Часть 3. Прогулка

— Доктор! Наконец-то вы пришли! — приветственный крик пациента оглушает девушку, стоит ей только войти. Мужчина — единственный пациент в палате — полулежит на кушетке и читает комиксы, которые она принесла ему вчера. На его лице — счастливая улыбка, как если бы он неожиданно встретил старого друга. — Меня же всего пару часов не было… — раздраженно отвечает Эмилия. — Тебе-то еду прям в палату привозят, а я чтобы нормальной еды поесть бегаю в соседний корпус… — Вы могли бы обедать здесь и заодно проводить больше времени со мной! — подмигивает Жан, откладывая журналы в сторону. — Глаза бы мои тебя не видели, Польнарефф — усмехнулась она — надоел ты мне. — Вы разбиваете мне сердце, доктор! Я бы предпочел болеть целую вечность, если бы вы были моим врачом. — Мне тогда тоже доктор понадобится. Психиатр. — Ой! — Кстати, я принесла тебе кое-какие вещи, которые обнаружили в твоей одежде… Вероятно, тебе это понадобится. Жан с большим воодушевлением взял в руки свой старенький кнопочный телефон с треснувшим экраном и кошелек. Содержимое последнего особенно его интересовало: он вытащил оттуда 2 пожелтевших полароидных снимка, а сам кошелек вместе с мобильным устройством закинул поглубже в ящик тумбочки. Мужчина стал рассматривать снимки со смесью радости и тоски на лице. Мия краем глаза заметила, что на одном фото были запечатлены несколько мужчин разного возраста с самим Жаном посередине, а на другом — молодая женщина с пышной копной кудрявых черных волос и замечательными голубыми глазами. — Это…твои друзья? — как бы ненароком спросила доктор, поправляя стойку с физраствором, висящим над кроватью. — Да, — он развернул первый снимок лицом к девушке. Тогда она смогла получше разглядеть его и понять, что сделан он был, судя по еще не тронутому морщинами лицу Польнареффа, много лет назад. — Эх, славное было время. Я рад, что снимок сохранился. Это был последний раз, когда я виделся с большинством из них. Большое спасибо вам, доктор. — А это…твоя подружка? — кивнула Эмилия в сторону второго снимка. Его Польнарефф держал особенно трепетно. Он провел большим пальцем по поверхности фотографии, словно поглаживая брюнетку по голове. Доктор могла поклясться, что заметила, как Жан быстро смахнул проступившие в уголках глаз слёзы. — Моя сестренка, Шерри. Самый дорогой моему сердцу человек… — О, очень милая девушка! — присмотревшись к ее лицу, Эмилия действительно заметила схожие с братом черты, такие как тонкий длинный нос, высокий лоб, большие голубые глаза и широкая лучезарная улыбка. Она хотела было расспросить о ней, но тот час же передумала, встретившись взглядом с полными грусти и печали глазами Польнареффа. Опять? Сколько ещё горестей выпало на долю этого человека? Почему он до сих пор продолжает радоваться жизни? Как ему удается не впасть в отчаяние? Этого доктор не могла понять. — Польнарефф? — осторожно сказала она, нарушив тоскливую тишину, повисшую в воздухе. — Зовите меня просто Жан, мадам, — ответил он, слабо улыбаясь. — Я не замужем. — Ах, значит, мадмуазель Эмилия! — Не вздумай меня так называть! Лучше расскажи мне наконец, — она отодвинула одеяло в сторону и села на краешек кровати, — что с тобой вообще произошло? — Я…проиграл в сражении, — ответил Жан с тяжелым вздохом. Было видно, что ему не приятно вспоминать об этом, но он продолжил. — Силы противника оказались могущественнее, чем я ожидал. — Зачем ты вообще полез в эту драку? — доктор понимала, о какого рода силах идет речь. Фонд Спидвагона редко вызывал ее для лечения обычных пациентов. — Понимаете мадму…доктор… Это был вопрос моей чести. Много лет назад один batard…убил мою младшую сестру, mon Cherry. Тогда мне удалось отомстить, благодаря хорошим друзьям, которых я встретил на своём пути. Но история на это не закончилась. Тот человек был связан с другими, более отвратными уродами…которые все еще представляют большую опасность. У меня нет другой цели в жизни, кроме как продолжать бороться с ними. Раньше я хотел стать знаменитым мультипликатором, жениться на хорошенькой девушке, завести с ней пару-тройку детишек и доживать свои дни в любви и спокойствии, но… ничего путного из этого не вышло. Теперь сражаться со злом — это и есть смысл моей жизни. Он смотрел прямо перед собой не видящим взглядом, теребя в руках фотоснимки. Мысленно он был погружен куда-то в глубины сознания, туда, где хранились его воспоминания, его уязвленная гордость, его честь, его боль. «Ты что, принца на белом коне из себя строишь?» — хотела было сказать Эмилия, но прикусила щеку, чтобы не ляпнуть лишнего. Сам он был простым и незатейливым парнем, но учитывая его незавидное положение ей (возможно, впервые в жизни) не захотелось делать колких или язвительных замечаний. Не смотря на его комичную личность, которая раньше ее раздражала, сейчас ей было очень… — Мне жаль, Польнарефф, что тебе так и не удалось построить жизнь, о которой ты мечтал. Но раз уж ты остался жить, значит, у судьбы еще есть на тебя особые планы, не так ли? У тебя все еще есть возможность рисовать, если хочешь, я принесу тебе все необходимое. Бумагу там, карандаши, сделаем тебе мольберт, чтобы ты мог рисовать, не вставая с кровати. Все равно у тебя здесь не так уж много доступных развлечений… И, кто знает, может одна из наших медсестер таки падет жертвой твоего очарования и будет тебе и жена, и домик у моря, и все остальное, что ты там хотел? Девушка утешительно потрепала его по плечу. Ей было неловко от того, что ее слова утешения звучали так наивно, и еще больше от того, каким благодарным взглядом Польнарефф смотрел на неё. — …или какой-нибудь очаровательный доктор, кто знает? — добавил он, хитро улыбаясь. — Очень мало вероятно, дружище, — она подмигнула ему и, развернувшись на каблуках, направилась к двери. — Стойте, доктор, не уходите! Составите мне компанию на сегодняшней прогулке? *** Спустить коляску с 5-го этажа на 1-й было тем еще испытанием. Эмилия была щуплой девушкой, несмотря на свой высокий рост, и едва удерживала кресло-каталку от падения, когда спускала ее по пандусу. Польнарефф хихикал, когда она шептала проклятия себе под нос. На улице стояла приятная, теплая погода. Больные неспешно прогуливались по территории больницы, разговаривая и любуясь цветущими кустами азалии. Прохладный ветерок то и дело доносил до носа доктора их сладкий, душистый аромат. Стоило только паре подъехать к кустам поближе, Польнарефф не упустил момента сорвать один цветок и с торжественным видом вручить его девушке. Она закатила глаза, но приняла этот скромный подарок, вставив его во внешний карман своего больничного халата. — Азалия — замечательный цветок, — улыбнулся Польнарефф. — Я всегда старался вырастить хотя бы один такой куст у себя дома, во Франции. Он символизирует женственность и хрупкость, но в то же время страсть и печаль. Подарить его кому-либо, все равно что сказать «Береги себя для меня». Он провел руками по серебристым волосам, красиво раскинувшимся по его плечам и игриво улыбнулся. То, как он быстро переключался между несносным и романтическим настроениями все еще немного сбивало девушку с толку. Немного поразмышляв, она тоже сорвала цветок и протянула его в ответ. Мужчина с удивлением принял ответный подарок. — Тогда тебе он гораздо нужнее, чем мне. Я то всегда буду в порядке. А ты…постарайся больше не ввязываться в неприятности, Жан-Пьер. Способности моего стенда не бесконечны. — Вы говорите стенда, доктор? — удивился Польнарефф. Он взял ее за руку и взволнованно посмотрел на нее. — Значит, вы тоже?.. Так значит, это сила вашего стенда — лечить людей? — Можно сказать и так, — кивнула девушка, продолжая толкать кресло вперед, по песчаной дорожке, огибающую кругом сад и само здание больницы. — Функционал Stairway to Heaven* хоть и широк, но не безграничен. Я могу выполнять сложные операции без подручных материалов, обрабатывать раны и даже вводить что-то вроде наркоза. Но я не в силах сделать невозможное, чего-то, что не смог бы сделать человек при должном опыте и необходимом оборудовании. Мне не вылечить рак, не вырастить новую ногу, не пересадить душу в другое тело, ну и всякое такое прочее. Это печально, учитывая то, насколько могущественными стендами обладают другие люди. Я как-то встречала человека, который достаточно точно умел предсказывать ближайшее будущее благодаря своим способностям… — Это правда, способности некоторых людей могут быть попросту невообразимыми! Один мой старый друг управлял огнем покруче любого волшебника, другой мог использовать солнечную энергию для сражений и фотоаппарат для предсказывание ключевых событий будущего. Джотаро вот умеет останавливать время… — ЧТО?! Между ними завязался разговор об необычных способностях и приключениях, с ними связанными. Эмилия внимательно слушала историю Польнареффа о его нелегком путешествии в Египет, в ходе которого был убит могущественный вампир по имени Дио. Ох, она была хорошо наслышана об этом человеке, в свое время он доставил и ей уйму неприятностей, когда десятки пациентов со всего мира поступали в ее клинику с травмами, которые в большинстве случаев оказывались несовместимыми с жизнью. Не менее интересно было слушать рассказы француза о его верных попутчиках, среди которых был и Джотаро. Жан иллюстрировал свои рассказы маленькими сценками, в которых принимал участие Silver Chariot, героически размахивающий серебряной шпагой. Стенд в блестящих рыцарских доспехах был очень горд, что смог произвести на девушку хорошее впечатление, и всячески обхаживал ее со всех сторон. Когда она, движимая интересом, хотела прикоснуться к его броне, он встал на одно колено и по-джентельменски поцеловал тыльную сторону ее ладони. Сам Польнарефф, однако, был смущен таким поведением своего стенда, и приказал ему убраться подальше. — Он такой же ловелас, как и ты! — смеялась девушка, хватаясь за разболевшийся от хохотания бок. Бледное лицо Польнарефф покраснело. — Никакой я не ловелас, — нахмурился француз, — просто мужчина, который всегда находится в поиске женщины, которая может стать любовью всей его жизни. А что насчет вас, доктор? — О чем это ты? — Ваш японский акцент выдает вас с потрохами. Расскажите мне немного о себе! Что привело вас сюда, в Италию? — Это была вынужденная мера. Если бы не люди Спидвагона, я бы сейчас… прогуливалась строго по кругу в менее живописных местах. — Мне стоит начать переживать за свою жизнь? Кажется, мы подъехали слишком близко к обочине… — он сделал вид, что занервничал, и стал озираться по сторонам. Эмилия хлопнула его по плечу. — Дурак, никого я не убивала! Я всего лишь делала пластические операции. — И что же в этом такого особо незаконного? — Иногда приходилось менять до неузнаваемости мошенников в бегах, иногда перекраивать лица звезд, которым хотелось скрыться от громких скандалов. Иногда это были люди, которым следовало случайно перерезать сонную артерию во время операции, но мне тогда очень нужны были деньги и выбирать не приходилось. — Вот оно что. И чем же все закончилось? Мия прикусила губу. — Тем, что от рук одного моего пациента погибла моя близкая подруга. На ее лечение мне и нужны были деньги. Сама я не могла ему ни чем помочь. Когда полиция выяснила, кто помог этой твари избежать правосудия, меня повязали, а мою студию прикрыли. — И как ты чувствуешь себя теперь? — Так, как не должен себя чувствовать преступник — спокойно. Работая на фонд Спидвагона, я чувствую, что помогаю действительно хорошим людям. Для меня это словно искупление. Хоть я и не думаю, что когда-нибудь смогу… ну знаешь, замолить свои грехи. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — медленно кивал Польнарефф. Лицо его приобрело непривычное серьезное выражение. Мия видела, как от плотно стиснутых челюстей на его щеках заиграли желваки. — Если погибает дорогой твоему сердцу человек…ни месть, ни искупление — ничего не может избавить тебя от боли потери. Теперь печаль и сожаление есть часть нашей жизни, и ничего с этим не поделаешь. Но это…не повод унывать. Он резко затормозил, схватившись за колеса обеими руками. Полный решимости, он улыбнулся доктору и кивнул головой в сторону главного входа. — Может, нам сегодня стоит сойти с проторенной дорожки? *** Коляска вся тряслась и дрожала, совсем не приспособленная для поездок по вымощенным крупным камнем улочкам, но Польнареффа это мало волновало. После 3-ех месяцев в заточении, он был счастлив выбраться за пределы больничных ворот и прогуляться по городу. Особенно он был рад, когда они случайным образом вышли к блошиному рынку, раскинувшемся вдоль речного канала в районе Навильи. Их прогулка на свежем воздухе неожиданно превратилась в раскопки среди старинных диковинок. Жан оказался большим любителем порыться в «пыльных безделушках», как выразилась доктор. Он радовался, когда находил в коробках, наполненной сломанными игрушками, старыми видеокассетами и чем-то, что раньше являлось украшением для дома, вещи, которые представляли для него особую ценность. Так, не осмотрев и половины рынка, он уже умудрился сторговаться на какой-то безвкусный подсвечник, набор итальянских сигар и причудливую зажигалку с серебряной гравировкой. — Ты уверен, что тебе все это нужно, Жан? — доктор тяжело вздыхала и качала головой, но не могла ему отказать в такой маленькой услуге, как покупка памятных сувениров (кроме того, он клялся все вернуть, как только доберется до дома). — Конечно, mon cheri! Жизнь так коротка, не вижу смысла отказывать себе в маленьких удовольствиях! — Как насчет не отказывать в маленьких удовольствиях нашим желудкам? Я уже очень хочу есть… — кошелек Эмилии становился все тоньше, и она гадала, хватит ли им денег на скромный ужин в каком-нибудь приличном месте к концу их незапланированного шоппинга? — Да-да, дорогая, я с радостью… Вот только давай заглянем сюда напоследок! Его внимание привлек невзрачный шатер из обветшалой фиолетовой ткани, притаившийся между прилавками с восточными благовониями и специями. Внутри него, скрестив по-турецки ноги, сидел старик, невероятно худой и улыбчивый. Перед ним стоял низенький столик с тем, что, по всей видимости, являлось его товаром: браслеты и четки из разноцветных камней, стеклянный блеск которых вызывал вопросы по поводу их подлинности, пестрые мешочки с неопределенным содержимым, амулеты с подписями на непонятном языке и красные конверты с золотым оформлением. Жан подъехал поближе к шатру и наклонился, разглядывая небогатый ассортимент. Появление заинтересованных покупателей обрадовало старика. Он заулыбался ещё шире, неожиданно резво для своего почтенного возраста поднялся с места и поклонился, прижав обе руки к груди в области сердца. Жан и Эмилия кивнули ему в ответ. — Я рад, что вы прийти, мои друзья. Для такой прекрасной пары я есть кое-что особенное! — сказал старик на ломаном английском. Он взял со стола те самые красные конверты с иероглифами и протянул две штуки Польнареффу. — Если вы зажечь это в полночь и загадать желание, это сбудется! Специально для влюбленных! «Мы не влюбленные!» — возмущенно воскликнула Эмилия. «Мы это берем!» — радостно отвечал Жан. Так, с двумя странными бумажками в кармане, стоившими явно меньше, чем 15 евро, Эмилия поспешила отвезти Польнареффа подальше от этой ярмарки, пока он окончательно ее не разорил. Старик, выглядевший теперь особенно счастливым, весело махал им вслед. Жан хотел было что-то сказать ему на прощание, но когда повернулся, то не смог найти глазами шатер, затерявшийся в толпе людей и кучах разного хлама. После перекуса в одном из местечковых ресторанчиков, беглецы не спешили возвращаться обратно в больницу. Польнарефф настоял на том, чтобы дождаться полуночи и использовать их последнюю покупку по назначению. Эмилия в свою очередь настояла на бутылке красного вина, которую они взяли с собой. Поочередно отхлебывая напиток прямо с горла, они гуляли по вечерним миланским улочкам. Подшофе сальные комплименты француза не казались ей такими уж противными, и сам он, не без удивления отмечала про себя девушка, выглядел все более и более привлекательным в ее глазах. — Остановимся здесь? — неожиданно сказал он, указывая рукой на одинокую скамейку, стоящую у спуска к речному каналу. Припарковавшись рядом, Польнарефф с помощью одной лишь силы рук пересадил себя с каталки на скамейку. Мия улыбнулась про себя и присела рядом. Какое-то время оба сидели молча, глядя на водную гладь, в которой отражались сотни цветных огней ночного города. Жан не мог краем глаза не поглядывать на женщину, сидящую рядом с ним. Ее обычно строгое лицо расслабилось, расплылось в полупьяной улыбке, чёрные раскосые глаза были наполовину скрыты под тяжестью век. Он боролся с желанием взять ее за руку, провести ладонью по ее бледной коже, попробовать вкус ее тонких изящных губ. Но что-то мешало ему даже придвинуться ближе. Он хотел бы снова стать таким же уверенным в себе, каким был еще 10 лет назад. Тогда ему бы хватило смелости прижать хрупкое тело девушки к себе поближе, заключить ее в крепкие объятия и быть уверенным, что она не откажется от поцелуя с ним. В настоящем положении француза одолевали сомнения. Что если вся ее доброта вызвана обыкновенной жалостью к нему? Что если он слишком стар для совсем ещё юной девушки? Что если внимание жалкого инвалида, не способного даже обслуживать себя самостоятельно, оскорбит ее гордость? Тихий голос вырвал его из мучительных размышлений. — Жан? Время уже полночь. Давай разберемся с этими бумажками и поедем обратно, а то я уже начинаю замерзать. — Ты права, ma chériе, — он горько пожалел о том, что не взял с собой никакой верхней одежды. Сунув руку в карман брюк, он вытащил купленную недавно зажигалку в резном футляре, протянул Эмилии один из конвертов и по очереди зажег их. Красная бумага неожиданно вспыхнула голубым пламенем, так что они оба чуть не выронили ее из рук. — Ну что, время загадывать желания? — усмехнулся Польнарефф. Эмилия молча кивнула и неожиданно серьезно для человека, всю дорогу сомневавшийся в успехе этого мероприятия, стала взглядываться в голубое пламя у себя в руке. Жан тоже сосредоточился на своей. Когда конверты стали догорать, они сбросили их вниз, где темная воды реки Ламбро поглотили их. — Что ты загадала? — тот час же спросил Польнарефф, нарушив таинство момента своей детской любопытностью. Эмилия закатила глаза. — Нельзя говорить вслух, иначе не сбудется! — Ну хотя бы примерно! — ныл он. — Если близкие люди умирают, мы ведь не перестаем их любить, не так ли? — вздохнула доктор, небрежно смахивая волосы с лица. — Кажется, что все совсем наоборот. Не думаю, что какие-то бумажки по 10 евро за штуку могут сотворить чудо, но… По крайне мере, я могу надеяться, что их души будут спокойны. И я это делаю. Большая грубая рука неожиданно накрыла ее ладонь, лежащую на скамейке, и крепко сжала ее: не настолько сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы сказать «я с тобой». Когда Эмилия подняла глаза и встретилась с глазами напротив, ее сердце дрогнуло. — Н…не плачь, Жан! Все ведь в порядке! Слышишь? Ну, ты чего?.. Мужчина плакал, словно ребенок, положив голову на плечо доктора. В нем скопилось так много боли за последние годы, что иногда, стоило лишь слегка прикоснуться к его несчастному сердцу, она проливалась наружу. Эмилии ничего не оставалась делать, кроме как мягко прижать его к своей груди и ждать, когда буря поутихнет.