Часть 7

«Стихийный лабиринт, непостижимый лес, Души готической рассудочная пропасть, Египетская мощь и христианства робость, С тростинкой рядом — дуб, и всюду царь — отвес. Но чем внимательней, твердыня Notre Dame, Я изучал твои чудовищные ребра, — Тем чаще думал я: из тяжести недоброй И я когда-нибудь прекрасное создам…» О.Мандельштам «Notre Dame» «Под конец он вообще перестал что-либо понимать и знал лишь одно: что держит на своих плечах собор» У. Голдинг «Шпиль» Никита Хрущев рассчитал нашу долгую счастливую жизнь до 1980 года и пришел к выводу, что в этом году наступил долгожданный коммунизм, однако забыл уточнить, что это был коммунизм в отдельно взятой квартире, показателем которого является количество доступных палок разнообразной колбасы, туалетной бумаги, наличие у каждого квартиры и машины. Свершитель заветов Ильича решил слегка скорректировать установку большевиков на формирование новой всесторонне развитой личности. При Брежневе же жизнь по блату и власть прозасидавшихся уже называли развитым социализмом. Под лозунгом ресталинизации слоновья рука партии заносила в элементы чуждые социалистическому строю как умеренно-либеральных пескарей, так и сталинских соколов. От марксизма-ленинизма осталась пара цитат, ставших священным писанием. Об этом свидетельствует, например, запрет «Хищных вещей века», критикующих общество потребления, да и в «Часе быка» партийные идеологи неслучайно усмотрели критику советской действительности. Уж сильно торчали уши мещанского мурла из-за кумачовой тряпки. Плановый мир медленно поглощался пластмассой рыночных отношений. Алкогольный бич активно орудовал по всей стране, вопреки всем мерам. Поэтому была распространена работа вытрезвителей. Работниками нередко были молодые выпускники мед училищ, в том числе и молодая жительница города Омска Тася, которой только стукнуло 23. Она уже нашла любовь всей своей жизни – Владимира, этого крепкого и уверенного в себе молодца, которого скоро заберут выполнять интернациональный долг в Афганистан. Познакомились они в Сочи, куда достала путевку через нехитрые махинации мама Таси. Она ждала своего кавалера в парке, наслаждаясь свежим воздухом после душных пропитанных мужицким потом и перегаром коридоров трезвяка. Секунду назад глаза рассматривали голубей и вот нежные руки укрывают взор от этого сытого мира. - Угадай кто – басисто донеслось откуда-то сзади. - Дурак, ты, Володька. Голос бы что-ли изменил! – довольно произнесла Тася. Парень убрал руки и показался ей во всей атлетической красе. - Ого, новую олимпийку купил? – зацепилась она взглядом за элегантный черный спортивный костюм с двумя белыми полосами по бокам. - Отец из Венгрии привез. Тася посмотрела на свою малиновую шерстяную кофточку со старым сарафаном и взгрустнула. - А мне вещей не привозят новых – несколько наигранно она возмутилась. - Да ладно тебе. Зато холодильник полон всяких благ. Без новой одежды проживешь, а вот без еды… Ты ж медик. Сама знаешь – он слегка передразнил ее и улыбнулся – и вообще, можно думать и о чем-нибудь кроме еды… - Встречают-то по одёжке – подметила Тася – Например, о чем таком можно думать? О строительстве коммунизма? Они оба улыбнулись, но Володя не поддался до конца влиянию шутки. - Ну, например, о внеземных формах жизни, о звездах или о том, насколько далеко мы продвинулись, наконец… – сказал он с некоторой грустью. - Да мы отошли недалеко от лавочки, видишь – она указал на лавку, уже загаженную голубиным пометом. - Да я имею в виду, человечество! - Ой, Володь не мудри, давай, мне не то, что планета, мне работа опостылела – жаловалась она. - Как скажешь, душенька моя. Пойдем, может, мороженого поедим. Тася отказалась, хотелось чего-то нового, один и тот же вкус мороженного был противен. Вот бы их было десять! Да и одежды разной побольше. Они прошли мимо кафедрального собора, и Тася перекрестила себя. Володя, увидев это, сказал: - Да бросай ты ерундой заниматься… - Как можно не покреститься? Ты что? – полушепотом возмущенно сказала она, словно боясь, что боженька услышит их. Еще в детстве отец крестил ее и дал наказ: будь хорошей девочкой, помогай людям, соблюдай заповеди и ходи в церковь воскресным днем и тогда ты попадешь в рай. Бог нас любит, но он справедлив, поэтому может наказать, если ослушаться. С тех пор Тася изо всех сил старалась жить по-христианскии, по всем правилам человеческого общежития. Она даже пошла в мед училище, дабы помогать ближнему. - Лучше бы в комсомол вступила – сказал Володя. - Там взносы берут, а толку никакого. Зря ты, Володя, в бога не веришь. Он все видит. - Почему я его не вижу? - Не дано нам на земле его видеть. Как помрем, так и встретимся. - Тебе отец твой это рассказал? - Конечно. Он знает, о чем говорит. Человек не зря войну пережил. - Он там немцев убивал… А убийство случайно не грех? - Не говори ерунды, он родину защищал. Защищал и эти памятники – Тася обвела рукой собор. - На стороне фашистов тоже бог был… – вбросил Владимир. - Чепухи-то не мели… - У них на бляхах было написано «Got mit uns»… как же так получается? - Откуда ты это выдумал, нам бог выстоять помог и помогать еще будет! – Тася игнорировала заявления Володи, считая его промытым коммунистами дураком, когда он спорил на религиозные темы. Володя махнул рукой, и они двинулись дальше. Всего за год эти воркующие голубки успели стать готовой ячейкой общества, свили уютную спаленку, родили дочь и назвали Валерией. - Почему «Лера»? – задумался отец девочки. - «Валерия» с латыни означает «быть здоровой и крепкой». Так пусть же наша девочка такой и будет всю свою жизнь – ответила Таисия. Когда Тася любовалась своим мужем, ей будто бы передавалась его твердая уверенность в завтрашнем дне. В его объятиях она ощущала себя нежно созерцаемым и лилеемым цветком. Ей нравилась его советская правильность. Он говорил ей: «Вот вернусь из армии, и заживем как никогда!» Она верила ему также трепетно и вожделенно как верила в райскую жизнь на небесах. На работе в окружении слабых медсестер с одной стороны и пьяных хмырей – с другой она не чувствовала страха, потому что знала: в случае угрозы Володя укроет за своей молоткастой спиной, подставит свою величественную серпастую грудь. Работала она сутки через двое и, приходя домой, играла с дочкой в зимовку: укрываешься с головой белоснежным одеялом и воображаешь, будто зимуешь в уютном заснеженном теплом погребе, минуя враждебные холода снаружи. Сил после работы хватало только на эту игру. Когда настало время провожать Володю в нелегкий боевой путь, стало тревожно на душе, но спокойно наружно: ее ослепил туман забытия, неизвестно чего скрывающего в отсутствии мужа. И вернется ли он вообще? На прощание она дала ему иконку богоматери и пообещала, что будет ждать сколько нужно. «Господи ежи еси на небеси. Да святится имя твое, да будет царствие твое, да будет воля твоя. Спаси и сохрани. Хоть бы он вернулся живым и невредимым» – молилась она себе, наблюдая, как поезд с молодняком отправляется в смутную бескрайнюю даль боевых действий. Теперь иногда дочку приходилось брать с собой на работу и не спускать с нее глаз. Первый раз Тася привела дочь в не очень удачный день. Привезли очередного субъекта. В стельку пьяный мужичек лет сорока, пуская слюни и разложившись на липовый мед, ожидал в специальной комнате. (Работники иногда называли ее чистилищем, так как там прочищают желудок прибывшим) - Мамочка, я хочу кушать – жалобно протянула Лера, оттягивая мамин сарафан. - Потерпи немножечко, я сейчас сильно занята – успокоила она дочь, оглядываясь в поисках человека, с которым можно было оставить ребенка. Увидев напарницу, решающую кроссворды, она спросила: «Валь? А Валь?» Валя пустила газетную шторку и взглянула устало-вопросительно. - Можно Лерка с тобой посидит минут сорок? - Конечно, я присмотрю. - От души. Таисия зашла в чистилище, где ее встретили фразой: «В бога в душу мать! Да он обоссался!» - Ну, так снимай штаны ему. Чего встал, как пень? – Тася быстро мобилизовала все усилия, чтобы оперативно очистить от коры земных тягот унылую душу. - Как фамилия ваша? – спросила она мужика. Он пробормотал что-то невнятное на алкашевском. Язык колдырей еще не был доступен Тасе, ведь она ни разу не доводила себя до такого состояния. Родители строго настрого запретили ей предаваться такому смертному греху как чревоугодие. И наблюдая за клиентами вытрезвителя, она убеждала себя, что этот грех и правда не доводит до добра: Все пьяницы, которых она видела, были по-разному несчастны и обижены на жизнь. Неспроста это, значит, бог невзлюбил. - Че, может, прокапаем его? Витаминчиков дадим? – предложил медбрат. - Сначала надо бы под душем промыть – Тася заметила, как блаженное бормотание клиента прекратилось. Она измерила пульс и пришла к выводу: Прибрал к рукам боженька заблудшую душу, наказал за пьянство… - Че делать-то?! – тихонько запаниковал медбрат, осторожно выглядывая в коридор. Тася смотрела на не обремененное земными тяготами тело и спешно думала, как бы его вывезти незаметно от ребенка. - Коль, иди сюда – она подозвала еще одного помощника. Войдя в положение, он начал обыскивать труп и обчищать его на предмет полезностей: он вынул кольцо с рубином и часы. - Ты чего творишь, идиот? – тихо осудила его Тася. Он протянул ей леденец, вынутый из барсетки опредмеченного субъекта. - На. Дочку угости. Ему уже все равно не понадобится. С собой богатство на небо не утащишь – он подмигнул, перекрестившись. - У него семья есть, может быть… – воздуха в помещении становилось все меньше, как бы самой тут не откинуться, думала Тася, осматривая труп. - Да нет у него никого. Только что пробили – выдумал Коля, отведя взгляд. Тася взяла с замиранием сердца брезент и вышла к дочке, чтобы обрадовать сладостью, тем самым отвлекая ее от картин за спиной матери: двое мужчин в синих комбинезонах выносят спящего дядю. - Мам, а чего это дядька спит на работе? – поинтересовалась Лера. - Просто он очень устал от жизни… Медики отвезли тело на ближайшую железнодорожную станцию и усадили на лавку, прикрыв лицо кепкой. Свой поезд до Петушков он дождется еще не скоро… Относительно небольшую зарплату работники вытрезвителя компенсировали нерегулярным отъемом прибавочной стоимости у невнимательных сорокалетних гуннов. *** После происшествия в Чистилище Тася, понимая, что находится в окружении смерти, стала беспокоиться за себя и дочь: сколько таких же мертвых душ каждый день блуждает по безъязыким улицам и страшно подумать. Хотелось отгородить от всего этого Леру, эту чистую еще незапятнанную безгрешную душу. Но чем взрослее она становилась, тем сложнее это было сделать. Тася стала чаще водить ее в церковь, но дочь сопротивлялась принудительной христианизации. Ей больше по душе читать книжки про всякую бесовщину. Всему виной попавшая в руки девочки книга «Мастер и Маргарита». Лера мечтала встретить харизматичного Воланда на яву и улететь с ним на бал Сатаны. Одним скучным проспиртованным рабочим днем в вытрезвитель зашел мужчина, ярко выделявшийся на фоне простых советских алкашей. Он был одет в большую кожаную куртку с заклепками, длинные волосы были собраны в хвост, а на лице легкая небритость выдавала в нем брутальную версию Боярского. Д’Артаньян подошел к вахте и спросил у Таси: - Вербицкий Николай здесь работает? – голос его был несколько развязным, но без лишней наглости. Тася оглядела его с головы до пят. В ее глазах он выглядел оке заблудившийся цыган, не хватало только серьги в левом ухе. Бородка и усы предавали ему дьявольски сладострастный вид. -Вы… родственник? – нерешительно спросила она. -Да нет, корефан мой – вольготно произнес он. Тасю весьма впечатлило это слово, «Корефан». От него веяло свободой и еще каким-то ранее неизведанным чувством, она не могла до конца понять каким. При этом дешевые понты отталкивали ее. -Сейчас позову – нарочито равнодушно бросила она и направилась вглубь служебного помещения. Через минуту бритый под ноль Коля встретил друга возгласом: «Братан! Здорова!». Они крепко пожали друг другу руки, словно герои боевика. Д’Артаньян несмотря на худобу смотрелся уверенно. Рассматривая этих двух, Тася думала: «Неужели бог так и не накажет Колю за воровство, за то кощунство, что он совершил над телом? Да и меня тоже…» Было совестно за свой поступок, но ощущалось и некоторое облегчение из-за отсутствия наказания. Иногда, даже казалось, что бог следит не всегда, и можно иногда рискнуть и поддаться одному из смертных грехов… - Это мой друг, Гриша – решил познакомить их Коля. Гриша кивнул Тасе в подтверждение знакомства. Тасю же стесняло незримое присутствие мужа. Но какая-то темная сила манила ее узнать этот тихий омут поближе. Будто стремление познать что-то новое, отличное от тебя самого материализовалось в этом мужчине. - Пошли, покурим – предложил Григорий другу. Тот кивнул, и они двинулись к выходу. Тася смотрела им вслед. Стало невыносимо душно под мощным вентилятором, нити обывальщины опутали ее столь плотно, что она почувствовала себя частью этого поколения затянувшегося послевоенного отдыха. Чистилище справится само с этой стоглавой вошью, подумала она, и вытекла на чистую улицу. Закурив сигарету, она попятилась в сторону отдаленных звуков, кажется, это были мужские голоса. После того, как голоса направились на нее, она отвечала каждому поочередно. Затем они куда-то двинулись. Зайдя с мужчинами в помещение, она увидела толпы людей, рассредоточенных кучками. Изнутри помещение было похоже на огромный школьный спортзал, оборудованный под сходки каких-то неизвестных. Контингент был разный: рокеры в косухах как у Гришы, хиппи с красных повязками на голове, стиляги, и стар и млад. Где-то наливали водки за доброе слово, где-то играли в карты за деньги, но всех объединяло одно – они обменивались какими-то круглыми плоскими темными дисками. Из одного угла доносилось: «Yesterday Love was such an easy game to play…» Из другого: «Just as every cop is a criminal And all the sinners saints As heads is tails Just call me Lucifer…» Из третьего: «We are programmed to receive You can check out any time you like But you can never leave! » Из четвертого: «There's a lady who's sure all that glitters is gold And she's buying a stairway to Heaven…» Все эти причудливые мелодии сливались в одно большое неразборчивое облако звуков разной степени качёвости, которое можно назвать «Rock-music». Эти звуки вызывали у Таси необъяснимое состояние: Мерно качало из стороны в сторону, возникло совершенно новое чувство ритма. Она хотела раскрепоститься еще больше, но что-то мешало это сделать перед всеми этими людьми. «На кой черт я сюда припёрлась?» – мелькнуло в голове. Какой-то жуткий мужик с марианскими впадинами глаз предложил ей: «Не желаете «Sex pistols»?». Она отшатнулась от него. Григорий встал между ними и сказал ему: «Чувак нам твоя байда не сдалась, отвали!». Мужик развел руками и отошел. Тася чувствовала себя частью чего-то опасного за его спиной и ей это нравилось. Она неосознанно взяла его за руку, и он сжал ее покрепче. Ощутив неукротимую силу благородного дикаря в этих музыкальных джунглях, она спросила: - А что это за место и чем здесь занимаются? - Это сходка меломанов. Мы здесь обмениваемся разными музыкальными пластинками. Я лично пришел за битлами – ответил он, выискивая подходящие диски. Тася оглянулась еще раз и поняла, что не успела и заметить, как вообще оказалась здесь с этими двумя, но отступать было поздно, хотя она уже и не стремилась покидать это место… без Гришы… *** В итоге она переехала с дочкой к Грише. Они слушали разные пластинки. Гриша также оказался еще и любителем икон, а именно он их любил продавать подороже. - Ты что!? Как так можно со святыми поступать? – узнав об этом, воскликнула Тася – лучше пластинки свои продавай! - Во-первых пластинки дешевле, во-вторых от икон кайф не получишь – рассудил Григорий. - Ты не боишься, что тебя бог накажет за такое богохульство? - Я тебя умоляю, Тась. Я встречал людей, которые и похуже дела вытворяли. Да и ты, наверное, на своей работе тоже… Тем более, неужели ты не хочешь вкусно покушать и одеться красивей? - Хочу, конечно. - Так вот все это по большей части именно с проданных икон. Я ж заповедей не нарушаю, да и нарушал бы… все равно никого он не наказывает, твой бог. Тася хотела возразить, но вспомнив Колю и ситуацию с трупом, помешкав, молчаливо согласилась. В груди после этого щемило, словно она предает часть себя. «Но ведь и правда заповедей не нарушает…» – молвила она себе. Со временем она научилась корректировать свою веру, обращаться к богу только по самым важным вопросам. Когда они с Гришей выходили на улицу вдвоем и находились в окружении других людей, Тася чувствовала внутреннее напряжение Гриши при виде других мужчин, он пытался оберегать ее, держа за руку словно ребенка. Это нелепое ощущение привязанности компенсировалось безопасностью и неким пафосом жены железнодорожника, инаковостью в сером обществе. Особенно это ощущалось в моменты курения: сигаретный дым создавал вокруг мужа в ее глазах ауру степного волка, способного разорвать любого, кто тронет нежный цветок, чудом сохранивший свою красоту на открытой местности. Находясь с ним дома, она ощущала себя в цветочном горшке, который сюда принесли специально, чтобы скрыть от посторонних глаз и любоваться самому. Темп Тасиной жизни с Григорием можно сравнить с графиком гармонических колебаний: жизнь идет ровно, иногда отклоняясь то вниз, то вверх. Одним из таких нижних отклонений был разговор с подругой по телефону. - Тут недавно твой дружок-муженек приходил на работу к тебе – сказала Люда. - Какой? – спросила она, улыбаясь и не понимая, о ком идет речь - Ну, Вова вернулся из Афганистана. Стыд вперемешку с виной встали у Таси комом в горле, и она не могла выговорить не слова. - Тась? Ты слышала?.... Алло? Она положила трубку. Ей отчетливо представилась картина, в которой Володя, отпахавший сто сорок солнц, приехал домой. Состояние воображаемого мужа передалось ей самой, и лицо начало струиться потом. Затем Владимир пришел на работу к ее подругам и спросил, нет ли Таисии на месте, на что ему ответили: «Она в отпуске». Приехав же на покинутую квартиру, он узнает, что Тася «здесь больше не живет»… Слезы вот-вот выкатятся из глаз: Володя один так и остался растеряно и предано стоять на месте. Фантазии прервал звонок в дверь. - Я открою – сказал Григорий. Возле открытой двери столкнулись два мира, два полюса, раздиравших Тасю. - Тася здесь живет? – спросил Владимир твердо, но вежливо. - Ну, здесь, а ты кто такой? – слегка напряженно спросил в ответ Гриша. Владимир увидел через открытый проход жену, стоявшую в замешательстве и неуверенно, задыхаясь, произнес: «Я? А…я ее муж…». Гриша удивленно обернулся на Тасю. Затем обернулся и протянул посетителю руку, сказав: «Я Гриша» - Владимир – ответил тот, крепко пожав такую же задубелую руку. - Мне… к дочке-то приходить можно будет? – спросил он робко. Тася хотела от всей души извиниться, но ситуация казалась неподходящей, при Грише не хотелось показывать свою более глубокую связь с незваным гостем. Она сдержанно сказала: «Если она сама захочет». Когда Владимир покинул их дома, больше они не виделись никогда. Леру Тася воспитывала вместе с Григорием. Она для него была как родная дочь. Он давал больше свободы, чем мать, из-за чего в семье иногда возникали ссоры, однако к катастрофе они не приводили. Империализм в штанах Григория давал о себе знать столь часто, что пополнение семьи новым членом было вопросом коварного времени. Вынашивая человеческий плод Тася, ощущала, как он ей управляет: фрукты ему подавай, в жизни их не ела… и не жирное и не острое, главное, все самое вкусное нельзя! А если ослушаюсь, так, то снизу, то сверху рвать начинает! Изверг растет чую… Ни дела ни работы, ни на что сил не хватает! Господи прости душу грешную, скорее бы уже это закончилось! Временами она думала о нем как о паразите, что портит всю ее жизнь, но после этих мыслей становилось противно уже не от него, а от себя. Когда человечек, наконец, оформился в привычный всем младеньческий вид, родители назвали его Петром. - «Петр» с греческого «Камень», пускай он будет твердым как камень – говорила Тася своим подругам. Младенец родился необычайно волосатым, не вольно напоминающим Тасе сатанинское отродье. Думала она, конечно, так не долго, потому что богу не за что было ее наказывать таким сюрпризом, в крещении не было надобности. К новоиспеченному сынышке она стала относиться с пристальным вниманием: может быть хоть его удастся наставить на путь истинный? Ребенку же больше нравилось проводить время с отцом, так как и ему он давал больше притягательных вольностей, того самого запретного плода, из-за которого люди теперь влачат свое бренное существование по земле. Ей было трудно выслеживать и контролировать одновременно уже выросшую Леру, которая начала пропадать с какими-то хахалями, и годовалое исчадие ада, поэтому Таисия Ивановна придумала гениальное изобретение тоталитарного мира: старшенькая должна следить за каждым шагом младшего и доносить об этом матери. Тася же благодаря этому могла посвятить себя присмотру за дочерью и ограждению ее от нежелательных контактов. Таким образом, семья была приведена практически в богоугодный вид, даже муж начал со временем ценить иконы, ему нравилось созерцать их, накачиваясь пивом или вином: так он удовлетворял свою потребность соприкосновения с чем-то прекрасным. Когда сын начал подрастать, поначалу мать пыталась предостеречь его от пагубного влияния отца, от его идиотской музыки, которая стала ей претить через год жизни с Григорием, но скоро заметила, что ничего координально плохого во влиянии отца нет, он ведь кормилец, в конце концов, приносит домой не малые деньги, а именно железнодорожники получали около 750 рублей. Железнодорожник Григорий не был обременен излишней заботой о детях, религии и тем более партии, которая привила ему ненависть с малых лет. Зато ему приносила удовольствие его работа, железнодорожный путь наполнял его жизнь чем-то вроде смысла. Чаще всего он чинил всяческие механизмы и обеспечивал локомотив революции углем, но иногда он подрабатывал еще и проводником. Работа проводником пестрит уникальными комбинациями человеческого бытия: поножовщина, грабеж личные драмы – все это на вкус проводника было куда интереснее того, чем наполнен телевизор. Но такого с Григорием еще не происходило. Когда он проходил мимо пассажиров, один из них окликнул его: «Мужжжжчина! Иди сюда!». - Слушаю! – ответил Григорий. Остановившись в двух шагах от пассажира, он учуял забродивший аромат зубровки. Аромат слегка манил его, так как он и сам был не до конца трезв. - Вот слушай, тебя как звать? – спросил мужчина, который явно был под градусом. С виду вполне интеллигентный мужчина в пиджаке и брюках, писавший что-то в толстой тетради. На голове у него в качестве прически была начинающая седеть копна волос, напоминавшая тряпку от швабры. Окинув его взглядом, Григорий предположил, что это учитель и у него не задался день. - Григорий – отозвался он. - Ага, значит, Бодрый… - будто сам себе сказал мужчина. - Чего? – спросил Григорий. Потихоньку поведение мужчина начинало его раздражать. - Я грю, имя ваше с греческого означает «Бодрый» – по-доброму ответил алкаш – ну а я… «Благословенный». - Ну а имя как? – спросил Григорий, окончивший профтехучилище. - Да ладно, пускай так и останется, все равно больше не увидимся… Я вот чего спросить хотел у вас, Григорий, как думаете, у нас есть свобода воли? У нас в смысле у людей – он поправил свой мятый пиждак, пытаясь придать себе респектабельный вид. Слово «Свобода» было Григорию более чем известно, но от второго веяло чем-то раздражающе чуждым, казалось, будто этот мужик издевается или выпендривается… Но вежливо послать его было опасно, все таки могут выпереть с работы. Нужно было отвечать. Помусолив немного эту мысль, Гриша одумался и сказал: - А че тут думать-то? Конечно, есть. - То есть вы знаете, куда мы едем? – будто протрезвев, спросил пассажир. - Куда конкретно едет этот поезд? – уточнил Гриша. - Да нееет, куда мы вообще едем? – лицо мужчины стало грустным. -…Нет, без понятия – сдержавшись от злобы, ответил Гриша. Он не любил, когда ему делают мозги. - А вот Он – мужчина показал пальцем вверх – все знает и все видит. Вот я, например, сижу тут как-то пишу, затем отхожу по греховным делам, а когда возвращаюсь, книги нет уже. Пропала, сгинула, спиздили, короче, ее, скорее всего, но значит, так было Ему угодно, значит, не должен я был писать ее. Вот сижу пишу новую, ну не могу я, хочется мне излить душу грешную на бумагу. Слушай, я ж вижу, что достал тебя уже, Гриш, я бы с радостью разделил с тобой трапезу на этой не очень-то тайной вечерне, да только у меня пакет спиздили опять, вот думал, поможешь найти… Наконец-то, какая-то работа, подумал, Григорий. - Как пакет выглядит, внутри что-то важное, как давно он пропал? – он поскорее хотел закончить эту плохо поставленную пьесу. - Ну пакет, как пакет. Черный такой. А внутри то, что в отличие от «Спасибо» в стакане-то булькнет! Без этого я не напишу труд всей жизни! Пропал когда? Да минут десять назад….или больше… видишь ли у меня с концепцией времени еще не очень последние…. Какое-то время, в общем. Они направились искать пакет вдоль всего поезда. - А вы не боитесь вещи оставить? – спросил Гриша, указав на тетрадь. - Это? За этим ангелочки присмотрят…. - Ангелочки? – удивленно спросил Гриша. - Да… допьешься до моего, тоже увидишь как-нибудь… Пакет они так и не нашли. Пассажир сказал ему на прощание пару ласковых: «Эх, ладно, на следующей остановке еще куплю, не знаю, куда вы молодежь там едете, а мне и здесь хорошо…» Однако Григория этот вопрос в покое оставлять не хотел: Действительно, а куда же мы едем-то все? Он вышел на внешнюю сторону летящего поезда, ближе к кабине водителя, и устремил свой взор вдаль: расплывающийся горизонт скрывал за собой Перестройку, Гласность, Новое мышление – все это народ принял с воодушевлением, как глоток свежего воздуха, скинув с себя душную уже костлявую руку партии. Телевизор и радио заговорили новыми голосами, на улицах все чаще стали появляться люди в малиновом. Гриша разделил воодушевление народа, «Будет также хорошо, только намного свободнее!» – кричал он жене. Тася же с подозрением относилась к переменам. Она думала, что на непотребства из телевизора рано или поздно отреагирует Создатель. В глубине души она просто завидовала своим подругам, которые, не стесняясь, принимали перемены и облегчали себе жизнь, заводя кооперативы и зарабатывая не малые деньги на этом. Требовательный Бог был последним пристанищем для женщины, у которой далеко-далеко земля уходила из под ног. Муж пытался ее отвлекать от этих навязчивых мыслей с помощью алкоголя, но Тася смотрела на бутылку водки как на яблоко Эдема и противилась любым поползновениям мужа в эту сторону. С самого начала их отношений разум ее сопротивлялся попыткам попробовать горящей водицы и допускал веру в старца в небесах. Временами она тосковала по Володе: наблюдая пьянки нынешнего мужа, она сравнивала его с предыдущим и сравнение это было не в пользу первого. Чувство вины порой посещало ее при воспоминании о последней встрече с Владимиром, однако самоедство продолжалось не долго, домашние заботы и рабочее время отвлекали ее от этого до следующего приступа вины. Контингент клиентов вытрезвителя менялся, и она начала потихоньку принимать перемены. Наткнувшись на «Лебединое озеро» по телевизору, она не смогла оторвать от него глаз: Музыка проникала в ушные раковины, создавая из мыслей причудливую сказку. Злодей колдует над Тасей. Руки болезненно преломляются в белые нежные крылья, которые она укладывает за перистую спину, перетекающую в длинную лебединую шею. Тася пугается. Ледяное озеро приковало ее, и теперь она не может воспарить. Лишь легкое течение направляет ее судьбу. Постепенно она привыкает к течению своей ладьи. Но прекрасный принц бредет мимо озера! - Володя! – пытается кричать Тася, но из клюва только доносится – Кря, кря, кря, кря-кря-кря! Тогда она прибегает к более изящному средству – Лебединый танец. Вращаюсь в белых сферах синего озера, она все же привлекает принца. Прекрасное лицо его лоснится к длинной шее, медленно приближая губы к клюву. Как оказалось, в «Лебедином озере» Тася пробыла без малого три дня. После подобного телевизионного слияния, она стала чаще замечать, как все еще уходящая из под ног земля трещинами делится на осколки. Все, кого знала Тася, оказались на других осколках. Еще в течение двух лет в политической ломке были предприняты попытки склеить осколки, но от этого трещина лишь множила их: какие-то глупцы из Москвы, заранее обреченные на полный провал, боролись за то, что они называли правдой. В глазах им подобных они были раздавлены ОМОНом будто гордое сердце Данко, другие же расценивали это в качестве жизненно необходимой ампутации гниющей части тела. Пляска на костях со стремительной силой разметала осколки в разные стороны, одним дав полную свободу, у других отняв их смысл жизни, третьих же разделив с семьей. По исторической инерции агония длилась еще долгие десять лет. Пространство, по которому разлетелись осколки, нарекли постсоветским. В народе началось брожение. Чистилище сразу заполнилось этими блуждающими душами. Однако это было единственное место, которое заполнилось, все остальное опустело: прилавки пусты, на месте идеологии – пусто, в голове президента – пусто… Не страна, а пустыня какая-то. Но да ладно, зато теперь ублюдки из обкомов не указывали тебе что делать, можно было на всю раскрыть спектр своих возможностей как творческих, так и деловых. Во властных отношениях, полые люди думали, что также настало время заседания относительно искоренения всех заседаний! Но на самом деле было ничего неизвестно, то есть фактически и здесь было еще пусто. Процесс народного брожения затронул и Тасю. В этом на первый взгляд пустом бушующем мире она начинала, облизываясь, заглядываться на бутылку, и теперь это был уже не запретный плод, а Святой Грааль, испив который она надеялась получить прощение грехов, приведших к распаду этого и без того грешного мира. Кровь Христа помутила ее рассудок, от чего и прошлое в голове также разлетелось на осколки. Настало облегчение, она ощущала, как грехи один за другим покидают ее жизнь, это проявлялось в легкости совершаемых движений, в произвольности словес скатывающихся с языка как дети с горки. Еще пару рюмок и отрастут крылья, можно будет улететь куда угодно, подальше от семейной суматохи… затем наступало осознание неправильности собственных мыслей, нужно было срочно найти виновного в положении, из которого тебя вынуждает выйти зеленый змей. Срочно же его нужно было найти постольку, поскольку змей этот сильнее и сильнее душил Тасю, казалось, что если найти виновного, то змей отпустит. В итоге маленький Петя оказывался виноватым в том, что он создал ситуацию, при которой маме хочется его бросить… На утро же она словно заново пересобирала для себя новый мир, подобно мозайке, но сложный мир снова распадался и принуждал к еще одному глотку из Грааля… Она заметила, как дети начали сторониться ее, муж же напротив – разделял с ней обряд инициации в новом мире, Гриша был своеобразным проводником по миру, так как лучше в нем ориентировался. Делал он это как ни странно тоже с божьей помощью: из-за обстановки в стране иконы взлетели в цене по разным причинам, чем Григорий смело воспользовался. На какое-то время денег хватало на содержание семьи. К тому же Лера закончила обучение и тоже нашла работу. Наблюдая за неудачами окружающих, Таисия думала, что Грааль не помогает, люди мрут, как мухи, но вот один из сотни счастливец сколотил состояние и кажется, что ситуация уже выравнивается. Она долго время силилась понять, как же работает милость божья, почему одним все, а другим ничего? Этот вопрос стоял тем острее, чем меньше становилась зарплата. Дочь нашла себе мужа, чего мать не могла до конца приветствовать: во-первых, все-таки Тася еще не была готова отдавать дочь в чужие руки, неизвестно кому тем более в это опасное время, во-вторых, если источник семейных доходов уйдет, семье станет худо. Пообщавшись с муженьком Леры и узнав, что он милиционер, Таисия успокоилась. Хотя бы безопасно будет ей с ним. В какой-то момент денег стало не хватать на всю семью, и она приняла решение найти подработку. Полгода она подтирала за стариками в качестве сиделки, в купе с тем, что приносил домой муж, это давало какой-то эффект. Пронеся всю семью на своих плечах, не доедая последнего куска хлеба, не смыкая очей, не сгибая усталой спины путем титанических усилий еще 6 лет, мать пришла к выводу, что боженька все еще на ее стороне и помогает в тяжких испытаниях, потому что помимо приложения усилий она ставила свечку за семью каждое воскресенье. Однако она недоумевала, почему бог не заступился за нее, когда во время очередного причастия муж не выдержал вылитого на него ушата помоев и начал ее бить. Недоумевание это сменилось благодарностью, когда она узнала о счастливой жизни Леры с мужем. Гриша со своей стороны тоже пытался склеить дававшие трещину семейные отношения. Стараясь реже пропадать с дружками в барах, он приближал свой локомотив ко дню пенсии, иногда еще не выветрившийся из него зеленый змей склонял его потратить деньги, предназначенные для подушки безопасности на чекушку российской… но о чудо, он находил в себе силы не делать этого! Иногда же змей одерживал верх. В 1998 году россияне ощутили на себе что такое дефолт. Отразилось это и на семье Таси. В один прекрасный день, когда родителям пришлось экономить на себе и на своем рационе питания, чтобы Петя не пропал в будущем, увидев, что жена долго не возвращается с работы, Гриша решил отправиться на ее поиски. Правда, выйдя из подъезда, он сразу же обнаружил жену. - Ты где ходишь-то? – наехал он на нее. - Я ж тебе говорила уже, что после работы я иногда бутылки собираю, чтобы хоть копеечку прибавить. - Хм, разумно… а ты пожрать ниче не купила? - Нет, конечно. Дома же вроде на плите вчера был суп. - Да Петро все схомячил, че я отбирать у него буду что-ли… - Да я сама не жирамши не срамши… – досадовала Тася – Ну у меня с работы, вроде, бутерброд остался – голос ее как бы уверял в одном, но измученные глаза говорили совершенно о другом, ей тоже безумно хотелось впиться зубами в хоть какую-то пищу. Гриша смотрел на этот сморщенные кусок хлеба с сыром и ощущал бурления в желудке. Затем он поднял взгляд на изнуренное лицо Таси. - Ешь сама, я обойдусь как-нибудь… – решил он не мучить жену. В глубине души она была благодарна этому паразиту, что срывает на ней свою злость и немощь, но выражать этого чувства не хотелось, поэтому она ограничилась легким кивком. Гриша же нормально не ел два дня, он исхудал как выпотрошенная вяленная вобла, только мозги у него еще были, от чего он был достаточно несчастен. Хоть сколько-нибудь отвлечь от голода его могла лишь только водка, но денег на такое удовольствие у него не было, приходилось искать достойные альтернативы… В пустеющую голову решила заглянуть идея: в гастрономе что-нибудь подешевле да найдется. Прежде чем отправиться в алко-одиссею он сказал жене, что хотел бы прогуляться один. Стоя в очереди за вином, он внезапно обнаружил, что нет никакой очереди… Странно, подумал он, ведь здесь только что была целая очередь из соловьев (неплохо бы их зажарить…). - А где это все? – спросил он у продавщицы. - Да нашли золотую жилу… в универмаге берут огуречный лосьон… - А что? Это тема… – здраво, насколько это возможно в его состоянии, рассудил Григорий. - Его купить просто как оладушек! – добавила продавщица. - Оладушек… от него бы я не отказался – в мозгу Григория вялилась мысль о том, чтобы купить еды на доступную ему мелочь, но желудочный сок искушения разъел эту мысль. Искусить он хотел именно огуречного лосьона. Перед входом универмаг к нему подошел мужичек походивший на кабачок и предложил пару фунфыриков лосьона по 10 рублей за штуку. - Че ты мне лапшу на уши вешаешь? – мечтая чтобы эта метафора стала реальностью, сказал Григорий – всяко в универмаге дешевле. Это оказалось правдой, и Гриша купил себе три зеленых бутылька по форме действительно напоминающих огурчик. После третьего огурца он стал искать ангелов, о которых ему рассказывал странный пассажир. «Нету здесь никаких ангелов, это не так работает, наврал гад! Даже черти не лезут, хотя…» – мысль прервалась обволакивающей дымкой спиртных паров. Тело неслось куда-то вперед, глаза лишь изредка наблюдали куда. Пустой желудок наполнился блаженством. Потребность в еде отступила: облака перестали представлять собой клубни картофельного пюре, солнце уже не было похоже на огромный блин, а вон та буханка с мигалкой что-то подозрительно начинает подъезжать… нужно бежать! Напиток богов понес его в сторону дома, но во дворе он случайно зацепил подобного себе субъекта и тот, как неравнодушный христианин решил напомнить о манерах. - Слышшшшшь, пидор! – плевался он словами словно дракон огнем – широкий сильно что-ли? Тебе зубы жмут!? Ноги Григория уносили его прочь, а руки уже были готовы к битве, глаза же выцеливали в этом размытом пятне челюсть. Он сделал удар и промазал вследствие того, что сделал несколько шагов одновременно с этим. Обидчик нанес удар ногой ему в спину, и Григорий повалился лицом на землю. Он на секунду закрыл глаза и внезапно очнувшись, обнаружил, что вокруг уже никого нет, лишь ночные сверчки тихо стрекочат где-то вдали. Встал, отряхнулся и уже более ровно поплелся до дома, эффект элексира заметно ослаб. Примерно в таком же состоянии Россия перешла рубеж девяностых. *** Когда у Леры родился сын (и он не просил об этом), Тася тут же настояла на его крещении. Младенец, которого опускали в святую воду, инстинктивно боялся погружения во влагу и прямо перед тазом с водой расставил ноги, уперев их в стенки таза, он упорно до последнего сопротивлялся крещению, но инстинкты были подавлены христианизацией. Родители долго не могли клеймить дитя как следует. Лера попросила мать как сведущего человека помочь им в этом важном даже краеугольном для нашей культуры вопросе. - Может быть «Женя»? – предложила Таисия Ивановна. - Почему «Женя»? – спросил муж Леры – давайте лучше «Алексей». - Да ну, уж лучше «Азазель»… – предложила Лера. - Лер, ты как чего ляпнешь, хоть, стой хоть падай – возразила мама – давайте Сережей назовем и дело с концом. - Сережей? Нууу это как-то скучно, обычное имя, а вот «Азазель», вот это демон пустыни, в этом есть загадка… - Еще демонов нам не хватало, опять ты ересь всякую несешь, так я тебя не отучила от нее… - Все хорош! – Вмешался отец мальчика – «Сергей» так «Сергей». - Конечно – с довольной миной на лице сказала Тася – «Сергей» это слуга господа. С этого момента Тася принимала активное участие в строительстве человека, давала советы дочери по кормлению, воспитанию, всем родственникам хваталась за внука. Вот только у жизни бывает специфическое чувство юмора: Через четыре года после рождения слуги господа его мать скончалась от остановки сердца. Тася отказывалась верить этому несколько дней, ведь за что ее наказывать богу-то? Вскоре же она увидела труп дочери, врач ей сказал, что причиной смерти послужила передозировка наркотическими веществами. Оплакивая дочь, Тася в то же время винила ее за скрываемый все это время блуд. После долгой завязки она снова взялась за алкоголь, целую неделю она не могла выйти из запоя, потому что жизнь была похожа на бесконечный грязный скабрезный анекдот, рассказываемый насильно. Она стремилась вслед за Лерой в тот потусторонний мир, куда та так хотела попасть. Но не хватало духа на немедленное прерывание жизни, поэтому она выбрала единственный доступный способ – медленное самоубийство через удушение зеленым змеем, пускай самоубийство – грех! Пускай – все летит к чертям! Какой в этом все прок, когда она такие надежды возлагала на будущее дочери. Как муж не бил ее за то, что она превзошла его в попойках, она ничего не чувствовала уже онемевшим от спирта телом. Каждое утро она просыпалась, передавая привет с большого бодуна, и снова погружалась в проспиртованный сон, напоследок портя всей семье настроение. Захлебываясь в спирту, тело не хотело умирать, и ей было от этого только больнее. В какой-то момент чаша оказалась пуста, муж перекрыл доступ к деньгам. Может убить его, подумала она, и забрать деньги? Может выпрыгнуть сразу в окно? Принесите мне пистолет, я его застрелю! Подонок отравил мне всю жизнь! Я такого мужика на это чмо променяла! Ублюдок и его сатанинское отродье! Господи за что мне эти муки?! Я же столько тебе служила, как никто другой, да я была не идеальна, но наказание твое слишком жестоко! Я сказать хочу. Из нее вырвался поток рвоты, обагривший пол. После минуты чистого извержения она тяжело вдыхала. Квартира была пуста, сын и муж вышли, дабы не видеть этого позора. - Эх, да. Не надо было мне столько портвейна в себя лить… – заключила она одна в пустой комнате. Осознав, что рвоту за нее никто не уберет, она, шатаясь, побрела за половой тряпкой, напоминавшей ей мужа. Затем она села возле окна, закурила сигарету и продолжила диалог с господом: «Я сказать хочу, господи, может, это не наказание? Может все эти муки – это твой план? Может, я что-то делаю не так, вразрез с этим планом? Но если все же план, то в чем его суть?!» Последние слова она сказала вслух, разбудив спящего все это время в соседней комнате внука. - Мама, чего ты кричишь? – прочирикал маленький человек. -Мама? – удивилась слегка протрезвевшая от такого внезапного вопроса Тася – Я твоя бабушка, дурачек. - А… где мама? – спросил маленький человек. На лице Таси снова выкатились слезы, она с минуту думала что, ответить. - Да, я мама, зови меня мамой – не найдя ничего лучше сказала она. Она долго рассматривала Сережу в поисках черт, напоминающих ей о дочери. «Слуга господа!» – осенило ее. Она усмотрела в Сереже воплощение божественного плана. Его нужно хранить как зеницу ока, прозрела она, не знаю, зачем точно, но его нужно хранить, это план божий! Пыл Таисии угас, когда до нее дошло, какую ответственность она на себя возлагает. Еще двадцать лет оберегать его от всяких напастей, учить уму разуму, где ж столько сил набраться? После десяти лет свободы в ней еле еле оставалось сил на воспитание еще одного отпрыска. Она подумывала, умыть ли ей руки или же дерзнуть дерзновением? Она еще раз посмотрела на внука и увидела в нем лик дочери. Память о Лере довлела над ней сильнее величественного плана. С момента распада СССР в ее жизни не было столько смысла как перед этим мучительным выбором. Внутрь себя она уже и заглядывать не хотела, от себя ее тошнило. Но окончательного решения она не могла принять… В итоге она отправила внука к его отцу, которого она нередко посещала. Она продолжала недолюбливать зятя: в нем ощущалась какая-то враждебная брезгливость по отношению ко всей семьи жены. В очередной раз, посещая внука у зятя, Тася учуяла странный запах, источник которого был ей неизвестен. Запах был до жути знакомым, он стойко ассоциировался у Таси с утром и отвлекал от игры с внуком. Пытаясь найти источник запаха, она натолкнулась на зятя. - Слушай, а че это у вас каким-то перегаром несет по всей квартире? – спросила она. - Перегаром? – с еле заметными перебоями выразил свое удивление зять. Тася это заметила, но не уловила сути этого состояния. Она долго всматривалась в него и не могла понять, что с ним. - Как Сережке-то здесь живется? – решила она спросить. - Да ниче так, нннормально… - У тебя язык заплетается что-ли? – кажись, уловила она. - Пппочему? – держался он до последнего. Она учуяла этот запах еще сильнее и поняла, что зять вговно. - Слышь, ты че бухаешь тут при ребенке? – сказала она, вспомнив недавнюю себя, стыд прижигал ее в районе груди – а если случится чего? - Да ллладно, ччче случится-то? Я немного тем более выпил – еле выговорил он. - Какой «Немного»!? Ты на ногах еле стоишь! – заметила она его пошатывания. - Да ладно Таисия, че ты… Она заглянула в его пустые глаза, увидела его крысиный нос. Нравственного отрезвления от него ждать не приходилось. Всем видом он выдавал свое отношение ко всему: ему было абсолютно похуй. АБСОЛЮТНО. Осознав это окончательно, Тася намеревалась лишить его родительских прав и забрать Сережу себе. Жалость, божественный план и обида за Леру склонили ее к этому. После этого она еще не раз сомневалась в правильности поступка, но каждый раз, когда зять приезжал пьяный разбираться, сомнения бились об его лысую голову. В семье к этой затее отнеслись с большим негодованием: Выросший Петр скрывал подозрения к чужаку, Гриша же в открытую выказывал недовольство. - Ну и нахуй нам еще один голодный рот? – молвил он, краснея от злости – ты же сама пожалеешь потом. Тебе с Лерой мало было проблем? И чем это кончилось? Правильной стала вдруг да? Ну и сама тогда неси за него ответ, поняла? - Поняла, козел – ответила она спокойно. - Че ты сказала? – Григорий покосился на жену. - Я сказала, что ты козел ссыкливый. Всю жизнь мечешься, бежишь куда-то, лишь бы не делать нихуя! Ты что-ли страдаешь? За всю жизнь мне хер чем помог с детьми, одна на себе все тащу. Ни тебе мне высказывать, уебан. Закипела кровь, замахнулся кулак, однако осознание правдивости сказанного остановили Гришу. - Давай еще руки подними на меня, я тебя, падла, в тюрьме сгною… – увидев замахнувшуюся руку, сказала Тася. Гриша махнул рукой и ушел в комнату, хлопнув дверью. Со временем он привык к положению дел и даже начал интересоваться жизнью Сережи, но продлилось это недолго. Лежа на палатной койке, он закрыл глаза и больше не открыл, возможно, не захотел, или, быть может, Бог его наказал за махинации с иконами. Решительно неясно. На его похоронах играла его любимая «Yesterday» Битлз. Тася ожидала от чертяки помощи, а он умер. После этого Петр поднял голову и начал напиваться. Насмотревшись на него, Тася наотрез отказалась впускать в себя какой-либо спирт даже по праздникам. Подобно сеятелю она начала прививать Сереже ростки человеческой культуры, но прекрасно понимая, что зерна не дадут ростков при первом посеве, она раз за разом училась с терпением выносить эгоцентрические капризы человеческого детеныша. Один раз, правда, не выдержала и ткнула урода карандашом прямо в темя. К сожалению, лучше от этого букву «У» он не стал выводить. Как-то раз маленький человек увидел, как бабушка материться и не может убить муху. Досада эта передалась ему, и теперь он тоже мучительно наблюдал за изворотливостью божьей твари. Бегая по всей квартире, он пытался размазать муху по стенке одним ударом и каждый раз когда не получалось, злился. Муха была быстра и надоедлива, а он, как и все дети, был злобен и жесток, отчаяние, с каким тварь цеплялась за жизнь, еще больше злило звереныша. Она жужжала под ухом после каждого промаха. Малыш вдруг смекнул что, в этом деле нужно осторожнее: подождав пока муха сядет в очередное место, он медленно подобрался к ней с осторожностью пантеры и резко нанес удар ладонью слово мухобойкой. С гордостью он принес убитое создание бабушке, лишь позднее узнав, что муха – источник заразы. С остальными детьми ему было неинтересно, так как все они были громкими. Он любил наблюдать со стороны за играющими детьми или ковырять палкой в грязи, но больше всего ему приносило удовольствие делать формочки из песка и затем их разрушать. Один раз он разрушил большую песочную форму другого мальчика и тот заплакал. Сережа не понимал слез другого: чего он ревет, ведь разносить постройки это так весело? Необузданный маленький человек ликовал каждый раз, когда наблюдал разрушение, ведь можно построить еще раз… чтобы снова разрушить. Легкая игра этого вечного круговорота завораживала человечка. Когда Таисия узнала про его проделки, то отлупила, как следует. Вот он весело предавался игре и вот так быстро возникли как из воздуха какие-то ограничения, которые большие люди называли правилами, в мире стало очень тесно… Чередование кнута и пряника ( чаще кнута) постепенно выравнивало вектор развития Сережи. Репрессивная функция культуры играла в человекостроительстве решающую роль. Перед школой внука нужно было научить читать (иначе будут тут всякие выговаривать), поэтому Таисия Ивановна решила убить двух зайцев сразу: научить читать и подготовить внука к роли слуги господа. В общем, читать Сережа учился на детской библии. Книга изобиловала притягательными картинками, текста, казалось на первый взгляд, не много. Сережа попался в этот культурный капкан. Библия вмещала в себя весь сюжет от сотворения мира до Воскресения Христа. Начал Сережа читать при поддержке бабушки. - Вна-ча-ле…. М-ир…. Был… пу-ст – читал он по слогам. ( На картинке был изображен огромный темный шар на фиолетовом фоне.) - Молодец – поддержала Таисия Ивановна – следующее предложение. - По-всю-ду… ца-ри-ла… тем-нО-та. - ТемнотА – Сережа внимательно следил за движением бабушкиных губ. - Тем-но-тА. Так? - Да, хорошо. Дальше. - Но у бо-га… был… див-ный за-… – Сережа безнадежно поднял глаза на бабушку. - Ну, «За-». Дальше? Приложив усилия для удержания внимания, Сережа прочитал: «За-мЫ-сел» - Замысел! – радостно повторил он. - Точно. Именно так. Молодец, только не «замЫсел», а «зАмысел» – Тася разделила радость Сережи – а теперь прочитай все три предложения, но полностью, не по слогам. Сережа это сделал на удивление успешно. Последующий год он повторял эти процедуры без бабушки, но в качестве контроля рассказывал ей прочитанное. Научившись читать слова целиком, юный божий слуга начал поглощать смысл прочитанного, возник даже интерес окончания истории. Первый серьезный вопрос, овладевший им, возник на моменте с Вавилонской башней. - «Люди говорили друг другу: «Если мы вместе возьмемся за работу, то сможем сделать все, что захотим. Давайте построим самую высокую башню, которая достанет до небес – читал Сережа, – Тогда про нас будут говорить, мы самые великие люди!» Сережа проникся духом человеческого величия, этой живой стремительной силы, противостоять которой ни способно, представлялось ему, ничто, он сразу же захотел стать частью этой силы, чтобы его ничего не сковывало при осуществлении собственных желаний и помыслов: хочу мороженку – я ее куплю! Хочу вот того человечка – возьму его силой! Хочу, чтобы со мной дружили и уважали меня? Склоню их волю к этому!!! А главное – для всего этого не нужен какой-то там Бог… И поэтому, когда он дочитал до места, где бог разгневался и смешал языки всех людей, ему стало обидно за неисполненную мечту человечества, а после и за разрушенные песочные формочки. Рассказывая Таисии Ивановне прочитанное, он обратил на это внимание. - Мне не понравился одно место в библии – заявил он. - Какое же? – поразилась до глубины души она, Даже несколько забеспокоившись, что внук разочаруется в боге. Он достал книгу и стал искать нужные слова: - Вот здесь написано – нашел он – «Богу не нравилось поведение людей. Они жили так, будто не нуждались в Боге. И тогда Бог смешал их языки, и они не смогли больше разговаривать, затем он их расселил по всей земле» - Ну? И что тут не так? - Почему Бог так поступил, они же не сделали ничего плохого? – вопрошал Сережа. - Ты невнимательно прочитал, Сережа. Тут же еще написано, что они были хвастливыми. - Да, но они же заслужили хвастания. Они же построили башню без помощи бога. Так в чем грех? – искренне не понимал Сережа. - Хвастаться плохо. Вот в чем – пояснила бабушка, сомневаясь в собственных словах. - Да, но, а если я хвастаюсь моими честными поступками? Сережа не оставил бабушке выбора кроме как использовать план Б: - Сережа, а тебе обидно за людей? - Да, очень. Если бы со мной так поступили, я бы не понял бога, он же справедлив. - Хорошо, Ты знаешь, что значит твое имя? - Нет, бабушка – увидев, как бабушка молчит, подогреваемый интересом он просил рассказать. - Хорошо, хорошо – улыбнулась она – «Сергей» – значит слуга Бога, понимаешь? - Получается, я слуга Бога? - Конечно! Он лично тебя будет защищать сильнее остальных, главное слушать его указания… Переварив услышанное, Сережа обрадовался этой новости, будто ему подарили игрушку, о которой он всю жизнь мечтал. Он почувствовал себя самым особенным человеком на земле. Все эти правила задаваемые бабушкой были для него чем-то вроде игры, но с этих пор он начал относится к этой игре достаточно серьезно. - УРА-УРА! Мама, я обещаю, что буду выполнять все, что скажет Боженька! – от радости выкрикнул он. - Молодец, иди сюда мой хороший! – она обняла внука и поцеловала в лоб. Сюжета о Содоме и Гоморре в книге, слава богу, не было. Правда книга эта послужила камнем преткновения в обучении Сережи практическим вещам. Например, когда бабушка ругала Сережу за то, что тот снял шапку зимой, он парировал ей цитатами из детской версии нагорной проповеди. - Ма, сам Иисус учил, что можно не надевать одежду вообще! – заявил слуга господа. - Где это он, интересно, такое говорил?! Ну-ка покажи! – гневалась Тася. Сережа достал книгу и прочел: «Посмотрите на цветы – сказал Иисус, – они не работают и не шьют себе одежды. Бог одевает их в пышную листву и красивые лепестки». Потом Иисус добавил: «А вы гораздо важнее цветов. Если Бог заботится о них, Он позаботится и о вас»». Таисия отняла у него книгу и прочитала сама. Там она увидела, что оказывается и кормиться не надо, и работать, Бог сделает все за вас. - Знаешь, Сережа… Мне Бог совсем недавно лично сказал, что у него нет сейчас пока времени заботиться о нас всех, поэтому нужно одеваться потеплее, кушать и работать, а тебе – учиться. - Правда? – удивился он. - Конечно, я что врать тебе буду? – обнадеживающе произнесла бабушка. Сережу эта новость расстроила, так как он почти в совершенстве овладел начетническим мастерством. Ему было досадно от того, что каждый раз, когда он заучивает правила игры, оказывается, что это не все правила и есть еще куча других. Когда он дочитал детскую Библию до конца, у него возник еще один вопрос: - Мам, а почему Бог не сказал Иисусу сразу весь свой план? Может быть, можно было его не убивать? Может, нужно было реально делать как Иуда: помогать бедным деньгами? - Зачем, зачем!? Говорят тебе – так делай! Дурацкие вопросы свои задаешь постоянно. Что тут непонятно? Потому что слово божие – закон! Иисус в конце послушался? – Таисия была не в настроении. - Да – угрюмо ответил Сережа, искренне не понимая злости бабушки. - Вот и ты слушайся, а не вопросы задавай! Прочитал – молодец! – постановила она. - Но почему? Может, бог ошибается? Он же не может за всем уследить. Ты же сама недавно говорила, что ему некогда заботиться обо всех! – возразил слуга господа. - Ты самый умный, думаешь? Не нервируй меня лучше! А то в угол поставлю! Всесильно потому что верно! – Таисия начала краснеть. - Но… - Я все сказала! - Но ты же сама говорила! – не унимался Сережа. - Все ты достал меня, пошел в угол, быстро! - За что?! – непонимание Сережи перешло в страх. - За то, что не слушаешься меня, гадюка ты эдакая! С тех пор в слугу господа начали закрадываться первые сомнения в правильности мнения взрослых и Бога, ведь они играют не по правилам. Таисии это естественно не нравилось: инакомыслие нежелательно при исполнении величественного плана. Перед школой Таисия дала внуку наказ: «Будь хорошим, слушайся учителей и не балуйся, получай только хорошие оценки, понял?» - Понял – нехотя ответил он. Но попав в первый класс, Сережа понял, что учителей слушаться он не хочет: они были скучные и злые, чего они орут из-за всякой фигни? Уже поговорить нельзя ни с кем. - А зачем получать хорошие оценки? – спросил он как-то у бабушки. - Как это зачем? Чтобы окончить школу и устроиться на хорошую работу. Если ты будешь хорошо учиться, тебя все будут уважать. - Но я же и так слуга бога – рассудил Сережа. - Да… - Тася была в замешательстве – Понимаешь, чтобы тебя уважали остальные люди, нужно еще и учиться. Помнишь, Иисус тоже скрывал свою связь с богом, но он помогал всем и учил их, а всё, потому что сам многому учился в детстве. Как ни пытался Сережа соответствовать образу Христа, он наталкивался на куда более интересные вещи, да и в школе никто и не слышал ни о каком Христе: ни учителя об этом не говорили ни одноклассники. Он точно существовал? Среди одноклассников ему было нелегко завести друзей, он стеснялся других людей, казалось, что все его сторонятся и обсуждают за спиной, учитывая, что все быстро сбились в кучки. Изредка он общался с ребятами, которые попали с ним в один класс из садика, но разговоры эти были особенно мимолетны, как и все в детстве, он не придавал им особого значение, кроме как способу убить время на скучных уроках. Большая часть класса издевалась над Сережей из-за его отстраненного характера, дети смеялись над ним, когда он ходил по классу, в его походке они видели нечто, напоминающее ужимки чиновников, ребята придумывали про него разные шутки и дразнилки, из-за чего мало кто хотел с ним водиться. Он объяснял им, что является слугой господа, от чего они хохотали еще более безжалостно. - Доронин-Пидоронин, ты настолько тупой, что даже не можешь сложить два и два – шутил над ним в очередной раз Леша Сиваков. - «Двуа и дуа»? – начал передразнивать его Сережа, подготовившись как следует – так я по-твоему должен говорить, а, Лешка – коровья лепешка? Весь класс, удивившись, залился хохотом. Сережа почувствовал на себе внимание всего класса и ему это нравилось. Он пару тройку раз еще поковеркал имя обидчика, и некоторые мальчики начали подбадривать его: «Серега, так его!». С этого момента Сережа уловив секрет уважения в классе, старался специально придумывать как можно больше разных шуток, вставляя больше матов (это нравилось спиногрызам) и поддевая тем самым одноклассников, затем он перешел на учителей. Порой он устраивал целые словесные баталии в попытке сильнее обсмеять кого-нибудь. Когда учителя вызывали Таисию Ивановну на особый разговор о неудовлетворительном поведении Сережи, она задавала ему трепку дома: ремень и система образования долго и упорно выковывали в нем то, что мы называем цивилизованным человеком, а он этому не менее упорно сопротивлялся, как и его одноклассники. Так продолжалось вплоть до пятого класса с небольшими отклонениями. «Друзья» сменяли друг друга более стремительно, чем Сережа успевал придумывать шутки на уроках, чтобы их всех рассмешить. Он не называл их друзьями, для него они были скорее зеваками, присевшими посмотреть на его кривляния и хлесткие фразочки. Многие из одноклассников, встретив его на улице после школы, идентифицировали, как «Доронин! Знаете, какой он смешной?!» Порой Сережа жалел о своих чудаческих выходках: Один раз он показал учительнице ИЗО средний палец ( послать нахуй прямо он боялся так как это явная крамола, а вот выразить тоже самое жестом было оригинально) Весь класс рукоплескал ему смеющимися голосами. Руками ему хлопали уже дома… по пятой точке. - Ты почему меня позоришь, гаденыш?! – Пылала праведным гневом Таисия, словно гиена огненная – Я из-за тебя от стыда сгораю! Для нее скоморошьи выходки Сережи были оскорблением личным. Представляя себе насмешки со стороны других родителей, разочарования учителей, она воспринимала все это на свой счет. Считая Сережу наместником ее самой в школе, она рассматривала такое поведение недопустимым. Каким-то образом ей нужно было взращивать в Сереже религиозное чувство, но не дать при этом прорасти в нем цветам зла – то есть разуму, который, она прекрасно это понимала, разрушит божественный замысел. По мере взросления внука удерживать над ним контроль было все сложнее и сложнее. При каждом удобном случае она корила его за безалаберность и призывала взяться за голову, обычно это выражалось во фразе «Ну когда ты уже повзрослеешь!?». Но Сережа взрослеть не хотел, более того: если бы он только мог, он бы перестал расти где-то года в три… Шутки для него были способом расположения себя к классу, способом самовыражения в коллективе, единственным удобным ему способом, ведь он не мог просто познакомиться с другими ребятами, так как они уже были дружной компанией и, как он думал, не приняли бы чужака. Затем он усвоил, что роль местного скомороха придает ему некоторое подобие авторитета, выражающегося в повышенном интересе к его персоне и в узнаваемости. «Меня и без бога уважают… может он мне не нужен?» - возомнил он, но сразу же вспомнил, что бог делает с непослушными людьми: в его сознании всплывал яркий образ Вавилонской башни, падающей на него и хоронящей под собой, затем весь остальной мир тонет под водами мирового океана, лишь избранные выживают на ковчеге… Эта картина поселила в душе Сережи то что можно было бы назвать экзистенциальным ужасом, напоминающим ему ту пустоту, которая была в самом начале сотворения мира. После таких размышлений он старался больше не думать о подобных сценариях будущего. Иногда же он возвращался к этой первоначальной пустоте и сравнивал ее со своей собственной – тогда-то он впервые и открыл для себя, что бог создал людей полыми… Но зачем? Ответа на этот вопрос он найти не мог. Вдохновение для шуток у Сережи бралось из фильмов и музыки, которыми его пичкал Петр. Его Сережа принимал за большого брата, которому вечно что-то не нравится, но с которым иногда можно интересно провести время, узнать новые приколдесы и подцепить крутые фразы. Смотрели они в основном западные боевики, временами Петр давал племяннику поиграть в видеоигры. В целом ему импонировал факт, что Сережа впитывает все его интересы. Он чувствовал себя нужным кому-то. В тоже время Сережа ощущал на себе его внезапную ненависть. Так какие-то дни он ненавидел Сережу и пинал, как мячик, путавшийся под ногами, какие-то дни напротив – он зазывал его, чтобы что-нибудь показать. В какой-то степени он склонял слугу господа на темную сторону… Когда же большой брат понял, что племянник сожитель, а не временный посетитель, ему пришлось принять концепцию мирного сосуществования ( хотя бы формально). - Вам держаться надо друг друга, а ты все его донимаешь! – молвила ему мать. Дабы формально соблюдать концепцию конвергенции он пытался находить законные поводы наказать незваного гостя. Всем своим отношением он пытался показать Сереже, что тот в этой квартире гость и должен вести себя как в гостях, чтить местные обычаи и традиции: Cлушать во всем мать, не возражать не по каким поводам, кушать только тем, чем будет сказано, а не чем удобно, кушать свиные уши, какими бы мерзкими они тебе не казались. Кстати о еде: ей Петр уделял столь огромное внимание, что любое его притязание на свободу Сережи затрагивало и эту область человеческого естества. Он пытался привить вкус ко всему, что нравилось ему самому, а когда племянник сблёвывал до неприятия невкусную пищу, он глаголил: «Он специально рвотный рефлекс вызывает, чтобы не жрать!!» Из-за того, что мать была зачастую на работе, Петр взял на себя полномочия проверять дневник Сережи на предмет оценок. - За что двойка? – грозно спросил он Сережу. - Плохо себя вел – ответил тот, отведя взгляд. - Почему ты плохо себя вел? - Ну, я вел себя также, как и ты себя обычно дома ведешь, когда мы фильмы смотрим… - Не сравнивай где ты и где я! – прервал его Петр – я взрослый, мне можно. - Почему? - Ебало завали! – выпучил глаза Петр – мать придет – пиздячек получишь. Сережа начинал ненавидеть Петра и не мог побороть свою ненависть в моменты требуемого подчинения. От этого получал еще больше. Поводом для побоев могла быть любая мелочь, хоть сколько-нибудь отличавшая Сережу от принятых в семье норм: Ходишь без тапочек?( хочешь расстроить мать?) Не хочешь жрать то, что мы едим? ( чем ты лучше нас?!) Хочешь сам выбрать себе одежду? ( думаешь ты самый умный?!), считаешь отношение к себе несправедливым? ( не дорос еще судить, сопляк!), начинаешь защищаться руками, когда тебя бьют ногами по голове? ( ты руки на меня поднимать вздумал?!), оставил на стене вмятину от свое головы? ( получи еще за то что неуважительно относишься к вещам в квартире!) указываешь мне, что я нарушаю свои же запреты? ( Я взрослый, а ты нет! Че-то не понятно, щегол?!) Закрываешься в комнате? Личное пространство тебе? ( Хуй тебе!) О декларации прав человека в этом доме будто и не слышали, мог бы подумать Сережа, если бы знал, что это. На языке чувств Сережа ощущал глубокое и неоправданное неуважение к себе (этих слов он тоже еще не знал), какую-то непонятную ему ненависть. «За что он меня так ненавидит? Что я ему сделал? Он первый начал меня обижать! Так хочу ему надавать по морде!!! Я всего лишь ответил, не хочу в эту тупую школу, зачем меня туда отдали?! Почему Бог мне не помогает?! Вот бы и мне повзрослеть…» – поток сознания тек внутри него, пока снаружи текли слезы. Он снова возжелал той колоссальной человеческой силы, которая ему бы помогла отомстить ненавистному дяде. На этот раз он понял, что сила эта связана с взрослением… После этих нападок он привык, что его мнение никого здесь не интересует, тем более, что чем бы он личным он не поделился дома, над ним жестоко смеялись. У него начал формироваться панцырь: если уж нельзя было уединиться в комнате, нужно было попытаться уйти поглубже в себя. В школе он тоже не делился ни с кем своим мнением. За время избиений у него выработался защитный рефлекс, который шел в ход, когда он видел малейшее действие людей похожее на замах руки. Единственное, что еще приносило ему радость, это реакция одноклассников на его шутки: В прикованном к себе внимании публики он видел уважение к своей личности, через хохмы и высмеивание всего и вся он отводил себе душу, вся ненависть и злоба на мир, копившаяся в нем тоннами дома, высвобождалась в школе и приобразовывалась в целые представления, посвященные осмеянию чего-то незыблемого: будь то учитель, исковерканная фамилия знаменитой личности или внешность одноклассника. В его глазах хохотал весь мир, сам же он сдержанно молчал, впитывая энергию публики. Глеб, с которым впоследствии Сережа подружится, после окончания школы будет говорить: «Дааааа, чувак, я тебя запомнил как человека шутящего с серьезным лицом…» Ему все больше нравился сам процесс исполнения шуток, которые помогли ему обнаружить в себе склонность к актерству, в его мечтах открывавшему дорогу к славе и почету. Поэтому на своем классе он невольно начал оттачивать навыки актерского мастерства. В 8 классе Сережа начал постепенно находить интерес в литературных сюжетах, что позволило ему взяться за ум. С отличниками он, правда, так и не подружился, они казались ему слишком напыщенными и высокомерными (над ними он также подтрунивал). Сам же он к девятому классу представлял твердого среднечка с пятеркой по физкультуре и труду. Этого оказалось достаточно, чтобы пройти в 10-11 класс. История о «А» и «Б» классах относится к разряду вечных: согласно преданиям старины глубокой в дьявольском творении – «Б» классе находились все гады морские, на Олимпе же – то есть в классе «А» обучались мужи и девы, достойные божественного Провидения. Попав в 10-А класс, Сережа прозрел, что испытания, попавшиеся ему во время обучения в «Б» классе, были посланы Господом Богом, дабы проверить слугу на прочность. В целом класс дружелюбно встретил новичка. Сплоченный, творческий, активный класс отличников содержал в себе также и двоечников, ютившихся на задних партах. С этими-то Сережа быстро наладил контакт через шутку. Но прежде всего он внимательно наблюдал за каждым из них, навязываться новым одноклассникам было бы поспешно. Как и любой другой класс, этот был раздроблен на кучки людей, большая часть среди которых были парнями. Все они непрерывно что-то обсуждали, смеялись над кем-то, но был среди них один такой, который внешне, казалось бы, ничем не отличался от остальных: также стоял в кругу обсуждающих что-то и слушал. Редко можно было услышать что-то связное из его уст и также, как и редко его можно было увидеть где-нибудь кроме урока математики и физики. Все шутливо говорили про него: «А Антоха, этот овощ… да ему, по-моему, похуй...». Этим-то и привлек он внимание Сереги: абсолютно добровольное отшельничество и безразличие ко всему заставляли думать его о силе независимости этого человека. Он даже никак не реагировал, когда его называли овощем. Сереге сразу захотелось узнать, что же внутри у этого таинственного незнакомца, не может же быть, чтобы ему было действительно абсолютно плевать на всех. Вроде он дружит с тем карликом, Димой, и вроде даже они неплохо общаются. - Слушай, а твой друг, Антон, он какой вообще? – спросил Серега как-то раз Диму. - А что? – с легким шутливым подозрением спросил тот. - …Просто мне интересно – Серега несколько растерялся и ждал дальнейшего ответа с опаской. - Ну, он интроверт, не очень любит большие компании, но парень нормальный. Правда, сука, кидает иногда – с досадой сказал Дима. - Кидает? - Да захочешь как-нибудь с ним погулять, а он отмазывается или просто игнорит. Бесит, это не по-дружески. - Действительно не очень по-дружески – подумал Серега и затем сказал – а почему он так с друзьями-то поступает? После некоторых раздумий Дима ответил: - Просто он…такой человек и все… Такой ответ показался Сереже поверхностным. Хотелось проникнуть глубже в эту тайну и найти разгадку. - Ты с ним даже не говорил об этом? - Да нет, он не очень любит говорить о личном. - Какие же вы друзья тогда? – подумал Сережа, обнаружив в себе еще большую заинтересованность этой персоной. Ему казалось, что если поговорить с Антоном поподробнее об этих проблемах, он раскроется и это поможет их дружбе с Димой. Сереге хотелось кому-то помочь, что предавало ему самодостаточной важности. Он стал постепенно подбираться к Антону через общение с Димой, на которого все больше производил впечатление надежного друга: они каждый вечер играли вместе в онлайн-игры, где по незатейливому вопросу Серега вбрасывал каждый раз, пытаясь завуалировать его под шутку. По крупице он собирал информацию об Антоне, удалось даже несколько раз погулять в шумной компании. Затем Дима все реже стал играть в игры, поэтому у Сереги все чаще возникала возможность побыть с Антоном наедине в онлайн-пространстве. Их общение поначалу касалось по большей части самой игры, со временем Серега снова начал подкидывать Антону каверзные вопросы, пользуясь интимной обстановкой уединения, что Антон преодолевал с ощутимым по его голосу трудом. Вопросы экспериментатор старался задавать такие, которые бы показывали степень близости с человеком. Однако приблизившись к цели, словно, пронырливый исследователь он столкнулся с чем-то настолько недоступным его пониманию, с тем, чего прежде он не встречал в людях, которых приблизительно мог назвать друзьями, что захотел отступить. - Слушай, Тоха. А если бы тебя спросили обо мне, как бы ты меня охарактеризовал? – как следует подготовившись, спросил Серега. С нетерпением он внимал тишине на другом конце связи, длившейся казалось вечность. Он хотел уже повторить вопрос. - А-а-а я могу не отвечать, пожалуйста? – будто подрагивая, неловко спросил Антон наконец. Серега усмотрел в его интонации желание прекратить общение, ему и самому было неприятно допрашивать человека, поэтому он скрепя томимое интересом сердце, предложил: - Слушай, если ты не хочешь общаться, то… - Почему? Хочу – также неловко прервал его Антон. - Но ты же сам только что отказался отвечать на вопрос… – опыт подсказывал Сереге, что человек может скрывать свое нежелание дабы не показаться грубым – Я понимаю, тебе тяжело взять и сказать мне прямо, что ты не хочешь со мной общаться, поэтому я предлагаю сделку: ты отвечаешь на мой вопрос, а я больше тебя НИКОГДА не беспокою. Идет? - Какая-то странная сделка – услышал он в ответ. - Что странного? Ты же не хочешь общаться, вот я и предлагаю тебе соскочить без лишних проблем, я не обижусь, если ты об этом беспокоишься – В глубине души Серега, конечно, был уже в обиде, но жажда эксперимента не оставляла его и здесь. - Да не хочу я прекращать общаться – возразил Антон – просто ты задаешь сложные вопросы, которые мне обычно не задают… На твой вопрос нельзя вот так запросто взять и ответить. - Антох, но я же слышу как тебя эти вопросы достали, наверное, я перегнул палку, извини, поэтому я и подумал, что ты хочешь уйти – неловкость передалась и Сереге. - На самом деле ничего страшного, просто мне нужно подумать над ответом… вот и все – еле выдавил из себя Антон, в чем Серега опять углядел подвох. - Хм… Ну смотри сам, ты сам сказал, что ничего страшного… - Да. Ничего страшного – обнадеживающе добавил Антон. Серега заметил, как постепенно обстановка накалялась от вопроса к вопросу, но интерес перевешивал чувство неловкости. Все равно я уже испортил впечатление о себе, думал он, так что, может, напоследок попытаюсь узнать его ко мне отношение… - Блин, наверное, я не усну без ответа на мой вопрос – Серега решил пойти на манипуляции, это был последний козырь. До последнего он отказывался верить, что при таких обстоятельствах с ним еще хотят поддерживать общение. - Да ладно тебе – стал успокаивать его спустя минуту молчания Антон. - Ладно, мне пора идти – сказал он в ответ. -… Ну ладно пока – сказал Антон, в голосе коего угадывалась горечь сожаления. На вопрос же он все же не ответил. Тогда Серега через 20 минут написал ему, и ответ был таков: «Слушай я тебе скажу свое мнение, если это будет необходимо, но сейчас я не хочу, чтобы ты его знал, ведь мало ли зацепишься или наоборот откажешься от некоторых своих черт, а я не хочу, чтобы это происходило из-за того, что я что-то сказал, и я сказал это, чтобы ты не думал, что у тебя нет черт, которые запоминаются, они есть, они у всех есть в конце концов, так что спи спокойно». Значит, ему не плевать, интерпретировал Серега, все-таки он о ком-то думает кроме себя. Теплота радости затрепетала в Серегиной душе, ведь это сообщение отдаленно напоминало заботу о нем. Но хотелось увеличить эйфорию эгоцентризма, хотелось услышать больше и больше. Возможно фразу «Да ты мой самый лучший друг». Эта беседа лишь усилила мотивацию общаться с Антоном. В старших классах Серега впервые увидел, как его ровесники пробуют алкоголь и курево: зрелище для него, привыкшего видеть пьяными только взрослых, было феноменальным. Сам он пробовать алкоголь не хотел, так как с самого детства бабушка приговаривала ему различными угрозами, что будет, если она узнает, что он хоть раз пробовал алкоголь или сигареты, не говоря уже о Боге… Классный руководитель за неделю перед Новым годом отвозил на выходные весь класс в лагерь отдыха, куда подростки по тихому протаскивали алкоголь. Сереге было интересно наблюдать за их поведением, но в тот же момент легкая обида навевалась отсутствием общности с одноклассниками: «Все пьют, а я один как дурак.» – тосковал Серега. Когда он сидел в комнате, ожидая случайно забродившего по пьяне посетителя, к нему зашел Антон. - Че, ты уже того? – Серега стукнул двумя пальцами по горлу. - Ага – спокойно сказал Антон, сев напротив Сереги. От него разило легким ароматом водки. - Раз уж зашел, я спросить хотел… – начал Серега – Слушай, а за что ты ценишь Димаса? - Думаю, за надежность… – не сразу ответил Антон. На его хмелеющем лице нельзя было прочесть никакой конкретной эмоции. Лишь глаза смутно могли выражать попытку сказать что-то или спросить, но Серегин вопрос не давал этого сделать. - А если ценишь его, почему игноришь его? Если не секрет, конечно – Серега улыбнулся. - Я понимаю, о чем ты – собравшись с мыслями, сказал Антон – просто я… не знаю… это так сложжжно. - Что именно – с заостренным интересом выспросил Серега. - Сближаться… – Антон опустил свою тяжелую голову и выдохнул. - Понимаю, но, как я уже тебе говорил, ты можешь просто сказать прямо, но не грубо, что не хочешь этого и все. - Нет – поднял указательный палец Антон – я хочу дружбы… просто людям нужно уделять время… много времени… и тогда мне его будет не хватать на себя. Ну, вот опять хуйню сморозил! Извини, пожалуйста – Он встал и попытался направиться к выходу. - Да погоди ты – остановил его Сергей – я тебя понимаю, правда. Все ты нормально сказал. Это нормально – побыть наедине с собой, просто нужно сохранять баланс что-ли. Баланс между собой и близкими. Над дружбой, как и над любыми другими отношениями, нужно работать. - Да, ты прав. Но это сложно, не уверен, справлюсь ли я, но хочу справиться, очень – с грустью произнес Антон. - Я могу тебе помочь. Заодно и у тебя может быть, чему-нибудь научусь. Кстати, а почему ты ко мне подошел? – решил приблизиться к желаемому Серега. - Возможно, трезвым я это не скажу, поэтому пока я пьян: я увидел в тебе душевное сходство – фраза эта обозначила то, что Серега начал ощущать, как только Антон вошел – общность с другом, с человеком, который тебя ценит и не бросит никогда. Эту самую общность он начал замечать во фрагменте с Вавилонской башней, каждый раз перечитывая его. Точно также и ему хотелось иметь общую с кем-то цель и стремиться к ней, может быть, всю жизнь. Такого товарища она увидел в Антоне, после произнесенного им слова «Надежность». - Правда? – будто ослышался, уточнил Серега, ослепленный ответом Антона. - Конечно. Я заметил у тебя проблемы с доверием. - Да… я раньше… Я только что понял одну вещь, благодаря тебе: я раньше не делал ничего стоящего для тех, кого считал друзьями. Ты можешь назвать меня надежным другом? - Вообще-то могу, хоть ты иногда и бываешь навязчив со странными вопросами… - Мне реально интересно то, о чем я спрашиваю! Я бы хотел иметь такого друга как ты, потому что ты охуенен! – тихо и незаметно вырвалось у Сереги то, томившееся месяцами внутри и просящее выхода каждую ночь, то, требующее внимания и понимания. - Спасибо… – признательно сказал Антон. На этот раз на его лице задержалось удивление, которое он также выразил ладонью прижатой к груди. Разговор этот дал понять Сереге, что если он хочет иметь друга, он должен брать на себя некоторые обязательства, нести некую ответственность за свои поступки и считаться с чувствами другого. И он согласился нести эту ношу ради того, чтобы хоть еще раз испытать чувство общности с Антоном, возможно, раскрыть его с иной стороны и тем самым сильнее сблизиться. Тем более друг оказался способен разделить грусть и обиду, нанесенную дома, правда, наносил обиды со своей стороны. Обиды эти стали трогать сильнее домашних и стоили нервов и душевных сил Сереге. Ссора за ссорой он выносил новые уроки дружбы, думая, что это он учит Антона дружить. Со временем ставки повышаются, и Дима решает выйти из этой невыгодной игры: Антон все меньше уделяет ему время из-за своей девушки. Серега же решает остаться и терпеть лишения дальше, что дает свои плоды, но весьма специфичным образом: Антон дает понять, что из-за девушки у него не хватает времени и на адекватную дружбу с Серегой, так что теперь бежать из дома ему не к кому. От этого их встречи стали еще ценнее а разговоры –целебнее для души. Серега даже стал отчетливее замечать эмоции на лице Антона… иногда. Повышая свою успеваемость по разным предметам, Сережа с воодушевлением шел домой, чтобы сунуть их прямо в лицо родственникам и гордо заявить, что он заслуживает уважение. Он ощущал, как вот-вот завоевал ключ к победе в этой нелегкой игре, награда в которой – признание взрослой личностью… - Умничка, Серега – поддержала его Таисия, пребывая в довольствии самой собой. Ведь все-таки не зря я молюсь за него в церкви, не зря учила его этому всему, думала она, гляди и человеком хорошим, действительно, вырастет. С Петром бы его только помирить, а то, падлюки, не хотят, как братья жить… - Петь, глянь, чего Серега принес – она показала ему дневник. Он посмотрел максимально отстраненно и сказал: «Флаг в руки, че сказать…» - Ну че ты, как пень, похвали хоть парня. - Обойдется – бросил Петр. Ему бы хотелось, чтобы оценки были как можно хуже, иначе приходится изобретать новые способы отмщения незваному гостю. Ненависть не утихала в нем ни на минуту. Получив собственную квартиру и машину, он не переставал думать о том, чтобы разделить свою ненависть с племянником, а сделать это можно было только через насилие. Каждый раз, когда он приезжал домой, думая какое бы задание придумать для ублюдка, Сереги уже дома не было. И он исходил слюной от злости. - Каждый раз, сука, он сваливает из дома специально, чтобы не делать нихуя! – орал он на мать. Сам он это придумал или ему действительно так казалось, он уже не мог сказать. - Да живи ты уже своей жизнью! Я тебе вон квартиру какую отгрохала, машину у тебя есть, деньги… - Это лично твое желание было! Мне это нахуй ниче не надо было! Подавись ты своими деньгами и квартирой. Мой дом здесь, и я не отдам его этой мрази! – слюни разлетались по всей кухне. - Я тебе уже говорила, что вы держаться вместе должны! - Да пошла ты на хуй, вечно защищаешь этого пидора малолетнего: все, что не происходит, он не виноват, всюду я виноват! – от ора звон стоял в ушах – я вообще на что-нибудь имею право в собственном доме!? Отец бы вас обоих бы похоронил за это все! Ты не мать, а последняя мразь! – он харкнул ей в лицо. Утирая этот презрительный плевок вперемешку со слезами, она еле проглотила подступивший к горлу мучительный ком разочарований. - Погань, ублюдок, Сатана, сука! – кричала она ему вслед – папаша твой ебанный меня бил бил бил бил бил, теперь ты еще будешь мне нервы мотать. Да ты на руках мать носить должен, свинья ты не благодарная, родила ублюдка! - Скажи спасибо, что я терплю Сереженьку твоего, крыса ебучая! – он схватил огромной культей мать за щеки. - Ах ты, погань! – оттолкнула она его обеими руками. Перед ее глазами пролетела все, ради чего она жила. Рыдая на кухне, Она не заметила, как жизнь подходила к неутешительному итогу. Хотелось снова все бросить и умереть, но Сережа удерживал ее от этого одним своим существованием. Нужно довести до конца дело своей дочери и воспитать ее сына. Происходящее на кухне лежал и слушал Серега в своей темной и теплой комнате. Он хотел настучать брату по ебальнику, но тело его боялось само по нему получить, поэтому он ограничился представлением сего действа в голове. Тяжкий груз вины мешал ему встать наутро из постели, вины за то, что не избавил бабушку от страданий, поверх груза вины лежала плита презрения себя за то, что позволяет извергу с собой по-скотски обращаться. Единственное, что мог себе пообещать Сережа в это мгновение, пообещать безопасно для себя, так это то, что никогда не станет таким как Петр… - Че ты вылеживаешься, мудак? – поднял его Петр. Парень проглотил оскорбление, но не мог побороть нежелание вставать, в голове еще варилась мысль о произошедшем. - Встал, я сказал! – крикнул Петр. Он встал и с еле скрываемой ненавистью пошел смывать ее формальные признаки в ванную. Годы тянулись как бесконечная зимняя дорога к замку, которой одинокий землемер шел-шел, но все никак не мог дойти! Подобно загнанной собаке Павлова Сережа стал ожидать от каждого посещения Петра каких-нибудь фокусов, поэтому заранее враждебно настраивался против него, но никогда не знал пределов своего терпения, не знал он и как именно будет противостоять неприятелю в случае выхода за эти пределы. Но странное обстоятельство: давление заботливой руки большого брата постепенно слабело, принуждение сначала ограничивалось лишь словесными угрозами, затем и вовсе прекратилось, осталось лишь повисшее в воздухе ворчание. Он полагал, что так проявляется взросление, но прямо никто ничего не говорил, поэтому приходилось ограничиваться собственными догадками: сам ли он приложил какие-то усилия для этого или же это само происходит? Также он заметил, как Петр стал внезапно спрашивать его мнение по разным вопросам ( как правило пьяный), более активно интересовался он сережиными увлечениями, что удивило парня. Но отвращение Сереги засело столь глубоко, что и клещами не вытащить, выражалось оно в отстраненности ко всем семейным делам. Сережа готов был помочь, если его об этом просили, но собственной инициативы не проявлял, при каждом удобном случае уходя в свой панцырь, как черепашка. -Почему тебя должны просить, я не понимаю? – Наезжал на него Петр. - А как я пойму, что нужна помощь? Мысли прочитаю что-ли? – давал отпор парень. Такой ответ накалял Петра до +250 градусов по Цельсию, но до драк не доходило. Однако это еще больше отстраняло Серегу от Петра, в этих упреках, он ощущал попытку осуществить власть над собой не насильственным способом. Тем более ему не хотелось помогать, человеку, который еще совсем недавно срывал на него свою злость и избивал по любому поводу. Все это еще не остыло в парне, как память о войне в русском народе. Попытка подружиться со стороны дяди выглядела в глазах Сереги смехотворной и непонятной. «Неужели он не понимает, почему я не хочу с ним общаться?» - недоумевал подросток. Особенно остро этот вопрос стоял после попыток дяди установить контакт на поприще общих интересов: - Че у тебя друзья слушают? – поинтересовался Петр. - Ну, у них нет конкретных жанров как у тебя, разные мелодии - Дерьмо, короче, всякое – твердо заключил Петр. Серега сконфузился, но не стал говорить, понимая, как на это может отреагировать царь Ирод. Приходилось, молча претерпевать его грубые расспросы в области музыки. Все же со временем Сергей привык к Петру и даже начал выдавать свои шутки в разговорах с ним, от чего на его пьянках из вольного скомороха превращался в придворного шута. Петру импонировало, когда его развлекают, однако если шутки были слишком сложными, а это происходило неизбежно с развитием Сережи, Петр пускал шута по кругу… *** Обеспечив сына квартирой, Таисия задумывалась о будущем внука: кем он будет работать, как должен выполнить божественный план? В целом ее устраивал образ отличника, который рисовал ей Серега, но чего-то в нем не хватало. Чего? Она сама себе не могла сказать… Серега же к окончанию осознал, что весь этот путь к хорошим оценкам он проделал единственно ради того, чтобы была возможность определиться со следующей школой, а затем со школой для взрослых, то есть с работой. Никаким уважением тут и не пахло, как ему рассказывала раньше бабушка: брат до сих пор чего-то требует, да и бабушка постоянно тыкает тебя все тем же карандашом в темя, только теперь она делает это словами при каждой попытке поступить по-своему: Выбрал понравившиеся себе туфли? ( Старье какое-то!! Щас в таких не ходят!!), хочешь одеть на улицу эту куртку? ( Ты че дурак? Не по погоде оделся!). Зато, теперь, когда большой брат стал реже посещать квартиру, Сереж мог полностью отдаться своим делам, не оглядываясь в невротическом ожидании, того, что его осудят за собственные интересы. Все это вызывало в нем чувство, именованное им как чувство внутренней свободы, мгновения которой он так ценил с самого детства. В какой-то момент он понял, что хороших оценок уже мало, чтобы тебя признали взрослым. «Если я слуга господа, где же указания, что делать?» – спрашивал он себя. Таисия же давно себе ответила на этот вопрос: Если Я опекун слуги господа, значит, он должен выполнять все мои указания. В библии же написано «Чтить мать и отца», а его мать это, по сути, я… Так она ему и ответила, когда он озвучил свой вопрос. - А еще в библии было написано «Возлюби ближнего своего». Почему Петр меня ненавидит, я же его родственник. Разве родственник не ближний? – дознавался Сережа. - Петр – дурак, просто, видишь, его бог как наказывает. Ни друзей, ни врагов… – парировала бабушка. На 18-тилетие внука Таисия подарила ему серебряный крест с цепочкой для ношения на шее. - Будь счастлив, мой мальчик. И будь хорошим мальчиком, не кури, не пей, да благословит тебя господь! – сказала она ему и поцеловала в лоб. Она надеялась, что этот подарок всегда будет напоминать ему о ней, также как она хранит память о своей дочери. Ни на журналистский, ни на актерский рейтинговая система поступить не позволила, поэтому Сережа в последний момент ткнулся в педагогический. После поступления Сергея в университет, Таисия расслабилась, пьянки сына постепенно начали подтачивать ей нервы и она, находила спасение и разрядку в Беленькой. Искупавшись в пяти озерах, она сидела и донимала внука расспросами. - Сереж, ты маму то хоть свою помнишь, а? – лилось из ее уст. - Не особо – с чувством стыда, отвечал он. Никогда ему еще не приходилось в сознательном возрасте видеть в таком состоянии бабушку. - Как можно не помнить мать?! – изнывала она, завидев робкое молчание внука. Сережа стал все глубже и глубже уходить в учебу, а Таисия все меньше и меньше понимала в его интересах в университете. Честно говоря, она перестала что-либо понимать, еще когда он перешел в 10 класс, но важно было сохранять видимость контроля, чтобы парень не расслаблялся. Теперь же она просто спрашивала его «Как дела на учебе?», получала ответ «Двоек нет» и удовлетворялась им. Ей было нелегко оставить внука на самоконтроле даже в области обучения. «Сыну уже 30, он в двух березах заблудится, а про этого и говорить нечего…» – твердила она себе, оспаривая свою гиперопеку. В различных учреждениях она все чаще наталкивалась на упреки людей: «Парень уже взрослый, он должен сам решать свои дела» - говорил паспортный стол. «Вы за ним до его старости бегать собрались?» - возмущались учителя на родительском собрании. «Никто с ним здесь сюсюкаться не будет, поэтому отучайте его от этого» - наконец сказали ей в приемной комиссии университета. Она пропускала мимо ушей все эти наставления, думая: «То-то дети щас распустились, такие вот умники их воспитывают, все им позволяют, потакают им во всем…». Но мир филологии был для нее сложным и запутанным сотрясанием воздуха, поэтому скрепя сердце она приняла решение удлинить поводок Сережи. В домашних же делах она по-прежнему пыталась сохранять контроль над всем настолько, что когда внук спрашивал, что приготовить или когда мыть пол, она говорила ему: «Не лезь уже, сама помою/ приготовлю, а то ты щас наделаешь дел тут». Утверждение это было небезосновательно, ведь Сережа, пытаясь делать что-то первый раз, был склонен косячить. В некоторых же моментах Таисия просто возводила собственную привычку в абсолютный закон, который нельзя нарушать. По инерции она до сих пор говорила внуку, что он будет делать каждые несколько часов: скушать ему яблоко или нет, отрезать хлеба к еде, сделать себе чаю или нет. В ее глазах он еще не был готов к тому, чтобы самостоятельно достигать нужных ему бытовых целей. По-прежнему она с дотошностью следователя расспрашивала с кем и куда он уходит гулять. Сережа же с наступлением совершеннолетия стал считать себя взрослым, особенно понимая это при виде своих сверстников и их отношений с родителями, у некоторых из них уже были девушки и даже работа, поэтому его коробило, когда бабушка бесцеремонно вмешивалась в то, что он называл своим личным пространством. - Прекрати уже ко мне лезть! – орал он в ответ на ее упреки – я учусь хорошо? Хорошо. Деньги за меня опека платит? Платит. Так чего ты еще от меня хочешь? - Во-первых, я несу за тебя ответственность, и пока я жива, ты будешь делать так, как я говорю! – Таисия пыталась ставить сосунка на место – во-вторых, ты целыми днями лежкой лежишь и ни черта не делаешь! Я тут пластаюсь одна по дому, а ты, бесстыдник, отдыхаешь неизвестно от чего! Помог бы хоть! - Но у меня дела… – отмазался он. - Какие у тебя дела-то?! - Учеба… и… нужно же еще отдыхать… Я и так делаю все, что ты просишь! - Да я в твои годы огого какая была, столько дел могла переделать! – не унималась Таисия. Ее возмущала безапелляционная наглость и беспробудная лень Сережи, но сил ее уже не хватало на то, чтобы как следует взяться за искоренение этой ереси. Время от времени она наседала на него с новой силой, но он снова бил ее своим «ad studiis». Гражданская война эта, продолжаясь какое-то время, завершилась добровольным поражением Сережи. Занятая делами Таисия попадалась ему на глаза ежечасно, от чего он не мог не задуматься над своим отношением к домашним делам, к тому же во время каникул он быстро понял, что часто попадает в положение поглощающего и бессмысленного безделия, которое ни к чему не приводит, а хотелось, чтобы оно к чему-то приводило. Хотелось бы уже на что-нибудь повлиять, поэтому зоной некоторого неудовольствия стало именно безделье, порождающее при длительном действии в его душе сферический вакуум, пугающий своей пустотой. Вакуум этот походил на темноту, с которой начинает библия, которую он от корки до корки читал в детстве. К тому же в это время Антон своим равнодушием и занятостью вынудил его переключить внимание на что-то помимо дружбы. Этим чем-то оказалась немытая посуда, уборка, готовка, походы в магазин. Каждый помытый пол Сергей преисполнялся в своем чувстве полезности: было приятно видеть и осознавать, что чистота и порядок в квартире благодаря ему. Каждый раз, когда он думал, что наконец-то вырос, он натыкался на волюнтаризм бабушки, которая в свою очередь расценивала его выходки также как волюнтаризм. - Да какая разница вообще как резать эту картошку? – не понимал Серега –Вкус же от этого не поменяется… - Ты опять за свое? Говорят тебе – делай, а не философствуй! – утверждала Таисия – надо делать так, как надо! На фоне этого преподаватели из вуза казались просто носителями великой мудрости. Сергей стал видеть, все чаще ошибки взрослых в поведении бабушки. - Что-то я не вижу, чтобы бог мне помогал, когда я сдавал экзамены или выполнял дела по дому – возразил он как-то в диалоге с Таисией. - Да ты что! Я за тебя молилась в церкви свечку ставила, а ты такие гадости говоришь! Бога побойся! - Петя твой че-то не боится. Творит че хочет. И никто его не наказал, почему? – видя колебания Таисии он продолжал – да и вообще: зачем нам помощь бога если мы сами справляемся? Вопросы без ответа все копились и копились, Таисия была в замешательстве. - Много ты пиздишь – ответила она, наконец. - Ах пизжу я много? - Я тебе, блять, поматерюсь! - Ты лучше за своим языком следи! - А ты не сравнивай себя со мной. Мне по возрасту положено! Бессмысленность этих споров возмущала Сергея, чем старше он становился, тем меньше понимал, кто такой взрослый человек. Одно было ему ясно: бабушка явно не вполне взросла. Может другие взрослые объяснят? Петр реже, но все-таки устраивал пьянки, что только мешало Сергею учиться и отдыхать. Домашку задавали такую, которая требовала усидчивости перед монитором. Петр нередко посылал его за бухлом в самый неподходящий момент. Или же он просто сидел рядом и мучительно выжидал, когда же Сергей закончит домашку. - Слушай, я занят, ты это понимаешь? Хватит мне мешать! – пытался унять его Сергей, но в глазах видел либо презрение, либо непонимание через которое было не пробиться. Разве не он же меня в детстве бил, сетовал Сергей, за то, что я получал двойки? А теперь… а теперь я виноват в том,что стараюсь учиться? А мне еще бы отдохнуть, долбанная учеба выматывает… почему меня нельзя хоть на минуту оставить в покое?! На это он получал такой ответ: «Ой, ученик хуев. Я в твое время спал на парах сидел и на улице с пацанами тусил, а ты… лох какой-то. Пошли, будем из тебя мужика делать». После чего покорно шел на кухню, находя новые силы. Как-то раз Сергей стал свидетелем странного обстоятельства: Петр сел напротив него и через некоторое время выпалил: «Не думай!» - Чего? Почему? – Сергей оторопел прямо на стуле. - Это еще никогда до добра не доводило, так что не думай, слышишь!? – напряженно произнес Петр, выпучив свои глаза. Сергей внимательно посмотрел на него и махнул рукой. Про себя же он подумал: «видимо все – уже допился… интересно, что будет дальше?» С одной стороны ему правда было интересно, с другой же он боялся, что скоро окончательно перестанет находить общий язык с поехавшим тираном, который подавал прекрасный пример того, к чему стремиться не надо. И Сергею напротив – захотел думать еще больше, пытливость ума его обострилась назло всем запретам и в то же время почву для этого уже подготовила бабушка своими кривотолками и нравоучениями. Петр довлел все сильнее: Да ладно, еще вся ночь впереди, говорил он, Пойдем лучше повеселимся на кухню, затем он протянул Сергею раскрытую ладонь и вымолвил: «Идем со мной, если хочешь жить». Он считал дешевую отсылку к «Терминатору», покорно направляясь на кухню и в этот раз. На улице было еще светло и тепло, признаков надвигающегося дождя не наблюдалось – вся эта обстановка навела его на мысль: «Может сходить в парк и переждать там эту духоту? Заодно почитаю что-нибудь к семинару…» Но уйти нужно было не внезапно, а сделать вид, что придуманная только что встреча планировалась с начала дня. Сергей пошел в комнату, сказав, что ждет сообщения от Глеба. Однако Петр не унимался и тащил его обратно на кухню. Но вот удачный момент! Он отвлекся на мать. Сергей быстро оделся и вышел в дверь. Свежий ветер обдувал его раскаленный лоб, нагретый в душной коробке, где последние несколько часов приходилось продираться сквозь сигаретный дым и переносить душераздирающий крик музыкальной колонки. В мыслях заблудились остатки прежних размышлений: Может уже настучать ему по еблищу его жирному? Я же могу это легко! Главное начать и не прекращать до победного конца… а что потом? А потом он вообще жизни не даст, и выселить его нельзя, скорее он меня выселит… так что нет, нужно держать себя в руках герой хренов! Хуже только будет… Но не могу же я бегать вечно? Рано или поздно придется что-нибудь сделать… Сережину душу сковывала безысходность положения, не быть таким как Петр давалось адски сложно, не вызывая к себе презрения со стороны последнего… Однако парк умиротворял своей природной тишиной, лишь щебетания птиц где-то вдалеке иногда прерывали спокойствие. Толпы берез приветливо махали ему колыхаемыми на ветру остатками желтых листьев. Сергей сел на одинокую деревянную лавку и попытался погрузиться в книгу. Так уж получилось, что «Или-или» Кьеркегора – первая книга, которую он пытается прочитать полностью и вдумчиво, до этого он ограничивался лишь кратким содержанием ( И это прокатывало). Столкнувшись с несколькими страницами раздробленного децентрализованного текста, глаза его начали разбегаться кто куда, однако не возвращаться же ему домой, в этот душный ад? Пришлось миновать острова эстетических рассуждения из крайности в крайность и направиться покорять стабильную последовательную стену текста под длинным названием «Гармоническое развитие в человеческой личности эстетических и этических начал». Взор его привлек первый же призыв сделать выбор. Плавая в течении авторской мысли, Сережа постепенно осваивался с ориентирами – ключевыми понятиями этой философской системы. Познакомился не оформившийся филолог в процессе следования за Кьеркегором и с эстетическим человеком, скользящим по жизни на коньках иронии. Что-то знакомое ему угадывалось в этом образе, он так и не вспомнил что. Автор обращался прямо к нему через материю текста, через километры и через столетия. «Сам по себе ты – ничто – говорит он – ты существуешь лишь по отношению к другим, являешься тем, чем тебе нужно быть в этих отношениях… Сам по себе ты – ничто, загадочная величина, на челе твоем стоит: или-или». Слова эти въелись ему в мозг, болезненно выжигая в нем клеймо познания, удерживая при этом в стойле философской концепции. Слово за словом, предложением за предложением, абзац за абзацем он приближался к идейному ядру трактата. Однако на пути своем он с авторской мыслью слился в собственной. Или-или: Продолжить «дружбу» с Петром ( но он не остановится на кухонных разговорах и будет пытаться втянуть меня в какую-нибудь бойню) ИЛИ наконец послать его, приняв последствия? Пропустить завтрашний семинар в надежде на зачет ИЛИ просидеть всю ночь, подготовившись к нему? Было действительно тяжело выбрать, так как по-настоящему он не выбирал никогда. Может, плевать на выбор, пребывал Сергей во власти собственных дум, но тут написано, что это удел несчастных безвольных трусов, что в общем-то похоже на правду… Ладно, возможно, дальше будет подсказка? Он просидел так три часа чистого времени и, заметив наступающую темноту, начал приводить атрофировавшееся за время чтения тело в рабочее состояние. Стоя возле двери, он выслушивал, не уснул ли Петр: Музыка продолжала душить Сергея и за дверью. Выйдя к подъезду, он сел на лавочку и расслабился. Вдруг из подъезда с сигаретой в зубах показался Петр, уверенной и шатающейся походной приближающийся прямо к нему, однако сзади его окликнул какой-то мужчина (видимо сосед) и вежливо попросил не курить в подъезде. Началась небольшая потасовка, Сергей слегка напрягся. Еще придется щас ручаться за этого дебила, подумал он, а нет… кажется, успокоились… Петр сел прямо к Сергею. «Блин, заметил все-таки…» – взволнованно сказал себе он. - Слышь, это не такое уж и нарушение, чтобы мне тут предъявлять – откликнулся Петр. Кажется, сосед сказал что-то еще… - У меня тут дети, между прочим, живут, они этим всем дышать должны? – мужчина попытался сказать это как можно вежливее. Было заметно, как Петр сжал кулаки, затем он повернулся и сказал: - Ну че, мочим? – Петр задал этот вопрос так, будто речь идет о казни человека. Что же ему ответить, гадал Сергей, еще до меня докопается чуть что не понравится… опасное дело, нужно поаккуратнее с ним… - Серег, ты че молчишь-то? – проклятый алкаш не унимался. Это не может длиться вечно… - Ты че дурак? – Сергей решил рискнуть, не желая трепать себе нервы в поисках осторожного ответа. Страх перед большим братом отнимает больше сил, чем прямая конфронтация с ним – ты че кому хочешь доказать? Он щас ментов вызовет и все… - Пускай вызывает, ты че лох что-ли? – не понимал Петр. В его лице прочитывалась решимость, которую Сергей не разделял, однако и ему придется вырабатывать решимость, чтобы совладать с этим демоном дебилизма. Петр уже вставал, нужно было остановить его, пока не началась драка! - Ты че дурак? – Сергей одернул его за рукав – куда ты лезешь, блин! Сосед ушел, и теперь можно было ослабить хватку. Они просидели в молчании еще с минуту. - А ты че здесь сидишь вообще? – внезапно заинтересовался Петр. Будучи в замешательстве Сергей не нашел ничего лучше как ответить: - Просто сижу. - Ладно, сиди, лошок… – Сергей ощутил на своем плече презрительное касание, выражающее особую форму обращения, к которой он привык за годы жизни с Петром: «Педик!». Дома он рассказал Таисие о произошедшем, вследствие чего она лишний раз прокляла себя. Однако сам виновник никак не хотел оставлять себя лично без внимания и поэтому еще через два дня, напомнил о себе в процессе очередной пьянки на кухне. - Ну и почему ты за меня не впрягся? – Вопрос этот обрушился на Сергея так внезапно, что пока он висел в воздухе, было не ясно игра это воображения или Петр и правда задал его. - Ты о чем? – парень решил проверить. Петр переменился в лице: глаза его ожидали совсем иного ответа. - Когда этот козел вышел возле падика и наехал на меня, ты должен был влететь первее всех и разрулить все… – вдруг он начал кричать. - Да он ничего и не сделал тебе такого, всего лишь вежливо сделал замечание… – Сергей не верил своим ушам: это реально нужно объяснять? - Как не сделал?! – Петр продолжал орать. - Да там ничего не было, и вообще неизвестно еще что ты в подъезде там понаделал, раз он уже вышел и сразу на тебя наехал… – Серега лишний раз прокрутил ту ситуация в голове, вдруг забыл чего, но ничего не вспомнил. Орущий в окружении семьи Петр был подобен загнанному зверю. Наблюдая за ним, Сергей видел всю беспомощность его попыток доказать свою правоту? - Послушай, зачем тебе вообще это все? – решил успокоить его Сергей – я бы тебя поддержал, если бы реальная опасность была, но ее не было, понимаешь? Я помогу, если это реально будет нужно. Но все было без толку: Петр воспринимал все в штыки. Поэтому пришлось сидеть и выслушивать обвинения себя в том, что ты ненастоящий мужик и предатель – и все это от человека, оставляющего после каждой своей пьянки кучу мусора и бутылок, которую именно Сергей вынужден выбрасывать, позорясь на весь подъезда, когда те гремят; от человека, который абсолютно не уважает чужой труд, оставляя пепел прямо на полу, который он, Сергей, тщательно драил все выходные. Все это было непонятно парню, который пытался понять, что же такое взрослый человек: Петр – взрослый человек? Таисия видела, как все чаще внук стал приносить в дом какие-то завиральные идейки: Это, видите ли, бабушка виновата в том, что он не умеет готовить, стирать, гладить и шить, видите ли, она не воспитала его как следует, а на родителях всегда лежит ответственность за то каким ребенок сформируется в дальнейшем… Ишь, чего выдумал! Начал какие-то упреки высказывать, больно умный стал в своем этом университете, жизни учить он меня еще будет сосунок! Теперь еще стал запираться в комнате как придурошный, прости господи… В такие моменты, она понимала, что и внук ее не далеко ушел от сына, и что оба они идиоты, не знающие как жить. Легкий осадок разочарования на глубине души увеличивался как кучка пепла в пепельнице в стрессовых ситуациях в этом доме. На смену разочарованию приходила пустота, знакомая ей еще с девяностых. Пьянки сына продолжали подливать масла в огонь, который еще сильнее выхолащивал душу Таисии, не такие плоды она хотела пожинать… Внутренняя пустота не давала ей покоя, и она пыталась заполнить ее домашними заботами. В какой-то момент она начала делать все подряд подобно роботу. Когда же внук пытался помочь, она понимала, что без работы она сойдет с ума, и не давала ему это сделать, оправдываясь его косяками. С другой стороны она корила его за отсутствие поддержки по дому, так как это демонстрировало его равнодушие. Потребность в заполнении дыры повседневной рутиной и помощи внука терзали ее одновременно. Сын названивал ей с работы чуть ли не каждые десять минут. - Да что ты будешь делать! – досадовала она, услышав звонок и пытаясь расслабиться перед телевизором – Хватит мне звонить, скотина поганая!... Ало. Привет… От каждой выпитой рюмки она снова стала ожидать смертельного эффекта, но он не наступал, и наутро снова приходилось после отходняков терзаться этими противоречиями. Этот мучительный круговорот медленно приближал ее к Богу…