уже взрослому, в тесноте небольшой каморки, организованной под мастерскую в одном из убежищ Акацуки.       Положив мышонка у дыры в деревянном полу, Сасори, покрепче намотав на себя свой шарф, пулей вылетел на улицу. Сегодня он стал свидетелем того, что у него все-таки есть сила, пусть и не такая явная, как у носителей стихий Земли и Ветра. Вот только Сасори был совершенно не рад тому, что увидел. Никакого чуда не случилось, а мышиный писк, до сих пор отдающийся звоном в ушах, теперь, наверное, будет еще долго преследовать его в ночных кошмарах, срываясь в крик пришедших сожрать его чудовищ…

***

      Крик едва не вырвался из груди Чиё, когда при входе в резиденцию Каге ее догнал и дернул за полу широкого одеяния один из доверенных джоунинов Казекаге. Поначалу она подумала, что Шамон вконец разгневался на нее и уже посылает за ее головой, но когда тот упал на одно колено и принес… свои соболезнования, сообщив о гибели сына на миссии…       Свитки с докладами выпали из рук уважаемой женщины. Она почувствовала себя так, как будто бы прямо сейчас готова сорваться с места и действовать. Будто бы и не было для нее и бессонной ночи, и возни с тяжелоранеными. Но… это наверняка было уже бесполезно. Поэтому она только охнула, подняла свитки и едва сдержалась, чтобы снова не отшатнуться.       Нет! Быть этого не могло! Сын с невесткой были направлены в Коноху в качестве переговорщиков! Как может быть, чтобы они вот так погибли?!       С этим вопросом Чиё едва не взяла за грудки вестника, но, вовремя сообразив, что перед ней уважаемый джоунин, отступилась. Тот, снова выразив искренние сожаления и передав свиток со сведениями о смерти и деталями миссии, испарился в облаке песка, указав лишь, что личность убийцы уже установлена. Сакумо Хатаке, прозванный Белым Клыком Конохи. Непримиримый ненавистник Скрытого Песка и всего, что с ним связано.       Чиё осталась одна. Ей показалась, что за этот короткий разговор она постарела на целую жизнь.       — Небеса мои, — пробормотала она, воздев руки. — Что теперь будет со мной и Эбизо?       Чиё закрыла глаза, соображая про себя, что теперь, когда наследник Первого мертв, она с братом Шамона уже точно не заинтересуют. Но вот Сасори? Что будет с Сасори? Ведь он теперь остался сиротой, но Чиё могла взять его на воспитание только при отсутствии родственников мужского пола! Более обеспеченных и более влиятельных родственников, конечно же…       В этот раз Большой Совет длился для Чиё как в тумане. Нет, она не плакала. Чиё Красных Песков лихорадочно перебирала варианты. Не потребует ли теперь от нее Казекаге Шамон удалится из Суны после того, как объявит преемника, как некогда потребовал его брат от своей первой жены — женщины, с которой он исходил всю Великую Пустыню — после того, как она больше не смогла рожать ему детей? Или, чего хуже, Шамон разрешит им остаться в Сунакагуре с условием того, что они избавятся от Сасори? Чиё не могла исключать и такого развития событий. В любом случае, сейчас ей оставалось только надеяться. И ждать вызова в кабинет Казекаге, чтобы решить этот деликатный вопрос с наследником приватно и без лишнего шума.       Совет прошел на удивление спокойно. Тот же самый специальный джоунин тем же монотонным голосом будто с плохо записанной граммофонной пластинки сообщил о гибели сына и невестки Почтенных Брата и Сестры. Чиё заметила, как шумно сглотнул и неестественно выпрямился Эбизо в своем кресле. Однако он не сказал ни слова. Так же, как и она сама. После окончания Совета выходивший из дверей Шамон быстро взглянул на мявшуюся у входа вместе с кучей джоунинов, пришедших с докладами, Чиё и коротко приказал ей зайти к нему через полчаса…       Через полчаса все тот же специальный джоунин проводил ее к кабинету Казекаге. У двери один из АНБУ Песка обыскал ее, что было делом неслыханным! Внутри Чиё все свернулось в один трясущийся комочек. Им уже не доверяют! Хотя, если бы Чиё могла быть с собой до конца откровенной, то она бы тоже не доверяла людям после того, как вскрылся такой грандиозный и многолетний обман. Тихо призвав самые страшные проклятья на голову Шакутон-самы и его болтливой жены, Чиё песчаной змейкой проскользнула в приоткрытую для нее дверь.       Внутри кабинета Казекаге царила полутьма. Окна здесь давно уже были закрашены в темно-зеленый. Единственный еще видящий глаз Казекаге не переносил солнечного света — от него у него начинались сильнейшие приступы головной боли. Однако Шамон-сама продолжал работать, исполняя обязанности как Казекаге, так и главного мастера-кукловода Сунакагуре. Он уже не мог далеко и долго ходить без трости, да и все остальное состояние здоровья оставляло желать лучшего. Но сдаваться болезни как и любому другому врагу без боя Шамон не собирался. Однако она все же медленно, но верно побеждала его, поэтому вопрос с наследником сейчас стоял как никогда остро.       Некоторое время Чиё и Шамон смотрели друг на друга, а затем Чиё упала на колени.       — Простите меня, Великий Казекаге, — пролепетала она, на самом деле особо не надеясь ни на прощение, ни на понимание. В последнее время обычно спокойный и флегматичный Шамон стал раздражительным и подозрительным, не гнушаясь даже применять силу, если думал, что ему перечили. Конечно, все в Суне понимали, что виной затяжная болезнь Казекаге, но все же…       — Ядовитая змея! — вырвалось из уст Шамона. Он встал с места и тяжело опираясь на трость, направился к Чиё. — Будь ты мужчиной, я бы ударил тебя. Да как ты посмела лишить меня общения с моим дорогим Сасори?!       — Но никто и не собирался лишать… — вдруг неожиданно сама для себя ляпнула Чиё. — Все было сделано ради его же безопасности! Когда Сасори стал бы достаточно самостоятельным, чтобы суметь защитить себя, я бы оповестила всех, господин. И Вас в первую очередь.       Чиё врала как на духу. Она-то втайне надеялась, что Шамон долго не протянет, и о существовании потомков Первого Совет и вся Суна узнают в смутное время безвластия. Но Шамон был крепким мужчиной, до сих пор в одиночку чинившим огромные части Мукадэ — самой большой и совершенной марионетки, которую Чиё доводилось видеть. Возможно также, что причиной такой долгой жизни с тяжелой болезнью была и сильная воля Каге.       — Хорошо, — улыбка Шамона зловещей маской наползла на одну часть рта. — Тогда, в связи с последними скорбными вестями о гибели твоего сына, я сам возьму опеку над Сасори, Чиё.       — Что? — Чиё искренне удивилась решению Казекаге больше из-за того, что, предполагая вначале, что он может стать опекуном Сасори, она не учла того, что у Сасори нет особых способностей к ниндзюцу. Вспомнив об этом, Чиё немного успокоилась и, как оказалось, напрасно.       — Я стану опекуном Сасори до его получения ранга чуунина. Для того, чтобы это произошло быстрее, я хочу, чтобы твой внук начал посещать занятия в Академии.       — Но я и сама могу обучить его… — попыталась было возразить Чиё. — В нашей семье всегда практиковалось домашнее обучение.       — А вот я настаиваю, чтобы Сасори научился работать в команде, — подойдя к ней и строго пригрозив пальцем, сказал Казекаге. — Уже сейчас видно, что Сасори — не командный игрок, весь в себе. Это вредно для шиноби, и, тем более вредно для того, кому в будущем суждено быть Каге.

***

      Услышав последние слова Шамона, Чиё едва не впала в ступор. Как… как он сказал? Каге?! Она не ослышалась?       — Знала ли ты, дорогая сноха, что Сасори обладает поистине выдающимися способностями к запечатывающим техникам? — тут Шамон жестом, похожим на рассыпание крошек, поманил к себе кого-то, и через несколько мгновений мышь запрыгнула на его спущенную на ковер ладонь. Она встряхнулась и то, что казалось мехом облезло с нее, обнажив деревянный каркас, обтянутый выделанной козьей кожей.       — Как? Как это? — неверяще пролепетала Чиё. — Откуда Вы знаете?..       Она могла поклясться, что проверяла каморку своего сына на предмет следящих устройств в каждый свой визит, если только не следили… за ней?!       — Знаешь, Чиё, рановато вы все завернули меня в саван, — с усмешкой посмотрел на нее Шамон. — Следовало бы помнить, что Казекаге всегда становится тот шиноби Суны, который не только связан с правящей семьей, но и обладает наиболее совершенной среди всех суна-нинов техникой. Да, сильнейших носителей сил Песка и Ветра после смерти моего брата Ретто не нашлось, но не надо списывать со счетов кукловодов.       — Воистину, только гений мог в одиночку создать Величественную Мукадэ, — пропела Чиё, пытаясь теперь хоть как-то отвести от себя удар.       — Да, Мукадэ и еще с десяток других марионеток, которых я создал своими руками, восхищаясь нашим небогатым природным миром. Я думаю, что в конце концов за куклами стоит наше будущее, — подытожил свою речь Шамон. — Но, надо отдать тебе должное, Чиё. Ты управляешь марионетками гораздо лучше меня. Поэтому именно тебе выпадет честь обучить Сасори тактике боя, тогда как я покажу ему способы создания кукол из дерева.       Чиё молчала. А что она могла сказать — за нее уже все решили. Приказы Казекаге — это не то, что обсуждается подчиненными. А Чиё была всего лишь куноичи Суны, хотя и очень не любила об этом вспоминать, считая себя равной остальным джоунинам. Но голос первой в техниках куноичи всегда следовал за голосом последнего в техниках шиноби в Сунакагуре. Так уж было заведено.       — Да, господин.       — А теперь, — единственный глаз Шамона снова строго посмотрел на нее. — Иди и позаботься о Сасори и о доброй памяти своих детей. Их похоронили сразу же, как только привезли в Скрытый Песок. Тела слишком долго пробыли на солнце и ждать было просто нельзя.       — Понимаю. — Чиё почувствовала, что прошамкала это, словно настоящая старуха. — С Вашего позволения, Шамон-сама…       — Иди-иди, — строго сказали ей вслед. — Тебе еще надо придумать, как сообщить об этом Сасори.       Когда тяжелые дубовые двери кабинета Казекаге закрылись перед ней, Чиё не почувствовала абсолютно никакого облегчения. Умом она понимала, что Сасори рано или поздно нужно будет обо всем рассказать… Но не сейчас. Она сама к этому еще не готова.       А в это время мчащийся по улице к родному дому Сасори уже почти добежал до крыльца, когда его неожиданно поймала за руку мама Комуши.       — Так это правда? — неверящим голосом спросила она.       — Что правда? — не понял Сасори.       — Как, ты что, не знаешь?! — покрасневшие будто от слез глаза женщины сузились до щелочек, а потом она тяжело выдохнула и более спокойным голосом сообщила:       — Сегодня утром по деревне разнеслась новость о том, что на миссии были убиты твои родители.

***

      -… были убиты твои родители.       Не сказав ни слова, Сасори выдернул руку из руки матери Комуши и бросился прочь, не обращая внимания на то, что Комуши уже вышел и теперь звал друга обратно, заходясь в крике и не поддаваясь уговорам матери о том, что Сасори, наверное, сейчас не до него.       И это была правда. Сасори сейчас действительно не хотелось никого видеть. И выяснять правдивость слухов ему тоже не хотелось, хотя любому ребенку деревни Песка известно, что врать могут все окружающие. Но только не бегущие по деревне слухи.              Н-даа. А он-то, Сасори, все никак не мог понять, почему он все еще должен был жить у бабушки. Он вообще-то уже хотел обратно домой, в небольшую квартирку на окраине Суны с тремя соединенными узким коридором комнатами на третьем этаже, где вполне себе дружно ютились три семьи. Хотел увидеться с Комуши: пойти и покидать с ним деревянные кунаи в мишень из треснутой деревянной кукольной головы на пустыре за кварталом налипших друг на друга песчаных многоэтажек.       Сасори уже скучал по громким разговорам женщин-куноичи из круглых окон, запаху вареной фасоли с пряностями, а также связкам сушеного мяса и абрикосов, свешивающихся с подъездного потолка у воздухопровода, служившего также естественным кондиционером. Он теперь всегда будет скучать по тому, как просыпался в предрассветный час от звуков тихой возни со стороны высокой кровати, где спали его мать и отец, и видел в полутьме два нечетких силуэта, сидящих друг напротив друга и укрытых куском полотна.       Тогда из слухового отверстия в потолке было слышно, как с Часовой Башни оповещали об открытии ворот Скрытой деревни, и отец спешил встать и, перевернув стоящие на его верстаке песочные часы, одевался, чтобы уйти работать в мастерскую. Следом вставала и мать, и уже через некоторое время ароматный запах свежих просяных лепешек, на скорую руку раскатанных из вчерашней недоеденной каши и брошенных в разогретый угольями уличный очаг, наполнял собой весь переулочек. Сасори мог бы еще поспать, но задорный визг спешившего за лепешками Комуши, а также мокрый нос пытавшегося забраться к нему под верблюжье одеяло чтобы погреться после ночных похождений кота окончательно сбивали сон.       Засунув кота под одеяло, Сасори вскакивал, чтобы не опоздать к первой горячей лепешке. Он наскоро одевался и бежал вниз, прихватив с собой медный ковш, чтобы вымыть лицо и руки остатками воды в общем глиняном чане, пузатившемся у крыльца. Рядом с чаном стояла кадка с чистым песком — в ней мужчины чистили руки и лица, возвращаясь домой с миссий или из общественных мастерских. Тут же, в железном ящике со сломанным замком, хранился их нехитрый столярно-слесарный инвентарь с печатью «Собственность Сунакагуре. Дозволено к использованию Вторым Казекаге».       Каждый вечер проходивший мимо патруль заглядывал в ящик и пересчитывал инвентарь, сверяясь с глиняной табличкой, висевшей на поясе. На каждый такой ящик был учетный лист, в котором значился тип и номер инструмента, а также номер мастера, за которым он был закреплен. А вот если чего-то не досчитывались, то по связанному с номером слепку чакры быстро вычисляли владельца и отмечали штраф. При Первом Казекаге за потерю или перепродажу имущества деревни были предусмотрены телесные наказания, но Шамон-сама заменил их на денежные вычеты с оплаты за миссии, так как считал недальновидным выводить из строя хорошего мастера поркой за потерянную впопыхах отвертку, хотя штрафы иной раз тоже съедали практически все заработанные деньги. И это не считая вычета с заработка налога на использование определенных пород дерева, акциза, налагаемого на яды, и прочих прелестей, сопровождавших обычную жизнь жителя деревни Скрытого Песка, служащего ей своими руками, а не способностями к управлению чакрой. Естественно, не были редкостью и бунты, при которых мастеровые схватывались с патрулями. И иной раз, как любил говаривать мой покойный отец, только вмешательство Казекаге Шамона, появлявшегося в разгар схватки с бессменной трехлитровой бутылью бражки в руках со словами «ну что, мужики, присядем на крылечко и потолкуем по-свойски?!» могло спасти до предела накалившуюся ситуацию.       Сасори оторвался от своих мыслей и с грустью посмотрел в закрытое ставнями окно. Он даже не заметил, как прошел день и как на Суну опустились сумерки — все бесцельно бегал из одного конца деревни в другой конец, пытаясь узнать хотя бы что-то. А потом… потом ноги сами привели его на кладбище, где на краю, куда хоронили новых покойников, он действительно увидел две новые могилы рядом. И хотя Сасори точно не знал, кто в них похоронен, он все стоял и смотрел на эти могилы, пока солнечный свет не стал меркнуть, и Сасори не сделалось страшно от воя начавшего крепчать ветра. Пришлось вернуться в бабушкин дом, где он теперь и дожидался ее прихода.       Сасори присел на широкой кровати, заправленной дорогими шелками, прибывшими из самого Скрытого Камня, и перевернувшись, посмотрел на стоявшие позади него фотографии. Последнее фото сделал отец Комуши, привезший моментальный фотоаппарат с недавней миссии в Кумо. Он, в отличие от отца Сасори, был настоящим кукловодом. А вот Комуши его способности к управлению нитями чакры не передались. Зато болтал он прекрасно, чем и надоедал всем соседям как самая настоящая назойливая плодовая мушка, однако тем не менее был для Сасори единственным и поэтому самым близким другом с детства. С цветного фото смотрели на Сасори мать и отец — молодые, улыбающиеся, счастливые. Его самого не сфотографировали, потому что суеверная бабка Чиё опасалась влияния на еще маленького внучка встроенных в машинку секретных техник Кумо. И вот теперь, похоже, невиданная в Суне цветная фотография — вот и все, что осталось от некогда большой и не знающей никаких преград любви друг к другу и к сыну.       Взгляд Сасори блуждал по комнате. Он смотрел то в окно, в надежде, что ставни откроют снаружи и в комнату ввалится болтающий без умолку Комуши, принеся с собой запахи разогретой чечевичной похлебки матери и задушенно подмяукивающего кота, завернутого в полу длинной рубахи, чтобы не орал и не царапался. То на дверь, представляя, что вот сейчас, вот уже через мгновение она откроется, и отец с матерью войдут и как ни в чем не бывало обнимут Сасори с обоих сторон, а потом он снова вернется к прежней жизни мальчишки из небогатого квартала простого мастерового люда и будет крутиться перед смешивающей краски матерью или пытаться помогать отцу в мастерской.       Но… Тут Сасори всхлипнул и опустил голову, покрепче заворачиваясь в плед из шерсти белого верблюда. Неужели все это правда и его родители действительно погибли, как гибнут каждый год сотни шиноби деревни на миссиях? Или они пропали без вести, но люди сочли их погибшими? И больше он их никогда не увидит? Или увидит?! Сасори старался не верить в очевидное, но… Почему тогда их нет до сих пор? Почему на сегодняшний вопрос о том, когда мама с папой возвратятся с миссии, вернувшийся с Совета дедушка Эбизо только махнул рукой и буркнул «когда надо!» Свою бабушку Сасори вообще не видел с тех пор, как она привела его к ним домой глубокой ночью. А ведь уже снова наступила ночь!       Сасори лег и повернулся на бок. Ему впервые в жизни сделалось очень страшно. Через некоторое время в ушах мальчика появился будто бы тихий визг. Он рос, ширился и в конце концов превратился в одну сплошную слуховую галлюцинацию. Звуки приобрели цвет. Они шли отовсюду гаммой сплошного спектра. А-а-а… А-а-а…то выше, то ниже. Едва слышный свист ветра за окном сделался невыносимым. Сасори слышал шаги Чиё, спешащей к дому по улице, слышал звон ее серебрящихся в слабом свете масляного фонаря слез, слышал синеватое шипение горелки этого же фонаря, которое грозило вот-вот погаснуть. И слышал… как трое ниндзя АНБУ Песка в масках ящериц крадутся в пространстве между этажами!       Сасори моментально вскочил с постели. Выдернув дверцу шкафа, он схватил бутыль с горючим маслом, в котором разводили благовония для курения в храме Шукаку, и спешно начал заливать ее между половицами. Единственная непотушенная свеча была вырвана из стеклянной колбы и брошена на пол.       Вспыхнул пожар. Запахло паленой плотью и липким человеческим страхом. Сасори слышал, как беззвучно корчатся от опалившего их кипящего масла его предполагаемые убийцы. Ему было неважно, кто подослал их. Важно было то, что он не должен погибнуть до того, пока не узнает, что все-таки случилось с его отцом и матерью.       Но, что самое важное, Сасори услышал, как течет, песчинка за песчинкой, время. Взглянув на фото у постели, то самое, где он изображен грудным ребенком вместе со своими родителями, Сасори, вдруг отчетливо представил себе, как получился этот снимок. Экспозиция, выдержка, выверка длины фокуса — и вот он, перевернутый негатив!       А может быть, весь этот мир — тоже сплошная выдумка?! И то, что родители Сасори ушли на миссию недавно, а не оставили его совсем одним при рождении — плод его воображения?! Возможно, у него уже давно нет родителей, а он это все себе придумал?! Да, точно! Он придумал себе все это — родительскую любовь, семью, друзей. И все лучшее, что в нем есть! Сасори на самом деле брошен и покинут уже давно! Он одинок. Он — пустой внутри. Прямо как те заготовки марионеток, что висели под потолком в кабинете бабушки! Его семьи не существует — он себе все придумал. И Комуши, и кота, и свои лучшие побуждения! Ничего этого не было, а есть одинокий Сасори, который никому не нужен и которого сейчас пытались убить!       На страшный крик прибежала запыхавшаяся Чиё. Открыв дверь, у нее едва не остановилось сердце — комната была вся в дыму, а в объятой пламенем кроватью сидел Сасори, уставившись в одну точку. Но кричал не он. Кричали из-под пола. Но этот крик быстро оборвался.       — Всемогущий… — у Чиё не было слов. Она буквально подпрыгнула и в мгновение ока вытащила Сасори из горящей кровати. Прибежавший вслед за ней Эбизо уже призвал Водяную Стену Пустынного Тумана, и частые мелкие капли через некоторое время потушили яркие всполохи огня.       — Что с тобой, сладкий? — спустившись в гостиную вместе с внуком, присевшая на широкую софу Чиё сама дрожала и едва не плакала. — Что же…. Что же ты, натворил, Сасори?!       — Я видел и слышал время, — взгляд Сасори встретился с взглядом бабушки, и Чиё отшатнулась. Ее было нелегко испугать, но обычно абсолютно пустой и ничего не выражавший взгляд Сасори теперь показался ей и вовсе мертвым. — И оно кричало.       Чиё почувствовала, как у нее прихватило сердце. Нет-нет, в ее арсенале лучшего ирьенина Суны было достаточно техник, чтобы успокоить или даже вообще отключить сознание Сасори, погрузив его в ту или иную степень сна. Но она чисто физически не могла сложить ни одной печати. Боль от потери сына наложилась на сильнейший страх за внука и… самого внука, в котором она теперь уже до слез отчетливо видела все те же самые признаки проклятья Конохи, которое распространял всякий плод лона Первой госпожи. И если на ее сына снизошла такая милость, что он не сошел с ума, то вот с Сасори это, похоже, случилось даже раньше, чем с ее покойным мужем — старшим сыном Первого. И если Чиё могла врачевать многие недуги, более или менее владея даже техникой Регенерации тканей, но душевных болезней еще не смог вылечить ни один ирьенин.       — Эбизо! — крикнула она брату, спускавшемуся со второго этажа по лестнице. — Немедленно позови сюда Второго, слышишь! И скажи…       Тут Чиё облизнула потрескавшиеся и уже долгое время не знающие утоления жажды губы и почти прошептала:       — Скажи, что правнук Первого в опасности!       Спустя много лет, копаясь в Анналах Суны при подготовке к экзамену на мастера-кукловода, я случайно наткнулся на запись одной любопытной шифровки. Расшифровав ее, моему пытливому взгляду предстал доклад главы отряда АНБУ, адресованный Казекаге Шамону, в котором сообщалось, что «экспериментально доказано, что сенсорные способности Сасори Акасуна во много раз превосходят способности даже обученного ниндзя-сенсора»

***

      Веселый дом на окраине Страны Ветра был как всегда полон посетителей. В одной из его лучших комнат играла громкая музыка и несколько полуобнаженных красоток кружилось в медленном извивающемся танце перед молодым мужчиной, сидящей на груде шелковых подушек.       Мужчина был не только молод, но еще и силен, а также красив невероятной, притягательной красотой. Он был обнажен до пояса и одет лишь в широкие красно-коричневые штаны до щиколоток. Стандартная форма шиноби Скрытого Камня валялась рядом, за подушками, около нескольких стоявших рядом пустых горшочков. Иссиня-черные волосы человека спадали ниже широких молочного цвета плеч и сейчас рвано налипли к покрытой испариной спине, а томный взгляд уже был одурманен сладким дымом кальяна, вином и манящим видением полных грудей танцовщиц, ненадежно скрытых за полупрозрачными одеяниями, которые лишь делали вид, что прикрывались, а на самом деле кокетливо дразнили его, распаляя воображение.       Проклятье, да Хаганэ уже едва сдерживал себя! Эти три девушки словно околдовали его. В Скрытом Камне, где так уж вышло, что прошла вся его юность, порядки были куда строже, и позволь он себе там какую-то подобную вольность, то даже заступничество Тсучикаге ему не помогло бы. Но Хаганэ Стального Песка удалось выбраться из того каменного мешка, в который его запечатала немилосердная судьба, и теперь, на родине своего великого отца он по-настоящему чувствовал себя как дома.       — Налей мне еще вина! — он протянул пустую серебряную чашу ближайшей красотке и кивнул на столик, где стояла еще пара запечатанных горшочков с виноградным вином.       Та наклонилась, чтобы принять сосуд, и водопад волнистых темных волос коснулся руки Хаганэ, а взору открылась круглая грудь с крупными темными бусинами сосков уже без скрывавших ее всяких полупрозрачных финтифлюшек… Мастер Песка зарычал и, отшвырнув чашу вон, поймал взвизгнувшую от неожиданности танцовщицу за талию и усадил к себе на колени.       — Ты знаешь, кто я? — обдал Хаганэ своим горячим дыханием маленькое ушко танцовщицы, взвизгнувшей и едва не подпрыгнувшей от неожиданности. — Ну конечно, ты пока еще не знаешь. А ведь в скором времени я стану Казекаге и полновластным хозяином всех этих неприглядных мест…       И тут удача покинула бедную девушку настолько, что она, попытавшись соскочить с коленей слишком назойливого клиента, которого ей нужно было всего лишь опоить и обчистить, скользнула бедром ну прямехонько по нагло требовавшему своего естеству Хаганэ.       Такой широкий и приглашающий к закономерному продолжению жест сорвал последние петли с дверей приличия молодого шиноби. Хмыкнув, тот поймал девушку за руки и рванув на себе штаны, а на ней — ее непристойный наряд, засадил ей так, что у самого искры из глаз посыпались!       — И как тебе копье Казекаге? — Хаганэ показалось, что он осведомился достаточно ласково, однако хитрая баба сумела извернуться с вышеупомянутого боевого инструмента.       Но Стальной Смерч Песка был куда быстрее!       — Куда, детка?! — хмель окончательно вытеснил разум Хаганэ, и теперь внутри черепной коробки правили бал похоть и ярость. — Я ж еще даже не начал…       — Нет! Я не хочу! Отпустите меня! — легкая пощечина должна была отрезвить пьяного мужчину, но в итоге разозлила еще сильнее.       — Не хочешь меня? — заревел раненым зверем Хаганэ, продолжая, однако, двигаться в ней в каком-то затравленном, почти животном темпе. — Тогда… Тогда…       И тут он невольно сжал кулаки, и обвивавший его пояс железный песок в мгновение ока ринулся к танцовщице и обернулся вокруг нее коконом.       Уже понимающий, чем это грозит, Хаганэ, протянул было руки и отвел груду песка, но в следующий миг он снова потерял контроль над собой, чувствуя, как наступает разрядка… и не только его крепкие объятия, но и стальные путы обвивают несчастную и разрывают на части…       — Что? — Хаганэ не верил своим глазам, перед которыми все плыло. — Что все это значит? Я же отозвал песок?!       Но было уже поздно. О существовании девушки, имени которой Хаганэ даже не знал, напоминал теперь один только атласный шарф, оставшийся в его руках.       — Как это понимать?!       Визги обезумевших от страха танцовщиц, зовущих охрану, топот ног вооруженных людей — все слилось в один пестрый гомон базарного дня для Хаганэ. Он встал, пошатываясь и, призвав песок обратно, буквально кинулся вон из открытого окна в холодную пустынную ночь, усыпанную звездами и наполненную песчаными духами.