Часть 8

«И вот он одичал. Хоть в это время наступила уже осень, и морозцы стояли порядочные, но он не чувствовал даже холода. Весь он, с головы до ног, оброс волосами, словно древний Исав, а ногти у него сделались как железные. Сморкаться уж он давно перестал, ходил же все больше на четвереньках и даже удивлялся, как он прежде не замечал, что такой способ прогулки есть самый приличный и самый удобный. Утратил даже способность произносить членораздельные звуки и усвоил себе какой-то особенный победный клик, среднее между свистом, шипеньем и рявканьем. Но хвоста еще не приобрел» М.Е.Салтыков-Щедрин «Дикий помещик» «Теперь для нас одно лишь несомненно: Добра творить не будем мы вовек Творить лишь Зло – все наше утешенье Затем что этим мы противостанем Высокой воле нашего врага. Как только пожелает Провиденье Из зла от нас идущего создать Добро мы силы все свои приложим Чтоб эту цель благую извратить И в самом благе отыскать возможность Дурного…» Д.Мильтон «Потерянный рай» Тьма медленно переливалась в багровую мглу. Избитое сознание похоронило скорбно забытый разум и принялось за еще не убитую душу… - Здесь ничего нет… - Совсем-совсем? - Совсем-совсем… абсолютная тьма! - Я люблю абсолютное ничего… - Не хочешь вернуться туда? - Я бы лучше предпочел бутылочку крепкого… приятного… и… сладкого забытья… - Кажется, ты начинаешь что-то чувствовать: кап-кап, кап-кап… -Твою мать! Теперь этот ритм не отвяжется от меня! Я хочу уйти! -Неееет! Не получится! ХАХАХАХАХ -В прошлом примерный сынок – в будущем собултыга! Жизнь – колобок-болобок. Да! Я – мегаханыга… Петр почуял запах сырой земли, затем спиной ощутил холодную сталь. Открыв глаза, он обнаружил себя на остановке, вокруг лил мелкий дождь, промозглый ветер потихоньку обжигал его щеки и нос. Уютная остановка укрывала его от дождя своим козырьком. Люди толпами залезали в маршрутки и автобусы, затем куда-то уезжали. Красные фары заднего вида нежно резали глаз. -Куда они все бегут? Вечер же – подумал Петр – И как я вообще здесь оказался? Ниче не помню… Он начал блуждать по Восточке, этому Лимбу, куда стекаются тоскующие по светлым вратам уже почивших вытрезвителей, меланхоличные пьяницы, которые ходят теперь нечистыми душевно, немытыми телесно и частью которых мыслил себя Петр. По омываемой небесными слезами дороге домой его смутное воображение не покидали картины хаоса, с которых он начал свое нежелательное пробуждение. Знакомый еще с детства двор был так пуст и сер, последние листья весело гибли, устилая своей братской могилой глинистую от влаги землю. Неведомо от чего его стяжала печаль. Оголенные березы будто склонились, провожая его домой. Теперь родной подъезд, не смыкая рта проглатывающий его, словно неопытный молодой организм, заносящий в себя микроба. Убийственно медленный лифт, поскрипывая, раскрыл свои объятия, перенес постоянного клиента на третий этаж и услужливо понесся дальше вверх. В квартире стояла мертвая тишина. «Да че все вечером спят-то?» – мимолетно пролетела мысль, но Петра тянуло к земле, он хлопнул дверью на ходу, не боясь никого разбудить, и его понесло к кровати, полностью поглотившей его своей мягкой периной. Мир за пределами тела угас. Чаще всего люди созерцают во время сна у себя в голове разнообразные картины, а бывает – ничего не видят. Вот и Петр, вернувшись из царства невнятной и утомительной тьмы, первым делом услышал потрескивание чего-то на кухонной сковороде через стену от себя. Его обоняние уловило манящий запах жаренной картошки и он понял, как безумно хочет есть. - Че тут у нас по еде? – спросил он, выбравшись на кухню стоящую с самого утра у плиты мать. - Будешь картошку? - Накладывай – радостно ответил он. - Слушай, прекращай пить уже, мне эти твои попойки через каждый два дня уже опостылели. Я стою тут готовлю с утра с самого, убираюсь, стираю, мою, а ты только пьешь! Никакой помощи от тебя, алкаш проклятый! – возмущалась Таисия. Петр хотел приступить к еде, но непрекращающаяся с момента пробуждения дрожь в руках и ломка по всему телу не давали ему насладиться едой, он не мог даже думать о ней. Чувство обиды, перетекающее в тупую злобу, лишь усиливало озноб, сковавший все тело. Он еле сдерживал себя, чтобы не наорать на мать в ответ. - Слушай… я уже старый стал… поздно мне меняться, поняла? – наконец выдавил он из себя. - Старый? Тебе 33 года, какой старый? Лишь бы не делать ничего! – повысила она голос – Все прибедняешься. Петр, попробовав блюдо, оттолкнул от себя тарелку и сказал: «Я не буду есть» - Почему это? – удивлению Таисии не было предела. - Картошка – дерьмо! Она у тебя опять тушенная получилась, а я хочу жаренную! Жа-ре-нную! – абстиненция делала Петра возбудимым, каждая мелочь досаждала ему будто иголка в особо чувствительное место. - Да сам ты дерьмо! Я все утро ее жарила, свинья ты неблагодарная! Игнорируя ее выпады, Петр заглянул в холодильник и, не обнаружив там ни колбасы, ни сыра, ни чего-либо вкусного, захлопнул его со всей силы. - Вечно у тебя нихуя жрать нету! - Одно на уме! – закатила глаза Таисия. - Если я есть хочу! – Рычал он по-церберски – колбасу опять этот козел съел всю? - Там было-то, жопка одна. - Нет! Там было еще четверть палки! Как можно в одного сожрать четверть палки?! – он еле выговаривал слова. Со стороны казалось, что он говорит, пока не кончится воздух, затем пытается говорить, задыхаясь – Сережа твой совсем ни о ком не думает! - Ты дурак ебанутый, я тебе сказала, там почти не было ничего. И к тому же ее я доела! - Не ври! Ты всегда его защищаешь! - Опять абстиненция? Уже ничерта не помнишь после пьянок своих? Он перестал внимать упрекам матери и погрузился в собственную злобу, раскручивая маховик ненависти, словно ребенок шатает приятно зудящий гнилой зуб. Голову начали посещать параноидальные мысли, Петр искал виновного в его положении, как Цербер ищет беглеца из Аида. - Пойду чекушку возьму, все заебало – решил Петр. - Да ты что?! Ты же вчера весь день пил! Отдых мне дай, паскуда! – завопила мать, заплакав затем. Мелкие паскудные глаза его искали карточку по всему дому. Обшарив свои вещи, он стал судорожно расспрашивать мать, где его кредитная карта. - Мне почем знать, где карта твоя. Сам со своими вещами разбирайся – утирая слезы, махнула она рукой – опять все просрал, алкаш… - Заткнись, ты! – рявкнул он. На секунду в его хмельную голову закралась мысль: «Сами, суки, спрятали от меня, а мне врут вовсю…». Через приложение он обнаружил, кто-то снял с его карты триста рублей. Худеющий Плутос душил Петра, когда он представлял, как все денежки ежесекундно утекают с его карты. - Да вы сами карты украли у меня и прячете, ублюдки! – накинулся он на мать – А теперь еще и деньги с нее тратите!? - Да ты совсем больной что-ли? Нужна нам твоя карта. - Где этот козел? – спросил Петр, никого не обнаружив в комнате Сереги. - На учебе. Где еще? Идиот безмозглый, карту потерял, ты все пропиваешь! - Прячется от меня на своей учебе, педик, сука! – исходил он слюной – Где мои деньги, я спрашиваю! - Ты карту потерял, я еще раз говорю. Никто ее не брал, на кой она нам, дурак? – изнемогая от выходок сына, говорила Таисия. - Бля, че делать? – дошло до него, наконец. Че делать, думал он, щас все деньги снимут и пиздец, и никто не поможет… Бляяяяяяя…. ТОЧНО! Заблокировать надо! Его трясущиеся руки взяли телефон и, приложив усилия, помогли ему заблокировать карту. Сделав это, он успокоился, через час абстинентный синдром покинул его тело, а ему на смену пришли стыд, сожаление и печаль: Наговорил мамане всякой хуеты… Ладно, поздняк метаться, больше такого не повторится… надо, чтобы не повторилось! Отходить нужно побыстрее да валить отсюда, матери хоть не мешать… Сидя у себя в комнате он уставился на картину с чертом и проституткой: Выбрасывая мусор, он наткнулся на нее возле мусорки, изображение зацепило его эстетическое чувство, которое он, как и многое другое характеризовал словом «Крутяк». Крутость вообще привлекала его не только в парнях, которые не смотрят на взрыв, но и в любой силе, заявлявшей право на все в этом мире. Понятие силы и крутости были неразделимы в его картине мира. Также к крутости он присовокуплял и независимость, которую, вероятно, и углядел в этой картине. Показав ее матери, он сильнее убедился в крутости сего полотна. Крутость на миг возвращала его в детство, когда быть крутым было не стыдно, а почетно, когда ты либо крутой, либо лох… tertium non datum! - Убери эту нехристь отсюда! – заявила мать. Она начала жалеть о том, что не крестила сына в младенчестве, теперь этот еретик будет позорить весь ее род. Сладострастие изображенное на картине вызывало в ней стыд. Еще живой отец же одобрил находку сына и поддержал его. - Крутяяяк – довольно протянул сын – повешу ее над столом у себя. *** Квартира Петра находилась в новом районе, состоящем из нескольких трехэтажных домов с чистенькими подъездами. Фактически дома находились почти в поле. Здесь было настолько тихо, лишь пробегающие иногда дети напоминали о течении времени. Дружелюбные соседи вызывали в Петре тоску по дракам, так и хотелось иногда придумать повод для разборок, которые развеют это душное дружелюбие! Приехав в свою квартиру, он стал метаться в ней, как птица в клетке. Иногда он заглядывал себе в душу и не обнаруживал там ничего, точнее он там ничего не видел, там была кромешная темень, из чего он постоянно делал вывод: там пусто. К тому же потемки души вызывали в нем тревогу, и он старался не думать. Мысль эта посетила его, когда он стал наблюдать за машинальным поведением матери. Он сознавал, что скоро ее не станет, определяя это по ее же душевной пустоте, проявлявшейся в этом самом поведении. Она же все меньше хотела с ним говорить, что не могло не удручать его. Домашней работой в отличие от матери у Петра не было возможности заполнить свою пустоту. Поэтому в ход шли все излишества массовой культуры: игры, фильмы, музыка. - Кинцо бы какой-нибудь посмотреть – думал он, наворачивая круги по комнате. Пересматривая старые фильмы вроде «Рэмбо» или «Терминатора», он также возвращался в свой золотой век – девяностые. Но в этот раз ему хотелось посмотреть чего-нибудь нового, какие бы душевные спазмы не вызывало у него это слово. - О, «Страна чудес Вилли», че-то интересненькое – сказал он себе, найдя на торрентах новинку. Увидев старого знакомого Николаса Кейджа в актерах, он, не задумываясь, скачал фильм. Спустя 10 минут экранного времени появляется Николас Кейдж с черными очками на лице (Петр легко угадывал в этом отсылку на его любимого «Терминатора»): его невозмутимая гримаса вызвала бы в любом зумере легкую ухмылку, приправленную кринжеватым соусом и даже режиссер фильма, скорее всего, подразумевал под данным образом нечто самоироничное, однако Петр был поглощен чувством гордости, будто это он на экране. Черные очки как атрибут классического мускулинного героя роднили его с Петром, ищущим, где бы применить силушку богатырскую. В свои 30 он был довольно свободен, чтобы отправиться на поиски поля брани, которое бы вновь сделало его нужным кому-то как в старые добрые времена. И вот безымянный герой ломает о колено палку от швабры, разносит ею голову сначала одному плюшевому чудищу, затем через пять минут вдалбливает череп другого в сортире – и все это не произнеся не единого слова. После убиения отмывает свою испачканную в крови рожу ( что напоминает Петру героя другого его любимого фильма – «Зловещих мертвецов») и невозмутимо продолжает убирать помещение от мусора. Процесс замеса и брутально-красочной казни вызывает в зрителе легкую адреналиновую эйфорию. В качестве вишенки на торте в конце фильма герой в замедленном темпе надевает кожаную куртку и молчаливо выбрасывает в мусорный бак мешки с трупами, затем уезжая в закат. - Дааа… День прошел не зря – мысленно радовался Петр. Он хотел произнести свои восторги вслух, но, оглянувшись, вспомнил, что находится в квартире один. Сиё обстоятельство смазало удовольствие от фильма ложкой грусти. В детстве, когда он смотрел сериал про подвиги Геракла, можно было разделить восторг с отцом, который также был не прочь пропустить по баночке пивка и добавить смачный комментарий к игре мускулов. Нынешняя же пустота угнетала и выгоняла Петра из собственной квартиры. Он нуждался в семье, но не хотел строить свою, он вообще ничего не хотел строить… Единственным доступным вариантом, где еще можно было напомнить о существовании себя прежнего, того, кто еще может задать трепку всем этим слабакам и подать пример, был дом матери. Каждый раз, уходя домой от нее, Петр говорил: «Вот опять ухожу мучиться туда…» - Да не болтай ты чепухи! – отвечала мать – отдыхаешь там от нас, а мы – от тебя. Наблюдая за Петром со стороны, великие педагоги и философы прошлого, сделали бы вывод: Да его же непреодолимо тянет вниз! У него какая-то патологическая тяга к падению, какая была когда-то у Сатанаила, этого непримиримого бунтаря… Но Петр придерживается иной точки зрения на этот счет: Через то, что принято называть моральной деградацией, бескультурьем и невежеством, он утверждает собственное «Я» ( каким он хотел его видеть). Петр был подростком в душе, и, как любой подросток, стремился идентифицировать себя через отрицание, через отделение себя от мира. Поэтому когда он видел в автобусе какого-нибудь молодого парня с аккуратной тату на тыльной стороне ладони, ему так и хотелось содрать вместе с кожей эту пидорскую розочку. Ничего общего с, как он считал, женоподобными мужчинами он иметь не хотел: от них так и веяло слабостью, этой отвратительной презрительной слабостью, носитель которой не может звать себя мужиком! Тем самым мужиком, которого Петр видел в образах Железного Арни, Сталлоне, Ван Дамма и… своего отца. Если бы эпоха не давила своей мягкотелой инклюзией и любовью к слабости, он бы не знал что делать, хотя на данный момент считал, что занял бы почетное место среди районных войнов. Он не приемлет мужика, который уделяет внимание своему внешнему виду ( то что Ницше презрительно называл опрятным цивилизованным человеком), потому что и это не мужик. Признаки этой опрятности бунтующий Геракл современности заметил в своем племяннике, когда тот начал взрослеть и браться за ум. В уме-то Петр и видел корень всех проблем: это он знал еще со школы, все эти высокомерные мудаки думают, что они лучше просто потому что умнее… Еле сдерживал он себя, когда сопляк по три часа выбирал себе одежду и доказывал свое, не имеющее вес мнение. Пытаясь обозначить себя в противовес новомодности, он в то же время тяготел к некоей общности, которой лишился с потерей отца. Мать была слишком стара для этого дерьма, поэтому он пытался снискать поддержки у мужавшего племянника. В попытке повлиять на него, как когда-то влиял на самого Петра отец, он сталкивался с барьерами в виде интересов Сережи, нужно было их устранить, что было не так просто, ведь сорванец даже не всегда ими делился, постоянно избегал беседы или отвечал уклончиво. Вся эта возня разжигала в Петре тупую злобу, но стоило ему оказаться в своей квартире наедине с самим собой, и мотивация продолжить бой с молодым поколением вновь набирала силу. Когда вдруг разговор с Серегой удавался, Петр на миг ощущал себя способным чему-то научить парня. Это предавало ему уверенности в завтрашнем дне и собственной молодости. Особенно когда Сережа угадывал песню, игравшую из колонки. Казалось, пустота заполнена дружбой с каким-никаким родственником, но: - Прикинь, сегодня еду в маршрутке, а передо мной стоит пацан, ну как пацан – осекся Петр – может, лет на 5 младше меня, и у него на руке маленькая такая розочка наколота… Представляешь? Серега не понимал, чего от него ждут и нерешительно спросил: - Ну и… Чего дальше? - Ну тебе бы приятно было бы на это смотреть? - Ну а… что такого-то? Татуха как татуха… – удивленно произнес Серега. - Не знаю, я не понимаю, нахера он ее наколол. Ладно – еще как у сидевших портаки: они многое значат. Но мужик розочку… – он сделал акцент на этих двух словах – Ну че, пидор что-ли? Серега не поняв, к нему это он обращается или речь о парне с тату, сказал: - Ну я в этом ничего такого не вижу, хочет – пусть колет, не мешает же тебе… - Еще как мешает! – Петр напрягся – Мне мешает. Я бы запретил нахер это все! - Татуировки запретил бы? – усмехнулся Серега. - …Да! – немного неуверенно произнес Петр. - Опять начинается… Давай все запретим: татуировки, что еще? – посмеялся парень. - А еще въезд нигерам! – добавил к своим подвигам Геракл. - Ты где у нас черных-то видел? - Ну… чурок, я имел ввиду. - А они-то тебе что сделали? – снова удивился племянник. Он заметил, с какой ненавистью дядя выговаривал слово «Чурки». - Да ничего, просто на обезьян похожи эти твари. Хуле они у нас в стране забыли? Пускай едут к себе в аул! – чем больше Петр углублялся в проблематику национализма, тем сильнее овладевала ненависть, которую он хотел разделить со своим новым другом, однако заметив, как Серега притих, спросил: - А ты че, любитель нигеров?! - В смысле, любитель? – возмутился Серега – просто они мне ничего не сделали, поэтому мне не за что их ненавидеть. - А мне сделали! – рявкнул Петр, разогретый приливом патриотизма – я с ними бился всю жизнь! Весь каток в крови залили! - Да, ты рассказывал уже сто раз – Парень закатил глаза – но не все же такие. Всяко есть и хорошие люди среди них. - Да все они такие, суки! – Петр ворчал, чувствуя, как против него ополчился весь мир, единственный друг покидал его на идеологическом фронте, оставлял его одного с полчищами чурок и педиков. Он предпринял отчаянную попытку вернуть друга, смягчив голос, как мог – Ни одного нормального среди них не встречал. Может, казахи еще и нормальные, а эти… - Ты так думаешь, потому что они тебе насолили, да? – Серега пошел навстречу. - Да я и так их ненавижу – рассудил Петр – они же на людей не похожи даже. Серега окончательно затих, казалось, он чего-то ждет, постоянно посматривая на часы. Это начинало раздражать Петра, он понимал, что близится конец их времяпровождения, но было невдомек, почему его так рьяно хотят покинуть. Дабы себя поддержать, он включил музыку. Из колонки начал доносится рок-н-ролльный мотив, а за ним слова: «Эй ты зверю дай Водки чтоб взорвал он рай! RUSSIAN VODKA! ... RUSSIAN VODKA! … RUSSIAN VODKA!» Группа «Коррозия металла» всегда подогревала в Петре и без того томимую ненависть к смуглокожим гражданам, в коих он видел частицу той самой тьмы, пугающей с детства своей неизвестностью. Неизвестность разносили и представители иной национальности. С другой стороны этой неизвестностью теснило Петра молодое поколение с их модой, их поведение будто говорило о надругательстве над прежними традициями: все вдруг стали понимающими и добрыми. Это мешало жить. И это проступало в повадках Сереги. Нужно было остановить эту заразу, иначе она перенесется и на себя любимого! Иначе тьма навсегда поглотит все, что дорого и так привычно бойкому сердцу! - Куда собрался? – спросил Петр, увидев одетого Серегу. - На улицу с Антоном. Пока – сказал тот, быстро исчезнув за хлопнутой дверью. - Предатель – слово крутилось в петровой голове. Затем оно сменилось мыслью: «Может тоже свалить куда-нибудь? Подраться с кем-нибудь…». Прежде чем дать этим мыслям материальное воплощение, он решил с помощью пары рюмок довести себя до состояния, когда прошлое, настоящие и будущее сливаются в вечное настоящее, и славная пора самоутверждения в веселой пляске на костях собственных врагов пробуждает в человеке то, истинно человеческое, что давно просится наружу и в итоге должно оформиться в решительном действии! - Напился? Ложись спать – прервала его думу мать. Она видела помятую обложку сына, тупой взгляд неизвестно куда, бормотание себе под нос, из чего делала вывод, что он вот-вот рухнет на пол, но то, что у него внутри было ей недоступно. А внутри него жажда подвигов тянула за пределы квартиры. Он встал и пошел к себе в комнату. Хотел одеться, чтобы выйти, но вдруг ощутил на себе пристальный взгляд. Повернувшись к окну, он спросил: «Че ты пялишься?!» Ответа не было, но взгляд продолжал сверлить, и Геракл кинулся на Немейского льва, с которым сцепился в смертельной схватке. Весь в земле он задушил зверя мертвой хваткой. И зашедшая в комнату мать торжественно спросила: «Ты че делаешь, дурак еб твою мать?! Все горячка началась?» - Ты видела, как он на меня смотрел!? – орал Петр, держа в руке выкорчеванный из горшка большой цветок. На следующее утро он, трезвея, вновь ощутил пустоту, которую вчера пытался заполнить бухлом. Еще вчера перед самым началом пирушки было это сладостное предвкушение драйва и угара, из которого можно не выходить, и вот снова пусто: сколько не вливай. Может похмелиться? И опять будет тоже самое… Нет, нужно чем-нибудь занять себя. Стоя в магазине, Петр выбирал, чем бы порадовать семью: выбор пал на кофе, которое любит Серега, но постоянно забывает купить. Мать же любит конфеты. Когда он вернулся в квартиру с полными сумками продуктов, дверь не хотела открываться, вернее никто из домашних ее не открывал. - Ну, и че меня никто не встречает? – спросил он мать, лежавшую на диване. «Всяко она видела, что я вхожу, могла бы и встретить» – думал он. - Я тут с сумками тяжелыми иду, а вы все лежите! – сказал он матери. - Молодой, ниче с тобой не будет – отклинулась мать, не отрывая взгляд от телевизора. - Ну! Там же интереснее! Пялиться в этот телевизор и не видит нихера больше! – ворчал Петр, распаковывая сумки на кухне. Затем Серега вылез из своей комнаты. - О и этот вылез в кое-то веки! – встретил его Петр. Заметив его рыскающий по пакетам взгляд, он добавил – Че это ты ту высматриваешь? - Это моя шоколадка? – спросил Серега. - Ага щас! – ответил Петр, ожидая реакции. На лице Сереги он прочитал фразу «Нуууу лаааадно» и с довольным видом сказал – Да твоя, твоя. Ему хотелось бы увидеть улыбку на лице хоть одного из домочадцев, но довольного причмокивания вполне достаточно. Когда в доме началась суета, Петр понял, что причиной суеты является он. - Че… мне ехать сегодня? – предчувствуя положительный ответ, он надеялся на отрицательный. - Ехать, ехать. Мне отдых нужен – отрезала мать. Что-то съежилось внутри Петра, и он сказал: - Я бы, конечно остался, может, тебе помощь нужна? - Ничего мне от тебя не надо! Мне вон Серега итак помогает. - Да ниче он не соображает, даже розетку поменять не может – Петр искал повод остаться. - Ничего, научится. Ты же его учить не хочешь, вот он и не умеет. - Бесполезно его учить, руки из жопы… в магазин сходить и то не может нормально. - Ты как будто чем-то лучше, одни муки от тебя! Все уже достал меня, давай собирайся и уё. Он зашел в комнату к племяннику и спросил: - Не хочешь ко мне съездить? Поиграем во что-нибудь. - Да мне сегодня домашку делать, да и играть не очень хочется уже – ответил, пялясь в экран телефона, Серега. Петр понимал, что уже почти утратил влияние на что-либо в этом доме, остается только уйти… или может попытаться вернуть влияние? Но ведь Серега и правда помогает, у него лучше получается помогать матери, допытывался он, не буду ему мешать. И снова пустая квартира в пресном районе посреди пустоши – все это не могло не напоминать о пустоте внутренней. Снова выручали фильмы и игры. Среди последних еще с детства он любил РПГ – ролевые игры, где нужно самостоятельно выбрать и отыгрывать определенную ролевую модель, совершать выбор в соответствии с выбранной ролью. Он давно хотел пройти первого «Ведьмака», в итоге затянувшего его на весь оставшийся день. Петр даже стал радоваться личной квартире, где никто не помешает погрузиться в игру. Он получал эстетическое удовольствие от квеста, над которым бился добрых два часа и, наконец, прошел. Игра мысли активизировала его и на домашние дела: нужно было починить вентилятор. Затем сосед постучал в дверь и попросил отвертку. - Держи, дружище – улыбнулся Петр, посмеиваясь – только верни! - Да я недавно сюда переехал, даже инструментов не успел купить… – завязал диалог мужчина. - А че, сломалось чего? – Петру стало интересно. - Да, материнку надо прикрутить на компе, да болты маленькие сильно. Они проговорили так целый час, после чего мужчину кто-то позвал: - Эдик, ты скоро там? – раздалось из-за соседней двери с грузинским акцентом. - Ну ладно, пойду прикручивать – улыбчиво торопился он. - Ага счастливо – помахал Петр. - Опять эти блядские грузины! – досадовал он, закрыв дверь – и здесь они. Есть вообще место, где их нет? Он вновь почувствовал сковывающую злобу, так резко сменившую радость. Игра мысли еще не отпустила его, и он направил ее на себя: Стало интересно, в чем же причина такой ненависти к незнакомым людям. Вроде нормальный парень, в компах шарит… а друга его я не знаю даже. Может Серега прав, и они действительно бывают нормальным людьми? Мысль вела его глубже и глубже, ему даже начало нравится это ощущение умственной динамики, возможно, так не хватавшей ему по жизни. Мысль приблизила его к бездне, в которую он, заглядывая от скуки, обычно ничего не видел. Она блеснула и на секунду осветила бездну сознания, обнаружив таящегося там монстра. Все, что исчезало в этой бездне, на самом деле пожирал этот монстр: вливаемое литрами бухло, бутерброды с колбасой, картошку с мясом, свиные уши, заботу матери и ее же ненависть, равнодушие племянника и равнодушие мира, жизненные соки и блага цивилизации – всего этого ему было мало, а в качестве благодарности он платил миру злобой и ненавистью. Петр был бессилен перед ним, ведь он был столь ужасен, что вводил в оцепенение своими налившимися кровью глазами, огромная пасть его с острыми редкими зубами издавала первобытный рокот, скрываясь во вновь темнеющей бездне, он успел засветить свой свиной пятак и два обрубка, напоминающих обломанные рога, на обрюзгшем лбу. Мысль, обнажившая душу Петра, угасла, оставив за собой болезненный след разума. Всю ночь его мучили кошмары, больше не манившие загадкой. Еще долго Петр не мог смотреть на себя в зеркало, боясь увидеть в своем лице напоминание об этом монстре. Ему не хотелось иметь ничего общего с этой мерзкой тварью, и не находя выхода, учитывая то, что монстр так и сидел внутри, он пытался отвлечься от мучительной саморефлексии. На работе от нее можно было нырнуть в треп с напарниками, дома же никто не хотел с ним разговаривать, поэтому решение приходило само собой. Видя реакцию семьи на это, он старался никого не трогать, а просто сидеть на кухне медленно предаваясь забвению. Он сел за кухонный стол, некогда объединявший всю семью за трапезой, и начал со смаком подбираться к бутылке. Первая рюмка слегка освежила своей горечью его мутное сытое воображение, и он включил тихонечко «Сектор газа», дабы развеселить себя. Частушки вызвали в нем сопричастность с некоей традицией. Затем пошла вторая рюмка, за ней – третья. Передвигаться со стула на стул стало тяжелее, а желание курить одну за одной не терпело задержек. Он и заметить не успел, как выкурил пачку сигарет. Пришедшая на кухню мать стала ворчать по поводу заполонившего всю кухню сигаретного дыма: - Ты че так часто куришь?! Не продохнуть… - У меня сигареты закончились, кстати. Я твои закурю? - Нет! Даже не смей трогать – Таисии сигареты приносили большое облегчение, и она не могла этим жертвовать ради сына – свои надо иметь. - Блин. Ну, тогда придется Сереге за ними сходить… – Петр не придумал ничего лучше. - Он занят. - Чем таким важным он занят? – Удивлению Петра не было предела. - Учеба у него, понимаешь? - Да нихера с ним не будет, быстро метнется туда-сюда и пусть дальше учится. - Поздно уже, ему завтра рано вставать, сам иди за ними! - Да уже ноги не идут! – он почти прирос к стулу – курить хочу… Он встал и пошел в сторону комнаты Сереги. - Я тебе сказала, он занят! – не унималась мать – слышишь меня? - Слышь, щегол, сходи за сигами. И это… еще водки купи, на всякий случай… – сказал Петр уже в комнате племянника. Серега окинул его недовольным взглядом и начал одеваться, но после пополнения запасов водки, Петр не торопился ложиться спать, и трезветь ему не хотелось, ведь еще столько можно успеть… Мать еще пару раз попыталась оградить его от Сережи, но день не может закончиться так скучно, ему был нужен друг, поэтому он сел на диван возле парня и рассматривал его с внимательностью вернувшегося из туалета зрителя. «Пиздеть – мешки ворочать» – ворчал себе Петр, когда в очередной раз слышал о хороших оценках Сережи. Наблюдая за тем, как он делает домашку, Петр вспоминал противных ботаников из своего класса, также в голове его всплывали образы ожившей нечисти, которую он увидел в детстве именно благодаря своему пытливому уму, за что с тех пор возненавидел привычку думать. Вывод напрашивался сам: если бы не разум, взывающий ко мне с помощью фантазии и интереса, я бы так не страдал, не познал бы тех ужасов тьмы. Недавнее открытие лишь подтвердило сей факт. Думая об этом, он захотел предостеречь Сережу об этой опасной игре разума. - Слушай, ты мне мешаешь – сказал Сережа, испытывая на себе тяжелый его взгляд уже полчаса чистого времени. - Чем это я мешаю? Я ничего не делаю – удивился Петр. -Над душой стоишь, это отвлекает – не отрываясь от экрана, сказал парень. -Какой предмет? – увидев огромный океан текста в мониторе, Петр решил поинтересоваться. - Да ты все равно ничего не поймешь, смысл рассказывать? – в надежде на то, что это убьет интерес, спросил Сережа. Петр испытал злость, смешавшуюся с обидой и тревогой. Алкоголь подталкивал его на решительные действия. - Не думай! – сказал он, тыкнув пальцев себе в висок. - Почему? – удивленно спросил Сережа. - Это еще никогда до добра не доводило, так, что не думай, слышишь!? Сережа выразил фразу «Да пошел ты!», махнув на него рукой. - И только попробуй мамане рассказать, то, что я щас говорил! – показал он кулаком, испугавшись, что мать станет его еще больше долбить своими укорами за «Воспитание» пацана. - Слышь, мне домашку делать надо. Я тебе итак в магазин сходил, чего тебе еще надо-то? – голос его начинал грубеть. Он смотрел на часы и боялся не успеть нормально отдохнуть после проделанной работы. - Да ладно, еще вся ночь впереди. Пойдем лучше повеселимся на кухню – сказал Петр, вставая с дивана. Затем он протянул Сереже раскрытую ладонь и с чувством вымолвил: «Идем со мной, если хочешь жить». Серега хоть руки и не подал, но на кухню идти согласился. Пытаясь выспросить у него что-нибудь интересное, Петр замечал, как он часто пялится в окно как шизойд. Опять, наверное, голову забил какой-то херней, думал Петр, надо его развеселить, чтоб не грустил. - Слушай, я так и не понял, а какую музыку ты слушаешь? Включи что-нибудь свое – предпринял попытку Петр. - Да я не хочу ничего слушать – промямлил Серега. - Давай веселиться, че сидеть-то? – не понимал Петр, закуривая сигарету на всю кухню. - У меня голова болит после монитора – жаловался щегол. Через полчаса молчаливого сидения на стуле он снова уходил в свою нору, из которой его было не вытащить. - Ты куда пошел-то? – досадовал Петр. Стремление Сереги запереться в комнате подтачивало его нервы. «Закроется от всех как больной и сидит там, не понятно чем занимается… может он пидор?» – такие мысли посещали Петра, когда Серега будто специально не показывался ему на глаза, что-то опасное скрывая в общей комнате. Поэтому он старался следить, чтобы дверь в комнату была открыта хотя бы когда он дома. - Серега, куда ты уходишь постоянно? – он снова зашел к нему в комнату. - Ну я же с тобой посидел, пора и отдохнуть мне – отмахнулся парень. - И это все? – удивился Петр – ты че лох что-ли? Пошли еще поорём! - Я не хочу… - Серега уже растворился в диване. Петр взял его за руку и начал тащить с дивана. - Хорош уже выпендриваться! От чего ты устал-то? - Долго сидел за монитором, да еще и с учебы приехал сегодня, если что – блеяние Сереги перешло в возмущение. - Ой, ученик хуев. Я в твое время спал на парах сидел и на улице с пацанами тусил, а ты… лох какой-то. Пошли, будем из тебя мужика делать. - Да отстань ты уже от него! – закричала мать из соседней комнаты, видимо устав слушать их перепалки – Сидеть с тобой все должны что-ли? - Нет – ответил Петр, зайдя к ней в комнату – но почему бы и нет? В его возрасте можно и поорать еще… - У него свои друзья, у тебя – свои! – толковала ему мать прямо с дивана. - У меня нет друзей… – разочарованно произнес Петр. - Так ищи! Че ты к нему-то прикопался? - Ну потому что он мой друг! А кореша должны друг друга поддерживать! Переговариваясь с матерью, Петр услышал, как хлопнула входная дверь. - Опять ушел! Сука, заебал! – начал он орать. - Да тут с тобой с ума сойдешь… - сказала мать, прибавив звука у телевизора. Петр сел на кухонную табуретку, выпив шестую рюмку. Душа его пылала обидой на бросившего его Серегу. Затушевать душевный дискомфорт он хотел, как и всегда, расшатыванием собственных нервов. Хотелось послушать чего-то диструктивного. Еще будучи подростком Петр полюбил сибирскую панк-группу «Оргазм Нострадамуса» и ее демиурга Алексея Фишева. В печальные моменты свой жизни Петр погружался в бред парадоксальным образом сочетавший в себе любовно-эротические и гротескно-абсурдистские мотивы. И вот Мальдорор второго тысячелетия заводил свою зловещую вакхическую песнь, издеваясь над нашим всем: «Жрать без ума, Срать без памяти Промышлять барсуками и пингвинами Устраивать повсюду показательный блев В любви объясняться словами матершиными Между слоями слоиться по-своему Таиться в темени и улыбаться Попеть деферамбы дерьму коровьему, Да в глубине планеты… окопатьсяяяяяя» Слушатель начинал трясти головой в такт надрывному голосу и безбашенному гитарно-барабонному ритму. Возмущение орущей матери показывало ему, что он идет в правильном направлении. Давным-давно захлебнувшейся в собственной рвоте поэт направлял Петра, был единственным, кто его поддерживал и доказывал, что нужно в своем аморализме идти до конца. Мощный и бешеный ритм подчинял его себе целиком, заставляя орать как потерпевшего. Танатос садился ему на плечо, взмахами своих крыльев очищая от нравственной шелухи его очи. Но особенное вдохновение у него вызывала песня «Раздражение аморала». Меланхоличный и спокойный гитарный ритм дополнялся красивыми стихами. По сюжету добрый старик зовет его в райский мир, где всегда светло: «Обретёшь покой ты, обретёшь любовь Никогда твоя там не остынет кровь И не потеряешь ты там разум свой Ну, давай мне руку, ну, пойдём со мной!» Монстр внутри Петр впитывал эти слова, будто губка и жаждал следующей части композиции, где гитара звучит мощным агрессивным соло и мелодия меняется на восходящюю: «Скучен и противен мне твой грязный Рай Я люблю осенний дождь, я ненавижу май А моя свобода - бомба из гнилья Право харкнуть кровью в морду бытия Ломаные линии - живопись моя А моя дресня - моя стрепня В зеркалах кривых моя любовь живёт А душа моя - шершавый лёд!» И на этом моменте Петр обычно испытывает оргазм вместе с Нострадамусом. Полностью сливаясь с лирическим героем, он укрепляется в своем отношении к миру, который навязывает свои фальшивые нормы. Вскрытие этих норм наполняло его пустоту смыслом. И он начинал выть, закрывая глаза, чтобы очутиться хоть на миг в 2003 году. - Ты че орешь? – пугливым шепотом приговаривала Таисия – Дурак, тебя все соседи слышат! - Да пошли они все нахуй! – смеялся Петр, обезумев уже от композиции «Заходи похохотать». Когда ему надоело плясать, силы еще не иссякли, нужно было куда-то деть энергию. «А может кому-нибудь пойти и разбить е…». Песня «Последние секунды жизни» лишь подогрела это намерение, теперь ему хотелось сделать это побыстрее, ведь можно не успеть. - Куда пошел?! – настигла его мать уже одетого перед выходом. Он хлопнул дверью, приглушив крики Таисии. Спускаясь в лифте, он закурил сигарету. Из подъезда за ним вышел сосед снизу. - Извините, вы бы не могли не курить в подъезде? – одернул его высокий мужчина в очках – мне не хотелось бы платить штраф за вас… - А тебе-то че? – повернулся к нему Петр – я мешаю как-то? Если какие-то проблемы, так ментов вызывай… Мужчин смотрел на него в некотором напряжении. - Нет? Все – свободен – Петр махнул рукой и продолжил идти. - Да я всего лишь вас попросил некурить, это же не сложно… - раздалось снова за спиной. Петр увидел Серегу, сидящего на лавочке и сел рядом. - Слышь, это не такое уж и нарушение, чтобы мне тут предъявлять – откликнулся Петр. Их перепалку слушали еще три женщины, стоящие возле подъезда. - У меня тут дети, между прочим, живут, они этим всем дышать должны? – продолжал ныть очкарик. Петр сжал кулаки и повернул голову к Сереге, который, кажется, сидел тут уже какой-то время. - Ну че, мочим? – шепотом спросил его Петр указав движением головы в сторону соседа. Серега молчал в темноте. Под свет исходящий от двери попадали только три женщины и возмущенный сосед. Петр уже приготовился быковать с еще большим рвением, ведь за спиной будет надежный друг как в старые добрые времена. Адреналин уже захлестывал в нем через край. - Серега, че молчишь? – он легонько двинул его плечом. Безмолвие это напоминало ему драку на катке, когда никто из корешей не отважился помочь, все лишь отмалчивались где-то вдалеке. Серега сидел ближе некуда, но расстояние между ними Петр ощущал как колоссальное и непреодолимое, молчание словно бы говорило: «Я умею делать больно по-другому». - Ты че дурак? – наконец заговорил парень – ты че кому хочешь доказать? Он щас ментов вызовет и все… - Пускай вызывает, ты че лох что-ли? – Петр заговорил достаточно громко и все оглянулись на него. Он воспринял это как знак: нужно действовать. - Куда ты лезешь, придурок? – схватил его за рукав, увидев, как он встает. Сосед докурил и начал уходить. Вали, вали, петушок, говорил Петр, еще увидимся. - А ты че здесь сидишь вообще? – До Петра дошло, что Серега выжидал возле подъезда, чтобы не идти домой. - Просто сижу – быстро ответил Серега. - Ладно, сиди, лошок… – Петр презрительно похлопал парня по плечу. Отходя от подъезда, он мусолил в мыслях произошедшее: Неужели бы он даже не заступился? Неужели он такой же педик?! Еще выжидал чего-то сидел… Точно! Его заразили всякой херней на этой дебильной учебе… только книжки читать и научился! Его тянуло на поле брани под названием «Восточка», где еще в 90-е стенка на стенку слетались в кровавой битве пацаны, а после – вместе же бухали за одним столиком. Он шел туда уже в предвкушении встречи со старыми алкашами, движимыми теми же мотивами, что и он с единственными, в ком еще можно найти поддержку, кого не поглотил новый мир туманом слабости. В прошлом Петру не раз здесь давали по морде, и он не раз отвечал взаимностью, сколько браслетов и колец он здесь перетерял, сколько высказал важных слов… Огни вывесок встречают его своим миганием, возгласы соловьев становятся слышны все отчетливее, однако на самой остановке, где обычно кто-то спит, сейчас никого нет, лишь ветер гонит листья вдоль дороги. На секунду Петр испугался, что никого не найдет. - Петь, ты что-ли? – окрикивает его какой-то мужчина, выходящий из темного угла. - Здарова, Макс – Петр сразу узнал, старого одноклассника. - Слушай, есть сига? Петр шарить по карманам и понимает, что забыл сигареты дома - Блин, я забыл взять – ответил он и хотел спросить про непростую жизнь среди педиков, про ностальгию по былому, рассказать про себя, наконец. - Нет? Жаль – сказал мужчина отходя к киоску – ну ладно пойду у кого-нибудь стрельну. Пацаны… есть сиги? Он исчез также внезапно, как и появился. Петр оглянулся вокруг: на промежутке между остановкой и большим киоском было четыре человека и все они суетились, не замечая его, разговаривали о своих делах так спокойно и не принужденно, что, казалось, они шепчутся. Было так тихо, словно бы никого и не было на Восточке. Никаких драк и разборок, никакой музыки, даже ментовский уазик опасно не свернет в ночи, один только фонарный столб тускло освещал пятачок земли возле Петра. Он пришел не туда, куда хотел, но ноги отказывались нести его назад. Холодная железная лавка на остановке была снова к его услугам. Он допил банку «Балтики» и сев на лавку, стал ожидать восхода солнца. *** На следующей пирушке Петр собирался провести воспитательную беседу с племянником. Сначала он подпустил его к себе поближе, не стал давить дурацкими расспросами, и, подобрав момент истины, перешел в наступление: - Ну и почему ты за меня не впрягся? - Ты о чем? – удивился Серега. Петр понял, что крысеныш корчит из себя дурачка. - Когда этот козел вышел возле падика и наехал на меня, ты должен был влететь первее всех и разрулить все… - Да он ничего и не сделал тебе такого, всего лишь вежливо сделал замечание… - возразил парень. - Как не сделал?! – Петр опешил от реакции Сереги, вместо поддержки он еще и на стороне врага – Ты вообще кореш мой или нет? Вот так ты значит!? - Да там ничего не было, и вообще неизвестно еще что ты в подъезде там понаделал раз он уже вышел и сразу на тебя наехал… – Серега засомневался. Сомнение – это то, чего Петр в данный момент и слышать не хотел, это предательское сомнение предательского разума рушит всю дружбу. - Ты че ебнулся?! – завопил он – то есть меня стоят и говном поливают, а ты сидишь и будто ничего и не происходит?! - Я ж говорю это не разборки даже, успокойся уже. Мать пришла курить на кухню и, изнемогая от ора, треснула сына по лысой голове - Прекрати орать, сволочь! Уже весь дом знает тебя. Позорище! – сказала она. - Да пошли они нахуй! Ты вообще слышишь, че этот козел говорит? – Петр указал на Серегу рукой. Возможно мать, заставшая золотой век, должна знать, как делаются дела, может быть, она справедливо рассудит? - Ну и чего орать-то? Правильно все говорит – рассудила мать – Тебе замечание сделали, а ты лезешь все, тебе когда-нибудь тыкву твою тупую проломят… Петр окончательно потерял ориентир в этом опрокинутом мире, где теперь друзья – это враги, а ты – виноват в том, что ты настоящий мужик. Даже родная мать защищает не тебя, а какого-то педика… - И ты туда же?! – он беспомощно кричал, ощущая холод больничных коек, в которых он был брошен абсолютно всеми, оставлен наедине со своей раздробленной ногой – Ну ты-то куда? На меня наехали, а он должен был заступиться, как друг, как родственник! Вы все ебанулись уже что-ли? Почему ты на его стороне?! Ведь я же твой сын!! - Да сам ты ебанулся! – ответила Таисия, в ее глазах сын выглядел как припадочный – успокойся уже, никто на тебя не нападал. Не смотря на эти слова и на действительность, у Петра было отчетливое ощущение в окружении людей, отрицающих его правоту, ощущение, будто он держит последнюю оборону в осаде. Серега молчаливо рассматривал его и этим еще больше выдавал в себе нападающего предателя. Когда же он вдруг начинал убаюкивать своим голоском, фальш этой лицемерной доброты сразу же проступала перед Петром во всей свой красе и он гнал в шею ублюдка. - Ладно – решил отпустить его Петр – вали отсюда! Увидев, что Серега все еще сидит, он крикнул просьбу еще раз. Парень исчез в темноте своей комнаты. - Вот там и сиди, петух! Себе на уме! – крикнул Петр вдогонку. Он еще полчаса пререкался с матерью о справедливости. Затем после пререканий пытался подсластить горечь поражения пивом, заглушить голос разума музыкой. Еще через сорок минут, понял, что его не рубит, поэтому снова нужен друг. Он подошел к темной комнате, тьма которой навеяла ему воспоминания из детства, а затем и из стычек с армянами. Да пошел он, Петр не решался идти дальше, любитель нигеров… такой же как и все остальные, я дал ему шанс, хотел сделать частью семьи, но таким здесь не место! Чувство мести охватило его целиком не оставив время для раздумий, нужно было придумать способ справедливого наказания. Сергей уютнее себя ощущал в темной комнате: темнота настраивала его на мысли и грезы, течению которых никто не мешал, также темнота его успокаивала, сливаясь со светом придорожных фонарей, издали иногда пускающих лучи в его комнату. Сейчас хотелось, укутавшись теплым одеялом, забыться в сладостном сне. Лишь громкая музыка из кухни не всегда вписывалась в эту атмосферу, поэтому он терпеливо выжидал, лежа на диване, когда свистопляска прекратиться, иногда слушая кухонные разговоры. В этих разговорах можно было многое узнать о себе со стороны: Оказывается, я не приспособлен к жизни и замкнут в себе, но что, если мне уютно в моем панцире? Вы же сами меня туда загнали, уже и не помню, когда он появился, этот панцырь, но что-то подсказывает, что лучше из него не выбираться без особой надобности. Оказывается, все мои друзья – такие же дебилы как и я… что ж за это я их люблю, если бы не они, возможно я никогда бы и не понял, что панцырь-то на самом деле это наша квартира… Оказывается, все, чему я научился за всю жизнь – это читать бесполезные книжки… - Значит так! – Петр вошел и включил свет, прервавший думу Сергея – сходишь мне за чекушкой. - Я устал… - А мне насрать! Встал и метнулся! – язвительно бросил он – спать ты собрался в 8 вечера? Щас! Сергей понимал, что непослушание повлечет за собой последствия, но когда-то же это должно кончиться… или нет? - А почему бы тебе самому не сходить себе за водкой? – аккуратно предложил он. Петр еще больше уязвился таким положением дел. - А еще чего? Ты по ебалу захотел, я смотрю?! – он решил взять на понт. Сергей не знал, как подступиться к этой поистине таинственной для него глыбе, рассматривая Петра, он пытался увидеть хоть каплю понимания, но бурная кипучая иррациональная злоба, прущая на него, была не доступна его пониманию. - А что я такого сказал? Тебе же надо, так почему я должен идти? – решил разобраться, наконец, Сергей – я тебе итак хожу постоянно, может, хватит уже? От тебя даже «спасибо» не услышишь… - «Спасибо» ты мне должен говорить за то, что здесь вообще живешь, щегол! – его лицо начинало багроветь от злости – быстро поднялся и пошел в магаз! Сергей был прижат к стене, выбор был невелик: либо сходить снова в магазин, продолжив бесконечный круг унижений, либо попытаться защищаться, что приведет не ясно к чему. - Я даю тебе десять секунд! – угрожающе говорил Петр – Если ты не оденешься – пиздец тебе! В его лице Сергей прочитал именно то, что он и говорил. Парень сжал кулак, пытаясь психологически подготовить себя к худшему, но все же машинально начал одеваться. «Может нужно попытаться еще раз с ним по-хорошему? Может, тогда он все-таки одумается. Твою мать, что я делаю не так?!» – мысли текли, пока он шел на кухню, где увидел, как Петр стряхивает пепел прямо на пол. - Слушай, хватить сорить мне тут! – корила его мать – мы тут убирались весь день вчера! - Еще раз уберетесь! Нихера с вами не будет! – Петр отказывался наотрез выслушивать какие-либо замечания от предателей. - Лучше скажи этому ублюдку, чтобы он быстрее шел в магазин, пока я не встал! – добавил он. - Сереж, сходи ты ему уже от греха подальше – попросила его Таисия. Она не хотела чтобы ситуация выходила из под контроля. - Слышал, че тебе старшые говорят?! Метнулся! – Петр уже готов приступить к телесному наказанию, в глубине души он даже ждал непослушания со стороны Сереги, дабы применить всю свою мощь, выход которой он не находил уже долгое время. - А почему ты не слушаешь, че ТЕБЕ старшые говорят? – не выдержав, возразил Сергей – Тебе мать говорит, убрать за собой! Таисия махала на него руками, показывая «Прекрати с ним спорить!!». Петр встал со стула, искренне не понимая, как можно быть таким безгранично наглым после совершенного предательства, так с ним еще никто не поступал, он даже не сразу сообразил, что пора ставить обидчика на место. - Ты че сука бессмертный?! – он пристально смотрел на Серегу, ожидая повода напасть. Парень же не готов был вступать в конфронтацию, держась на расстоянии от Петра, рефлекторно готовясь защищать голову от града ударов. Его «Я» барахтаясь поглубже окопалось в недрах панцыря, стремясь сбросить всю ответственность за прошлое и последующее на тело. Веки его опустились в надежде не открывать картину жизни перед глазами никогда, однако голос приближающегося гигантского младенца был слишком реалистично-довлеющим. Нужно было что-то сказать, и он выкинул наобум: - Слушай, я с тобой по-человечески пытаюсь, а ты себя ведешь как придурок! - Да ты че? – Петр начал сокращать дистанцию – Значит бросать друзей – это у нас теперь по-человечески? Сходить за бухлом для корешей – это уже в тягость? - Петь. – Сергей внезапно увидел на секунду вспышку света и звон в ушах заглушил все вокруг, было слышно лишь невнятные обрывки фраз, произносившиеся смазанным голосом. - Как тебе такое? А? Пидорас?! – кричал Петр, в его татарских глазах мелькали огоньки национальной гордости – любитель чурок ебанный! Иди ебись с ними в очко сука! - Ты че творишь, сука? – закричала Таисия – еще только руку на него подними! - Или что? Я его вообще убью нахуй! – пронзительно заорал он. Сергей стоял в комнате, ощущая обжигающую боль в районе щеки, кажется, крови не было. «Нет – не одумается – думал он – Этот мудак не перестанет никогда… он не слезет с меня, пока я не сдохну…» Дамба ясности и терпения была прорвана, некуда было отступать, парень уперся спиной в бесконечно широкую и высокую бетонную стену непонимания, об которую его грозились размазать. Ощущение панцыря улетучилось, вытащив «Я» наружу и вынудив действовать оперативно. - А теперь сходил за чекушкой! – Петр продолжал издевательства. - Да хуй тебе! – ответил Сергей, резко показав конфигурацию из трех пальцев. - Че сказал?! – спросил Петр и налетел на парня, получив в ответ два точных удара в челюсть, сваливших его на пол. - Ну че пидор, будешь еще выебываться передо мной?! – навалился Сергей на обидчика, пытаясь его задушить. - Сука, отпусти, гнида! – кричал Петр, продолжая получать по еблу. Его внутренний зверь рычал, в беспомощности превосходя Юлия Цезаря. - Щас дураком прикинусь – кровяной сгусток слюны был вытолкнут криком – Помогите! Убивают! - Заткнись, козел! – стояла над ним Таисия, треская по голове ладошками – отпусти его – она коснулась плеча Сереги, который уже обхватил шею Петра на сгибе руки. -Отпусти, ты меня душишь! – начал успокаиваться Петр. - Если я отпущу, опять начнется – приговаривал Серега, резко и быстро чередуя вдох и выдох. Пугающие последствия, нарастающие снежным комом, не давали ему ослабить хватку вопреки кончающимся силам, заморозившим мышцы дрожащих рук. - Да не буду я лезть! - Точно? -…Точно! Сергей отпустил его. Петр медленно встал и побежал на кухню. Затем Сергей почувствовал резкий удар по голове, кровь застилала ему глаза, второй удар пришелся по рукам, мгновенной возведенным над головой. Быстро развернувшись, он схватил Петра за руку, в которой была бутылка, и вырвал ее из руки. Затем пнул его в живот ногой, отбросив в ванную. - Господи боже, что вы творите!! – вопила Таисия. Она лихорадочно доставала мокрые тряпки, чтобы смыть кровь с лица Сережи, который в это время думал, что же ему делать дальше: здесь нельзя оставаться, не сегодня так завтра утром он будет мстить… но куда? Куда идти-то? Беспорядочные мысли его не могли привести к мгновенному ответу, поэтому он решил сначала выйти на свежий воздух. - Мам, я лучше пойду… – сказал он Таисии. -Куда?! Ни куда ты не пойдешь! – она металась своими коротенькими ножками по квартире. - Не знаю… переночую у кого-нибудь. Этот покоя мне не даст, сама знаешь… - Пиздуй давай, пока зубы целы – орал Петр, валясь в ванной. - Позвони, как дойдешь! – сказала напоследок Таисия. Выйдя наружу, Сергей перелистывал контактную книгу на смартфоне: Глеб! - Ало, Глеб! Здорова, надеюсь, не разбудил? - Да нет, а че такое? – откликнулся голос на том конце провода. - Да беда случилась, подрался тут с одним… дома. У тебя нельзя перекантоваться? – ощущая вязкую влагу у себя на лбу, Сергей лихорадочно спросил. - Блин… Серег, я бы с радостью впустил да меня самого щас дома нет, я тоже на ночевке, родаков тоже нет… ты просто войти не сможешь. - Блять… Ладно спасибо что откликнулся… Вытерев лоб ладонью, он обнаружил кровь, не перестававшую медленно вытекать из рассечения где-то в волосах. Оставался последний вариант: Антон. - Ало, Антох, привет! Извини, если разбудил… – быстро, но отчетливо проговорил Серега. - Привет – протянул сонный голос, зевая – что-то случилось? - Да… – он чувствовал нарастающую слабость и решил поторопиться – слушай если впустишь к себе я тебе все объясню… У тебя можно переночевать? - Да, конечно. Приходи. - Спасибо большое, Антох! Сильно выручил… – Сергей расцеловал смартфон.