Часть 11

«Был он очень худ, – и сейчас, при закатном свете, подчеркивавшем тени ребер, самое строение его грудной клетки казалось успехом мимикрии, ибо оно выражало решетчатую сущность его среды, его темницы» В.Набоков «Приглашение на казнь» В целом Поле нравилось учиться в школе, но когда учительница каждый год просила ее менять календарь в классе, это начинало надоедать унылой монотонностью. Сейчас четырнадцатилетняя девчушка повесила календарь на 1986 год. - Малолетние ублюдки! – кричала учитель, заплевывая себе все очки – почуяли волю, называется, распустились! Сталина на них нет… - Что случилось, Галина Васильевна? – поинтересовалась Поля. - Сегодня прямо перед входом в школу шапку у меня какие-то сорванцы сбили с головы… А как они разговаривали это уму непостижимо… мат перемат. - Господи! Вы не пострадали? – испугалась девочка. - Да нет, Пупыркина, шапку только украли гады… Ну ничего скоро их к ноктю милиция прижмет! – женщина стукнула кулаком по столу. - Я могу идти? – носки маленьких туфелек уже минуту смотрели в сторону двери. - Да, ты свободна, запомнила, что я тебе сегодня сказала? - Да, партия – это ум честь и совесть… - Да я не об этом! Про книжки твои, никаких Булгаковых больше! Иначе в следующий раз буду уже с родителями разговаривать. - Поняла, Галина Васильевна! – резкий кивок снова развязал пионерский галстук. - И галстук свой завяжи нормально! – крикнула учительница вдогонку. - Хорошо, Галина Васильевна! – Поля выбежала из кабинета. Теперь ей нужно было как-то подсунуть книжку обратно маме в стол, чтобы она не заметила пропажи. Мама у нее работала в спецхране и иногда брала книги домой почитать. Отец же будучи директором завода, состоял в партии, поэтому книжку нужно было вернуть, как можно быстрее иначе начнутся проверки, допросы и нравоучения в стиле политпросвет. Полина не успела дочитать даже первую главу «Мастера и Маргариты», подружке бы тем более не досталось. Придется снова возвращаться к окоченевшему Павке Корчагину и другим окаменелостям соцреализма. Это только через три года взрослеющая Полина Пупыркина из города Омска встретит Его. Перед встречей она наденет очки с толстыми стеклами, чтобы лучше рассмотреть текст, потому что именно там она познакомится с неким Буниным Иваном Алексеевичем, правда имя его она узнает позднее, так как он подпишется псевдонимом «Арсеньев». Книжку ей даст подружка, которой впоследствии она так и не вернет Арсеньева. Арсеньева она больше никому и никогда не вернет, нельзя вернуть часть своей души. Если пронести в библиотеку свою книжку и для вида взять другую, то никто даже не подойдет. Так Полина и сделала. Нежный ручеек текста вылился на нее с первых страниц, Арсеньев знакомил советскую школьницу с бескрайними полями и молочным небом дореволюционной России. Потаенные уголки его памяти откликались в каждой частичке Полиной души. Она раз за разом возвращалась в мир воспоминаний о бесконечной молодости полюбившегося героя. Узнала она и о произведениях русской классической литературы, которую читал герой в отрочестве с таким упоением, что дрожь брала ее до самого красного галстука, сковывающего трепетное молодое сердечко, и девчонка снимала его, аккуратно бросая в сторону, чтобы не привлечь лишний пошлый взгляд. Единственное, что иногда отвлекало от проникновенной беседы, это портреты вождей, пристально наблюдающих за нарушителем закона, поэтому Полина садилась в самый угол, накрывая Арсеньева обложкой сочинений Ленина, и вождь мирового пролетариата бережно хранил русского интеллигента, некогда покинувшего края родной земли. Земля эта притягивала вслед за ним и Полину, страстно перечитывающую каждую строчку лирического отступления длиною в жизнь. Потрясение за потрясением в жизни Арсеньева отдавалось в пролитой слезе девчонки. Оглядываясь на окружающий быт, она все чаще понимала, что ничего общего с исконной Россией это все не имеет, даже наоборот – великое прошлое небрежно предано забвению: традиции, уникальность русской культуры, понятие об истинной чести и достоинстве. На все на это пролил свет господин Арсеньев, и его личная трагедия. Девяностые открыли Полине культурное наследие других стран в полном объеме, поражающем своими масштабами. Изучая все больше новых авторов, она приближалась к решительному шагу. Но отец бросается на амбразуру, препятствуя смене позорной фамилии. - Не будет этой фамилии в нашем доме ни в каком виде! – говорит он, начинающий хиреть в кухонной атмосфере спиртово-идеологического брожения. - Я взрослый человек и сама буду решать, как поступить! – сопротивлялась Полина Пупыркина. - Чем тебе не нравится наша фамилия, доченька, родная? – встряла мать во избежание кровопролития. Ей по большому счету было все равно, Буниной или Пупыркиной будет ее дочь. - Я итак терпела всю жизнь ваш диктат! – заявила девушка – Время меняется, и я меняюсь! Хватит уже грезить об этой ветхой мертвой конструкции социализма, наслушалась сказок о светлом будущем, которое надо только подождать. Ну что, дождались? - Да как ты смеешь говорить так о родине своей? – отец встал с ней вровень, шатаясь – страна тебя вскормила, воспитала, образование тебе дала! А ты змея подколодная! - Такое образование, что до сих пор обманывают вас наивных всякие мошенники? Да и мало вскормить! Нужно еще и привить уважение к личности. А из нас только рабов делали 70 лет! Настоящую мою родину эта «Страна» на корню практически выкорчевала! Ту, что была еще до революции! - Где ты только этих бредней начиталась? У реакционера своего?! Ну и целовала бы сапог помещику ты в той России! - Не тебе судить о том, где лучше! Николай Второй даровал нам свободу, а мы подтерлись ей и… - Все прекратите! – мать встала между ними – Слушать эти ваши дебаты невозможно! - Правильно, мама – Полина обняла ее – ты всегда лучше меня понимала, при всех минусах. Пойду я лучше прогуляюсь, подышу – она оглянулась на отца – духом свободы! Полина села на лавку возле соседнего дома и пыталась наслаждаться видом аллей, темнеющих к вечеру. Ей это виделось очень даже концептуальным. «У нас нет чувства своего начала и конца. И очень жаль, что мне сказали, когда именно я родился…» – промелькнуло в голове. К сожалению, она точно знала, когда и где родилась, радовало лишь, что это время закончилось, настала пора отрываться от земли и путешествовать, но с кем? Ходят всякие парочки по аллеям сейчас, наверное, они счастливы… Размечталась конечно, никакой Арсеньев ко мне не подойдет, даже работяга не подойдет. - Красавица! – крикнул борзый голосок из БМВ, только что подкатившей – чего одна сидишь? Давай хоть познакомимся что-ли… Вот это шанс, подумала она, спасибо конечно, но даром не надо такого счастья, не хотелось бы закончить видом леса из багажника. Хотя карета ничего у него… - Спасибо за предложение! Но мне домой пора, молодой человек – ответила она, отходя от лавки. - Да погоди ты! – парень в спортивном костюме вышел из машины, костяшки на руках были отбиты – не пугайся ты меня! Я с работы просто, щас ко мне заскочим, и все будет… - Давай я только домой сначала зайду, а потом… - Да ладно взрослая девчонка такая, а все дома отчитываешься? Меня Миша зовут, а тебя? – он преградил ей путь, улыбка обнажила серебро. - Слышь пусти а? – настояла она, толкая великолепного негодяя в грудь – у меня отец… в милиции работает! - Ой напугала! Щас от ментов уже не осталось ничего! Можешь даже не шугать меня! Шуганый… Я вон тоже корешей могу позвать, вечер тебе тоже скрасят… - Меня позвать не забудь тогда – сказал коренастый мужчина сзади и ударил парня битой по голове. Тот повалился на землю, что-то мямля – пошли отсюда лучше быстрее, пока компания не явилась! Мужчина взял Полину за руку и повел дальше. - Где живешь? - Да вот соседний дом – ответила она, осматривая мужика. Он также был в бардовом спортивном костюме, похоже, из Венгрии. Своим видом внушал уверенность и безопасность. Пока они второпях шли до подъезда, девушка выкинула последние часы жизни из головы, и теперь казалось, что они несутся прочь от всей этой жизни куда-то вдаль, так оно в итоге и было, Володя оказался сначала славным малым, а затем и очень жертвенным человеком. - Ты намного лучше моей бывшей, с тобой легко – говорил он, признаваясь в любви – ни к кому я еще не испытывал такой… такой… - Такой телесной и душевной близости? – угадывала она в его чувствах Арсеньева. - Да! Лучше и не скажешь, Полина – он коснулся губами ее плеча. Она же старалась быть лучшей Ликой для него. Никогда не предавать, не бросать в трудную минуту и вообще не разлучаться без особой надобности. Таскала его по театрам и музеям, по художественным вечерам от филфака, на который недавно поступила. А Владимир пытался интересоваться всем этим. Однокурсницы показывали Полине, что пора бы упрочнять союз с мужчиной. - Вов, ты не обидишься, если я после свадьбы возьму не твою фамилию, а Бунина? – волновалась она, выбирая себе платье. - В смысле Бунина? – Владимир вытаращил глаза – писателя что-ли? - Слава богу… Я уж думала ты не знаешь кто это… - Я конечно не против, для тебя все что угодно, но я думаю, мы торопимся создавать семью – на лице выступила тень какого-то сожаления. - Почему ты так думаешь? – Полина приготовилась расстраиваться – Мы же уже два года вместе, нам хорошо вместе, или нет? - Мне хорошо, но… надо бы еще подождать, думаю. Дело не шуточное, я-то это проходил уже… - Надеюсь, ты ни на что не намекаешь, зай? Все не можешь отпустить бывшую? Понимаю… но Володь, нужно двигаться дальше, развиваться. От земли нужно оторваться, мне тоже было трудно и Бунину было нелегко в свое время, поэтому он и продолжал писать, чтобы поделиться своей тоской по Родине с нами, простыми людьми. - В отличие от товарища Бунина я за эту Родину воевал! Развиваться действительно надо, вместе с родиной развиваться, а не валить за бугор и плакать о «русской тоске»! – Владимир вернул контроль над собой – Извини, вылетело… Полину увидела трещину, последние годы маячащую все чаще, на этот раз трещина разделила ее с Володей. Глаза налились соленой жидкостью, но наружу она выпустила кое-что иное: - Ну, Володя! Я думала у нас взаимопонимание! А ты… вонючий совок! - Да что с вами, женщинами всеми не так? Откуда эта фанатичное пристрастие к абстракциям? – он быстро собирал вещи. - Еще бы ты понимал, на войне не научат так мир воспринимать, там просто убил и все! – Она взяла тарелку и швырнула в его сторону – какой же дурой нужно быть, чтобы вообразить совместную жизнь с тобой на долгие годы вперед! - Вот именно! - Куда ты собрался? – взволновалась она. - За сигаретами! – Володя хлопнул дверью, навсегда оставив Полину наедине с тоской, которая обратила всю энергию девушки в исследовательскую деятельность. Она закончила с отличием бакалавриат, и сразу же ринулась в магистратуру, медленно подбираясь к написанию диссертации на тему «Концепция истории в творчестве Пастернака»: Согласно Полининой постепенно оформлявшейся мысли, история – это процесс, творимый не массами, как говорили советские идеологи, а творимый по воле высшего закона, нарушить который никакие человеческие усилия не способны. Революция в этой связи рассматривается, как пагубная попытка переделать исторический закон, что приводит лишь к бессмысленным жертвам. Революционеры – это дети, играющие со спичками ради забавы и удовлетворения инфантильного эгоцентризма. Войти в историю, обрести бессмертие, которое и является целью исторического процесса, можно лишь через искусство, увековечивающее творения поэта. Само же искусство может существовать лишь благодаря любви, которую в историю привнес Христос. Диссертация принесла Полине огромный авторитет среди преподавательского состава, разнящегося своими взглядами на жизнь, но в одном единого – роль личности в истории, роль творящего сильно недооценена в наше время. К этому единогласному мнению коллеги пришли на кафедре литературы и культурологии за кружкой чая. Полина Сергеевна уже Бунина прекрасно видела и в студентах следы еще советского воспитания, более того – и в себе она ощущала эту социалистическую химеру, вытравить которую было непросто, особенно когда старая бабка никак не желающая выходить на пенсию стоит над душой и тянет одеяло культуры на себя. Формально взгляды Аллилуевой просоветскими не назовешь, но оголтелая авторитарность также приучала студентов к слепой покорности. Это не могло нравится Полине. - Здесь нужен порядок! – кричала Аллилуева на всю кафедру, даже не притронувшись к чаю – вы после вашей «свободы» тут совсем распустились! - Ольга Нестеровна, при всем уважении, наш долг воспитывать в наших студентах в первую очередь личностные качества, здесь я с педагогами согласна – призывала Полина во главе остального коллектива – иначе мы вырастим таких же безинициативных людей, каким было последнее советское поколение! Нужно преодолевать это в себе! - То есть по-вашему, моя дорогая, русский народ безинициативен? – Аллилуева откусила огурец, громко чавкая – уж кем вы себя возомнили, чтобы выносить такие приговоры целым поколениям? - В том то и дело, что я обеими руками за то чтобы сделать наш русский народ самостоятельным и великим, каковым он был прежде! Но для этого нужно обратиться не к советским методикам обучения, а скорее к некоторым положительным моментам опыта царской России. Возродить интерес к русской культуре, понимаете? Дожевывая огурец, Алиллуева всем своим морщинистым лбом давала понять, что переваривает не только, недавно откушанную кутью, но и только что подкинутую идею младшей коллеги. - Зерно истины в ваших словах, милочка, конечно, есть – отозвалась она, наконец – Будем пробовать применять на практике, прошу прощения за мой… моветон. - Ничего страшного! – влезла Поднебесная – Мы все тут коллеги-филологи иногда ссоримся по мелочам, но всегда сохраняем наш Universitas. Аллилуева ушла, заглатывая остаток огурца. - Сработало! Не думала, что у нас получится когда-либо дать отпор этому Периклу советской эпохи – радовалась Поднебесная – Надежда Олеговна, что думаете? - Без комментариев – донеслось из самого дальнего угла кабинета. - Коллеги, хочу поделиться интересным замечанием – кофеин открыл в Поднебесной второе дыхание после четырех семинаров – последний год наши студенты все больше открывают потенциал для развития филологии в нашей стране. Вот, например, на прошлой неделе, был семинар творчеству Твардовского, так они активно спорили о вещах, сильно выходящих за рамки темы. Не принимают они на веру позицию автора о подвиге русского солдата. Так и говорят – подвиг не окупился в глазах тоталитарной советской власти! Тем интереснее с ними было говорить на семинаре по Астафьеву. Мнение имеют все-таки! - Мнение – это хорошо… – Полина поправляла короткую каштановую прическу – Но было бы чудесно, если бы мы еще и обучали их творчеству: поэзии, прозе. Мы же консервируемся пока что в непосредственном анализе материала. На мой взгляд, это сильно ограничивает личностное воспитание. Ведь филолог должен уметь не только разбирать текст на составные части, но и создавать его. - Полностью поддерживаю, Кстати, как у вас ваш текст? - К сожалению, пока не хватает времени с этой университетской суетой на творчество, но в отпуске обязательно вернусь, сейчас готова пока примерно половина романа. - Удачи вам, дорогая! Уже год Полина варилась в фантазии на тему жертвенной любви, которая начинала постепенно перерастать в культурологическое исследование процесса падения русской культуры. Полина отчетливо поняла, частью какой эпохи является: Нужно либо возвращаться к корням, либо падать дальше только куда? Если бы у нее был мужик, вряд ли бы она задумывалась над этим, но раз карта легла именно так, мысли уже не покидали беспокойной головы. Вместе с новой волной абитуриентов пришли и новые мысли: Чего же не хватает этим имеющим потенциал детям? Вроде бы стремятся к свободе, но это свобода ОТ, пока еще не свобода ДЛЯ – вот в чем проблема, анализировала она, нужно ненавязчиво указать им, в каком положении сейчас находится культура, остаткам которой они уже становятся благодарны. Это видно по обильному использованию цитат из изученного материала, еще чуть-чуть и они начнут развивать от этого собственные мысли. Не все, конечно! Время отсеет неплодородное зерно, останутся те, в кого можно вдохнуть новую жизнь. Осталось только придумать, как наиболее эффективно осуществить преемственность культурного кода. Как это делал Бунин… Не просто же он вставлял цитаты из протопопа Аввакума и классиков в свои творения? Или Булгаков: он же и вовсе прибегал к фантастическим средствам, умудрялся даже выстраивать связь с немецкой культурой… Ладно, со своей нужно сначала разобраться. В поисках решения поставленной на дрожащие ноги проблемы, Полина Сергеевна решила пойти в студенческий народ. Иногда к ним на кафедру заходила новая студентка с подружкой разделить очередной торт с чайком. - Здравствуйте, девочки – встретила их Поднебесная и в этот раз – Ну как вам у нас в университете? Рита неловко переглянулась с подругой и выдавила из себя: - Пары по античной литературе просто… божественны! Больше всего нам, конечно, нравятся лекции Надежды Олеговны. Поднебесная призвала студенток к столу пить чай: - Личность играет немалую роль в обучении, это так… Ну, добро пожаловать! Надеюсь, университет станет вам вторым домом. - Спасибо! – хором ответили девушки. Полина следила за беседой, молча, только поздоровалась в начале. Теперь же решила поинтересоваться. - Любовь к преподавателю это, безусловно, хорошо, но приглянулась ли чем-нибудь вам сама литература? – она улыбнулась, смягчив резкость вопроса. Девушка похожая на Оскара Уайльда высматривала поддержки подруги, девушки похожей на Иосифа Бродского, если убрать очки и пушкинскую шевелюру. Они улыбались в ответ. - Не нужно стесняться своего мнения, филолог должен уметь его формулировать и за пределами аудитории – Полина подбадривала их, потирая руки от скрытого волнения. - Не знаю как Ане – начала Рита – а мне нравится в античной литературе мифология: ее влияние на развитие литературы. По сути, из мифологии литература и возникла, как я понимаю, и это удивительно, что из каких-то на первый взгляд наивных и фантастических историй, мифов, люди стали слагать такие истории, из которых черпался настоящий жизненный опыт… - Неплохая мысль… – По Полине было не сказать, что она удивлена, но внутри она ощутила, как ключ подобрался к двери и вот-вот откроет ее: А ведь действительно. Миф не исчез и сегодня, просто используют его не правильно… коммерции ради. Порожденный целыми народами испокон веков он передавал традиции и опыт в компактном виде, через символы… Прибегали к нему и поэты-модернисты… Блок… Мандельштам… Пастернак, наконец! Правда, они несколько переиначили его, что вполне оправдано учитывая духовный кризис той эпохи. - А вы читали до нашего факультета? – добавила Полина. - Конечно! Набоков маст хэв! И не только… «Темные аллеи» Бунина вообще один из любимых сборников – Рита разговорилась, попивая чай. Аня тихо поедала тортик, кивая на каждую названную фамилию. - А вы, Аня, не молчите. Расскажите о себе – Полина поправила стул под собой. - Да у меня ничего особенного, если честно, не расскажешь – тихо протянула девушка. - Ну как? – удивилась Поднебесная – чем-то же вас филфак привлек… - Ну, я с детства любила экспериментировать с текстом… писать всякие истории маленькие, девчачие сопливые драмы и тому подобное. А сейчас я… никак не могу начать стихотворение… Преподаватели возбудились и начали расспрашивать о подробностях, узнали об увлечении Бродским, Евтушенко и Рыжим. Полина уже отчасти погрузилась в думу о мифе, поэтому завершила встречу: «Наше образование в любом случае пойдет вам на пользу и разовьет ваши начинания! Не стесняйтесь обращаться за помощью, и не только по учебе!». Проштудировав по новой несколько классических трудов о мифе, она заметила, как диссертация по Пастернаку выходит за пределы собственных границ, расширяется, вбирая в себя романтическую теорию искусства, концепцию демиурга по Блоку и некоторые соображения относительно творческого пути Булгакова. Полине казалось, она нащупала на пульсе истории то самое биение, по коему можно отследить постепенное возвращение в Золотой век русской культуры, хотя бы приблизиться к нему и увидеть в бинокль филологической оптики. Но для начала нужно проработать такой миф, который бы отвечал запросам времени. Рецепт составлять пришлось не долго, ведь хронология образовательного процесса уже услужливо ожидала, когда ее дополнят нужными деталями и единой нитью свяжут в старое доброе одеяло культуры, которое последнее время лишь расползалось по швам. Спасительной нитью являлся поэт-демиург, творящий по воле Провидения. Идея вроде бы не новая, рассудила Полина, однако в условиях культурной стагнации необходимая. Каста жрецов всегда спасала общество от распада, а людей от безумных идей, нужно лишь научить молодежь (наше будущее) считывать их специфический язык образов. Преподаватель подобен дирижеру – эту мысль ей подсказал недавно просмотренный фильм «Репетиция оркестра», где Феллини подвергал критике современное ему общество, и критика не утратила актуальности и по сей день. Важно не перегнуть с «Репетицией», к каждому инструменту нужен свой подход, но все вместе они способны породить музыку, музыку культуры. На читки, куда она приглашала студентов для испытания их творческих способностей, стало приходить все больше народу. Пришел туда парень, что активно отвечает на парах в довольно специфической манере: присовокупляя к грамотной речи жаргонизмы и просторечия. Он примостился дальше всех во время читки «Вишневого сада» и не проронил ни слова за всю встречу. - Сергей, что же вы молчали все это время? – Полина подошла к нему в самом конце – Вы не стесняйтесь, мы же наоборот здесь для раскрытия вас. Мало где вый найдете бесплатно подобную возможность обменяться творческим опытом с уже почти коллегами по ремеслу, так сказать. - Да знаете, как-то привык первый раз ограничиваться наблюдениями, не торопиться с практикой – почесав шею, он искривил рот в улыбке. - В следующий раз обязательно участвуйте! Через неделю парень перестал посещать читки, чем привлек к себе особое внимание. Полина Сергеевна не стала давить по поводу посещений, но иногда оглядывалась на него во время семинаров и ловила помесь равнодушия с сомнением в его лице, и в то же время отвечал он активно, не утаивая не одной мысли, хоть и не всегда в цель. На семинаре по Блоку Полина Сергеевна, слушая ответ по биографии автора, краем глаза следила за ним и ожидала поднятой руки, но он молчал почти до конца. - Итак, запомните внимательно, как Блок относился к революции до ее свершения. Кто начнет анализ «Куликова поля»? – спросила Полина. - Я могу – отозвалась Сима. - Прошу. - Насколько я могу судить, данное стихотворение ставит акцент на противостоянии татаро-монголов и Руси, где Русь символизирует старую православную Россию с ее порядками, а монголы – разрушительную стихию перемен. - Сима, а почему Блок выбрал именно этот исторический период? Девушка, раздумав, ответила: - Возможно, период захвата Руси Золотой Ордой был важен как переломный момент в истории нашей страны, когда смешались восточные и западные черты в самобытном русском характере, если смотреть на историософию Блока… - Молодец – аплодировала Полина Сергеевна, намереваясь проверить знание авторской теории у других – Ребята, вопрос ко всем: Чем автору импонировала эта дикая стихия, которую он отражает в символе татаров? Она заметила, как Сергей осматривается вокруг, продолжая хранить молчание. Вера поднимает руку. - Блок видел в этой силе потенциал для обновления России, судя по его другим стихам, он любил страну, невзирая на все ее недостатки – говорила она, стараясь растянуть каждое слово – Он даже в этом восточном духе видел черты русского характера, ведь «Разбойная краса». - Хорошо, Вера! – Полина жестом перекрыла поток энергии в одном студенте, чтобы направить его в другого – А теперь: Что повлияло на отношение Блока к революции, ответит нам… Сережа. Через пару секунду, собравшись, парень выдал ответ: - Скорее всего, Блок испытал некие сомнения в том – он подыскивал подходящие слова, закатывая глаза и растягивая звук «э» – благе, которое несет с собой революционная стихия, не разбирающая кто прав, кто виноват. Если смотреть на строки «Скифов»: «Не сдвинемся, когда свирепый гунн В карманах трупов будет шарить, Жечь города, и в церковь гнать табун, И мясо белых братьев жарить!..» То скорее всего сама жестокость этой ситуации и изменила его взгляд. - А кого он видел в свирепых гуннах? – подводила Полина, расстилая красную дорожку. - Революционера, большевики – отвечал Сережа, выхватывая из памяти фрагменты творческого пути Блока – Учитывая «Братский пир труда и мира». Похоже на… лозунги большевиков. - Именно! Можем ли мы назвать Блока пророком? – Полина оглянула студентов, показывая важностью момента. - Конечно! – вызвалась Рита – ведь он буквально предчувствовал не только наступление Революции задолго до нее, но и ее исход для России. Девушка встретила восторженный взгляд преподавателя и расплылась в удовлетворительной улыбке. - Получается он как Пушкинский «Пророк»? – озадачено уточнил Сережа, случайно ухватившись за спасительную нить. Полина вытягивала его за эту нить на свет: - Конечно, ведь он бы не был наследником золотого века, если бы не знал поэтики Пушкина… Он был ее последователем и на подсознательном уровне. В отличие от западных символистов декадентом он не был, а подобно Лермонтову сохранял черты патриотизма – она высматривала в Сереже признаки понимания, пыталась настроить его мандолину, но отвлеклась на еле слышные всхлипы Аниной виолончели и, подождав конца пары, заговорила с ней. - Что случилось, моя хорошая? – жалостливо спросила Полина, сев рядом и поглаживая кудри девушки в пустой аудитории. - Ерунда! С вашими парами это не связано… – утиралась раскрасневшаяся Аня. - Выкладывай, я не расскажу никому! – Преподавательница осмотрелась и заглянула в заплаканные глаза, полные юношеского отчаяния. - Мы с парнем пробыли в отношениях 5 лет и сегодня утром расстались… Полина прижала голову девушки к груди и сказала на ушко: - Я понимаю, что ты в данный момент чувствуешь… Но это пройдет быстрее чем ты думаешь, поверь – она рассматривала распускающиеся почки березовых листьев за окном – лучше заняться чем-нибудь более стоящим того…