Часть 7

Гермиона долго жмурилась, боясь открыть глаза. Она ощущала прежнюю лёгкость волос, запах лаборатории аврората. А внутри… внутри была зияющая пустота, не просто отсутствие чего‑то, а словно вырванный кусок жизни. Лёгким, почти неосознанным касанием она потрогала живот медленно, осторожно, всё ещё надеясь ощутить хоть намёк на знакомое тепло. Но ничего не было. Она не была беременна. — Какого хрена?! — резкий, шокированный голос Гарри заставил её вздрогнуть и резко открыть глаза. Он стоял в дверях, бледный, с письмом в руке, которое, видимо, только что прочитал. Его взгляд метался между ней и Драко, пытаясь осмыслить картину перед ним. — Я только получил письмо с предупреждением, — произнёс он хрипло. — Зашёл в кабинет — вас тут не было.— Он переводил взгляд с ошарашенного лица Гермионы на не менее потрясённого Малфоя. Драко прочистил горло, пытаясь собраться с мыслями. Его взгляд метался между Гермионой и Гарри: то задерживался на её животе и растрепанных коротких волосах, то скользил по помещению, словно ища объяснения всему происходящему. — У нас получилось, — тихо, почти шёпотом произнёс Драко, словно сам не до конца верил в сказанное. Гермиона не шевелилась. Она сидела, устремив взгляд в одну точку где‑то за окном, глаза её налились слезами, но она упорно сдерживала их, стараясь ничем не выдать бурю эмоций внутри. — Так что у вас получилось? — Гарри всё ещё ничего не понимал. Он переводил взгляд с Гермионы на Малфоя и обратно, пытаясь уловить хоть намёк на объяснение. — Вы только что возникли из воздуха, будто аппарировали прямо посреди комнаты! — Мы почти разгадали дело Питерсона, — повторил Малфой, и в его голосе не было ни капли радости. Напротив, он звучал устало и отстранённо. Они столько лет бились над этой загадкой собирали улики, расшифровывали записи, проверяли версии. И вот теперь, когда цель была так близка, долгожданное достижение не приносило удовлетворения. Всё затмевали другие чувства боль, растерянность, горечь потери. — Мне нужно немного отдохнуть, — едва слышно произнесла Гермиона, медленно поднимаясь с дивана. Её руки машинально поправили юбку на абсолютно плоском животе жест, который она повторяла уже в сотый раз за последние минуты, будто проверяя реальность. — Отчёт подготовлю как можно скорее, — добавила она, стараясь говорить уверенно. Но голос предательски дрожал, и она поспешно опустила глаза, чтобы Гарри не заметил слёз, подступивших к ним. Не дожидаясь ответа, Гермиона почти выбежала из кабинета, едва не споткнувшись на пороге. Дверь захлопнулась за ней с тихим щелчком, оставив Драко и Гарри наедине в напряжённой тишине. — Малфой, что, во имя Мерлина, здесь происходит? — резко спросил Гарри, сжимая кулаки. Его голос звучал агрессивно, но в глазах читалась неподдельная тревога. — Вы оставили записку десять минут назад. Я примчался сразу, как её получил, в кабинете никого не было. Я уже собирался уходить, как вдруг вы оба возникли прямо посреди комнаты, будто материализовались из воздуха. И вид у вас был… странный. Мне стоит отправить вас обоих на больничный? Или, может, вызвать целителей? — Нет, Поттер, — холодно и ровно ответил Драко. — Спасибо за заботу, но она больше не требуется. Я сам подготовлю протокол по делу Питерсона и составлю заключение о зелье, — он устало облокотился на спинку дивана, почти распластался на нём, закрыв глаза на мгновение. — А теперь, будь добр, оставь меня в покое. Мне нужно отдохнуть. Одним движением палочки он бесшумно распахнул дверь, давая понять, что разговор окончен. Гарри замер на месте, сжал и разжал кулаки, словно решая, стоит ли настаивать. Бросил последний обеспокоенный взгляд на измождённого Драко, тяжело вздохнул и молча вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним, оставив Малфоя в тишине наедине с тяжёлыми мыслями.

***

Гермиона сидела на балконе своей любимой квартиры, укутавшись в плед и попивая горячий кофе. Хотелось бы виски крепкого обжигающего, но ощущение фантомной беременности словно накладывало негласный запрет: она всё ещё мысленно относила себя к тем, кто должен беречь себя ради кого‑то. Она выплакала все слёзы ещё днём, как только переступила порог абсолютно пустого и теперь чужого дома. Рухнула на кровать и дала волю горю. Плакала по родителям, чьи голоса уже почти стёрлись из памяти; по крошке Лире — ребёнку, которого так и не суждено было увидеть; по Данике — девочке, ставшей ей родной, несмотря на все обстоятельства. Эта скорбь вытянула из неё все силы без остатка, оставив в груди тёмную, глухую боль, будто тяжёлый камень, давящий на сердце. Ощущение было таким, словно все эти дорогие люди действительно погибли, а она осталась одна. Совсем одна в огромном, равнодушном мире, где больше не к кому обратиться и не на кого опереться. Гермиона сделала глоток остывшего кофе, вздохнула и посмотрела на город внизу. Где‑то там жили люди, у которых были семьи, дети, планы на будущее. А у неё… только воспоминания. «Интересно, есть ли хоть толика подобных мыслей у Малфоя?» — эта мысль скользнула в сознании Гермионы, острая и болезненная, как осколок стекла. Но она тут же резко одёрнула себя, почти вслух произнеся: «Чушь, Гермиона. Не обманывай себя». Воспоминания о его реакции жгли изнутри. Он действительно не проявил ни малейшей эмоции, когда они очнулись в своём мире. Ни тени сожаления о потерянном, ни проблеска грусти по тем, кого они оставили. Ни единого намёка на то, что последние дни что‑то для него значили. Просто холодно, отстранённо бросил: «У нас получилось» — и остался сидеть на диване, глядя куда‑то вдаль, за пределы комнаты. Его поза была расслабленной, почти скучающей, а голос звучал так, будто они всего лишь завершили очередное скучное задание, а не пережили целую жизнь с её радостями, страхами и неожиданно возникшей близостью. Он как будто хотел одного: поскорее вернуться в поместье, в привычную, безопасную среду, где всё подчинено правилам и статусу. И, похоже, действительно ничего не потерял. Ни душевной связи. Ни глубокой привязанности. Ни той разрывающей боли, которая теперь пульсировала в её груди, словно живое существо. Эти мысли вновь разбередили рану, которая только начала затягиваться. Гермиона судорожно вцепилась в край пледа, чувствуя, как внутренняя дрожь охватывает всё тело. Она закрыла глаза, но это не помогло: воспоминания нахлынули с новой силой.

***

Драко покинул Аврорат и бесцельно побрёл по немагической улице Лондона. Шаг за шагом он отдалялся от здания, ставшего за последние годы почти вторым домом, — но его сознание, вопреки воле, снова и снова возвращалось к одному человеку: к Данике. Он шёл, будто во сне. Прохожие, витрины магазинов, гул города — всё это сливалось в размытый фон, теряло чёткость и смысл. Мир вокруг стал серым и безжизненным, а в голове крутились яркие, болезненно чёткие воспоминания. Вот она заливисто смеётся, запрокинув голову, когда он, стараясь её развеселить, неуклюже изображает дракона нелепо размахивает руками, горбится, пыхтит, а она хохочет всё громче, хлопает в ладоши и кричит: «Ещё, папочка, ещё!» Вот смотрит на него своими огромными глазами, в которых читается вопрос, ещё не сформулированный вслух, смотрит так, словно он знает ответы на все загадки мира. Вот нетерпеливо тянет к нему листок: «Папочка, смотри, что я нарисовала!» На бумаге причудливые линии, хаотичные штрихи, несколько кривых кругов. Но она гордо объявляет: «Это замок! Там живут принцессы и драконы». А он, сдерживая улыбку, кивает и серьёзно отвечает: «Очень красивый замок. Я вижу башни и мост». Как он мог так сильно привязаться к этому ребёнку за столь короткий срок? Всего одна неделя, а она уже заняла место в его душе. Там, где раньше царили только холодность, отстранённость и привычка держать всех на расстоянии, теперь жила теплота. Жила и болела, потому что её больше не было рядом. Малфой сжал кулаки, пытаясь унять странное чувство пустоты, и глубоко вдохнул сырой лондонский воздух. Город вокруг продолжал жить своей жизнью, а он всё шёл вперёд, унося с собой воспоминания о девочке, научившей его чувствовать то, чего он никогда раньше не испытывал. Воспоминание обожгло особенно ярко. Драко резко остановился, порывисто полез в карман рубашки туда, куда он положил её украденный рисунок, сложенный вчетверо. Он хотел ещё раз взглянуть на эти неровные линии, на яркие цвета, которыми она так щедро раскрасила свой мир. Но его пальцы нащупали лишь гладкую ткань подкладки. Карман был пуст. Он замер на мгновение, сжал край кармана так, что побелели костяшки, и глубоко вдохнул холодный лондонский воздух. Пустота в кармане словно отражала пустоту внутри там, где ещё вчера было тепло от её улыбки. Город вокруг продолжал жить своей жизнью, а Драко вдруг почувствовал себя невероятно одиноким. Грустная, почти горькая улыбка скользнула по лицу Малфоя, и первая слеза скатилась по щеке за ней тут же последовала вторая. Он застыл на мгновение, удивлённо коснувшись щеки кончиками пальцев, будто не веря, что способен на такое проявление слабости. Почему это так больно? Почему ощущение утраты такое реальное, будто он действительно потерял кого‑то родного? Ведь этих детей никогда не существовало ни Лиры, уютно устроившейся под сердцем Гермионы. Ни Даники с её бесконечными вопросами, рисунками, танцами и искренней любовью. Всё было иллюзией тщательно сотканной тканью другой реальности, которая теперь рассыпалась в прах. Но боль в груди не желала исчезать. Она пульсировала в такт сердцу, острая и неумолимая, словно напоминание о чём‑то настоящем. Драко глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Он не мог позволить себе слабость — не здесь, не сейчас. Он боялся представить, что сейчас испытывает Грейнджер. Для неё это не просто иллюзия: она успела почувствовать жизнь внутри себя лёгкие толчки маленьких ножек, ритмичную икоту, едва заметные движения, которые заставляли её невольно улыбаться, гладить живот и шептать что‑то ласковое. Драко помнил тот момент, когда она позволила ему приложить ухо к её животу, и он почувствовал слабый, но отчётливый удар крошечной ножки. В тот миг его захлестнула волна такой всепоглощающей нежности и радости, какой он никогда прежде не знал. Он почти ощутил себя отцом, пусть всего на мгновение, пусть в мире, который оказался ненастоящим. Теперь же осталась только пустота. И эта странная, необъяснимая скорбь, которая не имела права существовать, но всё равно жила где‑то глубоко внутри. Малфой застыл на месте, не зная, как поступить. Как вести себя с Грейнджер теперь? Сделать вид, будто ничего не произошло, будто не было тех часов, когда они вместе пытались найти выход? Или всё‑таки попытаться её поддержать? Но мысль о поддержке тут же наталкивалась на стену: они никогда не были близки. Их пути пересекались лишь по необходимости в спорах, в разногласиях, в редких совместных задачах, где каждый старался доказать своё превосходство. И всё же… Он поймал себя на том, что думает о ней чаще, чем следовало бы. Вспоминает не её колкие замечания и высокомерный взгляд, а другое: как она на мгновение опускала защиту, когда была слишком уставшей; как её пальцы дрожали, когда она листала старые записи; как в редкие минуты тишины она смотрела на него не с презрением, а с чем‑то, напоминающим осторожное доверие. И теперь, когда её не было рядом, пустота стала осязаемой. Она не просто заполняла пространство вокруг она проникала внутрь, заполняла каждую клеточку тела, вытесняя всё остальное. Это была не просто потеря присутствия человека в поле зрения. Нет. Это была утрата чего‑то едва наметившегося, едва проросшего ростка доверия, едва уловимой нити взаимопонимания, но уже ставшего по‑настоящему важным. Будто из мира исчезло что‑то, что только начало придавать ему новый смысл. «Я скучаю» мысленно признал он, и эта простая фраза оглушила его, словно удар грома в ясный день. Он скучал по Гермионе Грейнджер. По её упрямому, почти фанатичному упорству, которое когда‑то вызывало у него лишь насмешку, а теперь восхищало. По звуку её голоса чёткому, уверенному, но в редкие моменты такому усталому. По тому, как она замолкала на полуслове, слегка хмуря брови, сосредоточенно подбирая точное слово будто каждое высказывание должно было стать безупречным. По этим коротким мгновениям тишины, когда между ними возникало что‑то новое, хрупкое, почти осязаемое. Осознание этого, непривычное и тревожное, заставило его сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не знал, что делать с этим новым, незнакомым чувством оно не вписывалось в привычные рамки, не поддавалось логике, противоречило всему, во что он верил. Драко глубоко вдохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Притворяться, будто ничего не случилось, больше не получится. Это было бы ложью, прежде всего, перед самим собой. И впервые за долгое время он осознал: что‑то в нём изменилось. Что‑то необратимое. Ему отчаянно хотелось что‑то сделать для неё, хоть как‑то помочь, хоть как‑то облегчить её боль. И тогда он принял решение: он будет стараться вернуть память её родителям. Это станет его миссией, его вкладом в её исцеление.

***

Драко погрузился в работу с головой. Он методично перебирал фолианты в библиотеке Министерства, выискивая любые упоминания о зельях, влияющих на память: восстанавливающих, стирающих, модифицирующих. Он выписывал формулы, составлял схемы, изучал механизмы работы мозга. Разбирался в роли серотонина и дофамина, анализировал нейронные связи, искал упоминания древних ритуалов и забытых заклинаний. Каждый найденный факт, каждая гипотеза фиксировались в толстом блокноте аккуратным почерком. Малфой работал до поздней ночи, пока глаза не начали слезиться от напряжения, а свечи не оплыли до основания. Но он не чувствовал усталости, только упрямую решимость. Если он не может забрать её боль, он хотя бы попытается. Его работа шла днями и ночами, без остановки, без передышки. Драко почти не покидал архива. Он отвлекался лишь на краткие, вымученные перерывы — проглотить кусок хлеба, умыться холодной водой, на полчаса забыться тяжёлым, прерывистым сном. Остальное время он заменял сном искусственным глотками крепкого, горького бодрящего напитка, который жёг горло, но держал сознание ясным. Каждое зелье, хоть отдалённо связанное с мозгом или памятью, он находил, изучал, разбирал до мельчайших деталей. В его список попали: зелье мандрагоры с его способностью восстанавливать ментальные связи; дурманящая настойка вызывающая спутанность сознания и временную амнезию; животворящий элексир пробуждающий скрытые ресурсы мозга; зелье забывчивости стирающее фрагменты воспоминаний; зелье пробуждения активизирующее нейронные связи; укрепляющий раствор поддерживающий ментальную стойкость; умиротворяющий бальзам снимающий тревожность и блокирующий травматические воспоминания. Он выписывал формулы на пергамент, отмечал редкие ингредиенты, анализировал побочные эффекты, искал возможные комбинации. На полях блокнота появлялись схемы, стрелки, вопросительные знаки. Он сравнивал составы, искал закономерности, пытался найти хоть что‑то, что могло бы помочь.       Почти неделю Драко не отрывался от этой работы, закрывшись в архивной башне, как в крепости. Он избегал встреч, не отвечал на вопросы, не замечал, как мимо проходят коллеги. Даже Грейнджер. А она, не зная о его самоотверженных поисках, медленно угасала. Гермиона подготовила отчёт сухой, официальный, предельно лаконичный. Ни слова о Данике, ни намёка на Лиру, ни единого упоминания о тех мгновениях, что изменили их обоих. Она приходила в Министерство, но двигалась по коридорам как невидимая тень: опускала взгляд, отвечала односложно, избегала любых разговоров.