Часть 12

«Так и в жизни не замечаешь ловушки, когда люди, склонные к анализу и обобщениям, сходятся вместе и проводят время в обмене гордых, свободных идей. В этом смысле ум есть наслаждение незаменимое» А.Чехов «Палата №6» «Человеку надо – одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела» Ф. Достоевский «Записки из подполья» Должно быть, кто-то проклял Сергея Д., ведь этим утром ему вновь необходимо встать, сопротивляясь нежности одеяла, и, оставив отпечаток себя в постели, направиться в университет. Человек предусмотрительный и высокообразованный он заварил говяжий доширак – а именно так написано на упаковке – и, дождавшись пока лапша набухнет под влиянием воды, принялся вкушать студенческий завтрак, за пределами коего нет ничего в данный момент: Наполняя ротовую полость, вкуснейшая лапша уносила его в края счастливой жизни, а самое главное – отвлекала от злополучной Л. Красный бульон, обжигающий горло, эту задачу выполнял, конечно же, более эффективно. Однако какой-то остаток вины тихонько еле слышно точил Д. с самого утра, возможно, это урчал живот. Тихо бурлящий желудок Д. прибыл в университет рано. Аудитория как обычно пуста. Перед тем, как зайти, Д. взглянул на расписание, согласно которому сегодня предстоят сплошные лекции. Он сел и начал ожидать. - Привет – для приличия сказала ему первая вошедшая девушка. Д. хотел ответить, но она быстро отвернулась, раскладывая на парту вещи. - Да пошла она! – заходя с Андреем в аудиторию, говорила Настя – Пастернак не литература! Бунин не литература! Ахматова не литература! А что литература-то? - Насколько я помню, для нее вообще двадцатый век полностью похоронил русскую литературу – с насмешкой добавил Андрей. Д. подслушивал, не о нем ли говорят. - Вы о ком? – спросила Тамара, случайно услышав разговор. - У Аллилуевой снова припадок консерватизма – ответила Настя с досадой – никак не хочет признавать искусство в том, что сколько-нибудь отличается от ее любимой литературы! - Иногда с ней можно согласиться. Все-таки всем нам нужна некая национальная общность… - Пускай навязывает свою общность кому-нибудь более подходящему – заметил Андрей – Религия уже давно отжила свое. Тамара еще постояла возле них несколько минут, желая выразить свою позицию более подробно, но нарочитое их равнодушие оттолкнуло ее, как и планировалось. Вытолкнуло из аудитории на время. - Господи… – Настя сжала кулачки – У нее вообще за душой нет ничего? Может быть какое-нибудь собственное мнение? - Что поделать? Религия засела слишком глубоко в ней и вытеснила какое-либо мнение, затуманила трезвый взгляд на вещи – поддержал Андрей. Они разговаривали достаточно тихо, чтобы никто не услышал. Д. вслушивался, как мог, пока не выдал себя странным положением тела. Также урчание живота нарушало умеренную тишину беседы. - Покушать бы, да Сергей? – иронично Настя обратилась к нему. Д. улыбнулся и сделал комплимент для успешного приближения: - Хороший свитер. Кажется, Данила Багров носил такой же. - Спасибо – умилительность Настиной улыбки слегка смутила его – Люблю носить что-нибудь такое… антиэстетичное, игра контрастов привлекает куда больше, нежели вычурность обложки – расшифровала она часть своей тайной среды, немногим доступной. Вошла Рита и окинула взглядом Д., на лице было заметно отторжение от его синих джинсов и красной рубахи. Сама она облачена сейчас в темно-фиолетовый пиджак, дополняемый мягко-белой рубашкой, и темные брюки, чуть прикрывающие коротенькие бархатные сапоги. - Ну что, готовы к антиутопиям? – спросила она у всех, кроме Д. - Даже интересно, что нового про них могут здесь рассказать, когда весь интернет ими заполонен? – Настя продолжала сиять непроницаемостью. - Не суть, скорее бы уже встретиться с моей любимой Полей, ее лекции – последняя услада для ушей. - Разве семинар сегодня? – Д. удивился. Хоть убей, ничего такого он не помнил. - Конечно – ответил Андрей. Чем же нужно забить голову, чтобы забыть такое события, думал он. - Но в расписании по-другому написано. - Понимаю, жить без талмудов многим тяжело – поддержала Рита – Привыкай, Поля нам заранее написала в беседу, что семинар пораньше проведет… Д. смотрел на одногруппников и завидовал: Ему тоже хотелось сиять непроницаемостью, приблизиться к общности этой тайной среды, состоящих из культурных отсылок и интеллектуальных бесед, поражающих своей духовной глубиной, но кто же придумал такое расписание, которое можно взять и на ходу заменить? Под чью же дудку он пляшет вот уже четвертый год? - У кого-нибудь есть задание на семинар посмотреть? – спросил Д. Насмешливые взгляды скользили по его дрожащему от стыда телу, реплики о предстоящем экскурсе в историю литературы нового века летели мимо, указывая путь к заветному Декамерону товарищей, наконец, после третьей попытки Юля дала посмотреть ему листок, который гласил: • Раскройте суть понятия «Утопического мышления» и «Утопии», опираясь на работы неразборчиво… • Назовите ключевые черты антиутопии, с чем связано развитие жанра? • Основные вехи творчества Е.Замятина, проанализируйте статьи «Я боюсь», «О литературе, революции, энтропии и прочем». Кто придумал штудировать столько источников, твердил он себе, яркий пример того, как некто определяет, что мы будем делать. Притеснённый своей неготовностью Д. сел подальше от преподавателя и наблюдал за ходом семинара, иногда записывая что-нибудь важное. Но чей-то назойливый шепот мешал ему. Л. тихо хихикала с Виталей через парту справа от него. Д. усмотрел в этом акт неуважения к себе и хотел сделать замечание, но когда представил себя в таком положение, быстро пристыдился неизвестно чего. Не для того ли он хотел сблизиться с компанией одногруппников, чтобы разузнать о ней? Сколько прошло? Уже где-то больше полугода, а он все ждал, пока обучение на филфаке закончиться и уже точно можно будет не видеть ее никогда! В конце семинара он задал вопрос Буниной: - Простите, что не подготовился в этот раз, но не кажется ли вам, что автор хотел бы, чтобы иррациональный корень овладел бы всеми нами и мы бы отупели вконец, не было бы тогда ни войн, ни страданий, ни сомнений… Полина Сергеевна поправила очки для лучшего рассмотрения источника этого нелепейшего вопроса, улыбнулась и ответила: «Нет». Человек непредусмотрительный и, по всей видимости, не столь образованный Д. направился домой в сопровождении смешков, среди которых он различил и тембр Л. Но Полина Сергеевна остановила его возле двери. - Сергей! Куда это вы направились? Неужто хотите пропустить идеально дополняющий нашу встречу семинар Надежды Олеговны по зарубежным антиутопиям? – спросила она, словно речь идет о семинаре, к которому Д. подготовился – и не забудьте, пожалуйста, о занятиях на следующей неделе: Семинар по «Мастеру и Маргарите» и разбор любимых стихотворений. - Еще один семинар? Но в расписании не было даже вашего! – Д. выкрикнул нечто похожее на возмущение. Преподавательница дружно пожала плечами, собрала вещи со стола и ушла. Негодуя, Д., чтобы убедиться, не обманывали ли его глаза, вернулся к расписанию возле деканата, но листка там уже не было. Деканат закрыт, скорее всего, на перерыв. После своего нелепого вопроса возвращаться в аудиторию он не торопился. Зачем он позволил себе всю эту клоунаду? Ведь знал же, что предположение носит бредовый оттенок и все равно озвучил его на весь этот круг уважаемых особ! С другой стороны получилось прикольно… Мысли вслух учат быть осторожнее, хоть и до сложной системы оптических обманов, используемой товарищами-филологами ему еще далеко. Ах, как все-таки искусно, восхищению его не было предела, все они скрывают себя под бесконечными слоями скромности и тонких забавностей! И при этом как отражают себя на концептуальном уровне в каждом слове, действии и даже виде. Л. и Виталя, разговаривая о чем-то интересном, прошли мимо Д., упрямо стоящего возле пустого стенда с расписанием. Кажется, в их диалоге очень тихо прозвучало его имя, но выяснять это он не торопился, ведь можно было просто вернуться в аудиторию, где Л. теперь не было, и подробнее разузнать о надвигающемся семинаре, что он собственно и хотел сделать. Ему оставалось пара шагов до аудитории, как вдруг Надежда Олеговна выглянула и сказала: - Сергей, скорее! Мы заждались вас уже! В аудитории было тихо, так как все шептали о своем. - Итак, сегодня Оруэлл? Надеюсь, все готовы – преподавательница села за стол – Первый вопрос: Пара слов о биографии автора. Кто что скажет? В интонации фразы угадывалось ожидание неготовности студентов. Д. быстро вычитал из википедии биографию Оруэлла, но рука его в отсутствии поддержки оказалась прикованной к холодной парте, пришлось выжидать. Лес рук в аудитории также не предвиделся. При том, что Тома и Вера прикрывали от острого взгляда преподавателя, желание ответить настойчиво не покидало его, но быть белой вороной среди ворон белоснежных не красило Д. Почему никто не захотел подготовить этот элементарный фрагмент? - Ладно, даже не буду вас докапывать – сказала преподавательница, оставив пробел в знании навсегда. Тома и Вера перешептывались о насущных проблемах: - Кем возомнили себя эти профурсетки? Без знания своих корней мы все пропадем! - Тома, чего с ними спорить, ты посмотри, во что она одета – какой-то свитер из девяностых и клоунские штаны в полоску – Вера никак не могла поправить сарафан – Я тебя умоляю… Эти люди даже не понимают, что воспитание личности начинается с ухода за внешним видом. - А этот бесхребетный косящий под женщину ей только поддакивал! - У людей недостойных всегда найдутся поводы для утверждения своего Эго за счет других. Небось, еще и за спиной тебя обсуждали… Виталя и Л., извинившись за опоздание, прокрались по стеночке к задним партам. - А эта мадама так вообще, то с одним посидит, то с другим… Непорядочная женщина. - Тома, успокойся! У человека должна быть личная жизнь… Правда она так и не отдает деньги за цветы преподавателям уже полгода… Скупость – первый признак мелочного малодушного человека. Я один раз ей высказала, что непорядочно было игнорировать мое сообщение по поводу кружка, могла бы ответить просто «Нет». Так она мне такого наговорила. Сарафан ей, видите ли, мой не нравится! Да что она знает! Крашенная фальшивая девка! Нацепит кресты какие-то на запястье и думает: «Эмо». Я таких дурочек повидала на своем веку… - Прошу прощения – тихо вмешался Д. – а эта фальшивая девка, как вы говорите, часто ли сидит с нашим старостой? - Сергей! Подслушивать – некрасиво – Тамара сделала замечание скорее с наслаждением, чем с осуждением – А с какой целью вы интересуетесь? - Да понятно же с какой – двинув соседку по парте локтем, Вера заулыбалась точно Мона Лиза – частенько последнее время сидит с ним, если посещяет, конечно, пары, а то эта с позволенья сказать женщина очень легкомысленно относится ко всему нашему сообществу. А вы сам-то неужели не замечаете этого, вроде бы каждый день вас здесь вижу? - Я не особо слежу за общественной жизнью университета – Д. боялся сболтнуть о том, как пытается удавить свою озабоченность этим вопросом день и ночь, помимо прочего еще и потому, что сам был неуверен, озабочен ли он этим вопросом или подавление удалось. Пока все перешептывались о чем-то, Д. составлял компанию железному стулу, которому, казалось, он был очень даже достойным украшением. Когда преподаватель призвал подвести итоги, несколько человек традиционно высказались относительно параллелей с действительностью. - На мой взгляд – очередь дошла до Виталия – Художественный мир «1984» более всего походит на Россию тех времен с ее диктатурой и репрессиями. Д. хотел было дополнить ответ вычитанным из биографии фактом, что автор вдохновлялся реалиями послевоенной Британии и работой на BBC, а в самой России ни разу не был, но плачевный опыт его ответа на предыдущей паре вкупе с молчанием на нынешней помешали это сделать. Таким образом, он не заработал ни единого балла за семинар. Однако на следующей неделе он уже подготовился как того требует преподаватель. Первым Д. посетил семинар, где студенты представляли свои излюбленные стихотворения и демонстрировали на них свои навыки лирического анализа. Пустующий рядом стул заполнила внезапно вошедшая Настя: - Андрей приболел, к сожалению – шепнула она на ухо – непротив, если я присяду? Д. отодвинул свой стул подальше и согласился. Студенты по очереди высказывались назло немоте мира и Д. ожидал своего часа, в то же время побаиваясь запятнать себя перед всеми. Он внимательно наблюдал за поведением выступающих в попытке вычленить для себя черты их поведениям: кто-то говорил более уверенно, кто-то использовал просторечия для связки, наиболее сильные выступали в одиночку. Поймав себя на мысли, что копируя чью-то тактику, сложно выразить себя, он невольно оглянулся в сторону задней парты, где сегодня сидел один Виталя, и что-то похожее на улыбку тихонько мелькнуло по лицу. Настал черед Ани Поздняковой в зеленой хиппстерской рубашке с закатанными рукавами, на руке у нее красовалась фенечка цвета радуги. - Я приготовила стихотворения Иосифа Бродского «был только тем, чего ты касалась ладонью…». Как мне кажется, оно наиболее ярко отражает его концепцию поэзии. Для начала я прочту стих. - Интересно, много она у Бродского слямзила? – шепотом произнесла Настя в надежде не быть услышанной. - В каком смысле? – удивился Д. Настя оглянулась на него, будто вспомнив, что сидит не одна. - Аня пишет стихи на похожую тематику – секрет был раскрыт ей с неочевидной легкостью. - Не знал, что вы так близки – Д. медленно, будто пытаясь не выдать любопытства, развернул к собеседнице туловище вслед за головой. - Мы и не близки – этот факт был высказан с неким призрением, напоминающим обиду. - Тогда откуда вы знаете о стихах? – Д. случайно заметил, как Тамара и Вера не отрывают от него любопытных глаз. Чтобы не мучить себя догадками о их мыслях на счет его поведения, он отвернулся от них как можно быстрее. - Мне рассказала об этом Сима, которой рассказала об этом Вика, которой рассказала об этом Рита, которая об этом узнала непосредственно от самой Ани. - И что за у нее стихи? Хорошие? – Д. дивился творческим порывам коллег. - Мне понравились, но сейчас слушаю Бродского, и он мне жутко их напоминает. Аня хорошо раскрыла одиночество духовно развитой личности в условиях пошлости и продажности. Образ слепой старухи, несущейся навстречу гибели, в точку. Я вообще обожаю всякую такую чернуху в стиле Балабанова. Наверняка этот образ и был навеян «Грузом 200». С тех пор мало что изменилось. - Возможно, старуха не слепа, а просто не хочет видеть? – предположил Д. - Вы тоже ценитель, Сергей – тонко улыбнулась Настя – на кого же вы ориентируетесь при написании своих стихов? - Нет, что вы – Д. стесняло внимание – я не пишу стихов. - Тогда откуда вам знать про то, слепа старуха или нет? Вы же даже стихов ее не читали… - Просто не все старухи ведут себя так, как вы описали. - Я описала образ, то есть обобщение, что является орудием автора в создании художественного мира. К сожалению, не все видят разницу между образом и реальным общественным типом, так ограниченным в своих проявлениях, в чувствах, мыслях… - Разве образ слепой старухи не отражает ограниченности? - В том то и дело! Это образ обывателя, автор же на сотню шагов впереди. В образах распыляется безграничная личность автора, обыватель же мыслит иначе… Он мыслит категориями приземленного, понимаете? - Дорогие студенты, уважайте выступающих! – Вера сделала замечание. - Извините… – проговорил Д., возвращая взгляд на Аню. - Все эти детали «Ушная раковина», «Зрячесть», «Вложила голос» указывают нам на то, что автор связывает процесс сотворения, творчества с любовью к женщине – вещала Аня с кафедры – Лирический герой без нее абсолютно не существует. Другими словами, поэта создает его женщина. Уж не знаю можно ли считать ее музой, на это прямо в тексте ничто не указывает, но он точно боготворит ее. В этом есть нечто от мифа… Шум аплодисментов возвращает Аню на землю и слегка смущает. - Хорошо, Аня! Блестящий анализ. Есть ли у кого вопросы? – Бунина дирижировала семинаром. В этот момент вошла опоздавшая Л., извинилась и прошла мимо Д. в самый конец аудитории. Д. решился раскрыть себя раньше времени. - Аня, как вы считаете, можно ли сказать, что автор подчиняет себя… – он сделал глоток воздуха – женщине? - …Честно говоря, я не думала об этом – Аня протерла оптику. - Но вы же сказали, что автор боготворит женщину. То есть покланяется ей, подчиняет себя ей… - В тексте не сказано о подчинении, ведь «шар вращается покинутым», то есть его никто не трогает. Речь идет лишь о создании поэта, не о подчинении… Поэтому думаю так сказать нельзя – Аня на секунду через стекло очков бросила предосудительный взгляд в сторону вопрошающего. Д. хотел забраться обратно в панцирь, но обнаружил, что его больше нет. Давно ли панцирь исчез? И куда теперь податься? Ведь все видят его сейчас таким, каков он есть этот ненасытный человечишка, ничего не понимающий в поэзии. Как ему теперь выступать со своим срамом? У всех у них вон какой богатый внутренний мир, а что он? Что может он сказать также как и они – назло немоте мира? Когда же очередь дошла до него, он старался не смотреть в сторону Л., чтобы не увидеть, как она сидит с Виталей. Неорганично дополняя кафедру, он закрыл глаза и начал все ниже спускаться по «Бруклинскому мосту»: - Так я    в вечерней         сереющей мерещи вхожу,    смиренный, на Бру́клинский мост. В какой-то момент он споткнулся на фрагменте «Вместо стилей» и кубарем покатился вниз по лесенке. Хотел ли он услышать смешки в свой адрес или только ожидал их, уши ничего не уловили. Два человека похлопали ему, и он открыл глаза. - Господи, почему из всей лирики Маяковского, где есть место и любви и критике мещанства, вы выбрали именно эту оду конструктивизму? – не поднимая руки, вопрошала Рита. - В том то и дело… – начал отвечать Д. – о любви написано и без того слишком… много. Хотелось чего-то нового… чего-то о вещах возможно… - О вещах? – удивилась Полина Сергеевна – в мире много интересных вещей, почему же именно мост, действительно? Д. шарил глазами по аудитории и придумывал, что бы такого ответить, такого, что могло бы удовлетворить чутких поэтов. Он рыскал по лесенке обратно наверх и наконец придумал: - Через мост я могу добраться до звезд, узнать все тайны мироздания, что скрывают эти небесные тела! Умиленные возгласы пронеслись по аудитории. - О звездах у Маяковского вы могли бы взять «Послушайте!» – поправила Бунина, внимательно рассматривая Д. – оно бы лучше подошло вашей натуре, судя по всему… А теперь анализ! - Конечно – заплутал Д., возвращаясь назад – Как и сказала Рита, данное стихотворение – чистейшая ода конструктивизму с его утилитарными задачами: Польза человеку. Обратите внимание, какие функции мост выполняет в тексте Маяковского… Большая часть аудитории погрузилась в телефоны или укромные беседы, возможно, о Д. - Восхитительно! – отозвалась после анализа Полина Сергеевна – каким же уникальным человеком был Маяковский! - Полностью согласен! – добавил Д. - Как же нужно уметь лавировать между повесткой и настоящим искусством! - Повестку я все-таки постарался не брать! – уточнил Д. - Великолепно! – аплодировала Бунина, улыбаясь – Ваша ирония прекрасна! Мы оценили. Садитесь. Прозвенел звонок и все разошлись, будто ничего и не было, погрузились в свои грезы о недостижимом. Л. хохотала с Виталей на всю аудиторию: - Твои рассказы просто шедевральны! – голосила она. - Спасибо, а что тебе конкретно в них нравится? – Виталий был польщен. - Да ничего я рофлю, пишешь какой-то кринжовый бред для школоты. Их окружил женский смех. Виталий обиделся, толкнул Л. и убежал. - Ах ты! – крикнула она и побежала за ним, слегка задев локоть Д. Чтобы хоть как-то отвлечься от резвящихся Д. стал готовиться к следующему семинару. Маэстро Булгаков освежил в памяти прошлую бессонную ночь, когда Д. просидел над его не горящей рукописью до утра, испытывая знакомый, но будто бы забытый укол вины. Михаил Афанасьевич и прежде зацепился за краешек сознания, сойдя с лунной дорожки, занял удобное кресло и надел монокль. - Федор Михайлович вас не образумил, может у меня получится? Поймите же глупец! – обратился он к Д. – Отрекаться от истины гибельно для вас… и не только для вас, все человечество неуклонно идет под нож того механизма, что запустили большевики более века назад! Д. слушал с самого утра эти возгласы. - Творчество – вот путь к истине! Путь наверх к Богу! – продолжал Булгаков – Я вижу, вы парень не глупый, послушаете меня, хоть я и, безусловно, буду достукиваться и до других… - Видите ли, я это уже проходил… это не привело ни к чему хорошему – ответил Д. с грустью – кстати, о каком именно механизме вы говорите? - Механизм расчеловечивания всех нас, уничтожения культуры и не только русской, а вообще человеческой христианской культуры в конечном итоге это приведет к гибели, повторюсь! - А вот Ницше говорит!... Говорил… что к гибели приведет именно христианство… И кому из вас верить? – Д. погрузил голову в раскрытые ладони – А ведь впереди по программе еще постмодернизм, а я уже ничего не понимаю! - Этот безумец был прав только в одном: Роль творящего велика. Но творящего искусство! – Булгаков закурил – Сергей, вам же не нравится чинить насилие над ближним? - Нет, конечно! - Вот видите, все просто. Значит истина на моей стороне! Вам нужно еще раз внимательно перечитать главу про отношения Мастера и Маргариты, и я верю, все проясниться… Без творцов будущее немыслимо! - Что-то знакомое… Кажется вы вторите Блоку с его новым человеком… А Блок вторил отчасти Пушкину с его пророком… Все таки неплохой у вас вышел фанфик на «Фауста». - Мы не вторим! Мы есть код русской культуры! И не пишу я никаких фанфиков! Этот ширпотреб даже рядом не стоял с той литературной традицией, что я представляю… – Булгаков встал из-за кресла – Кажется, я ошибался на счет вас, вы слишком примитивны и предсказуемы… любой из ваших одногруппников куда больше подходит на роль творящего, нежели вы! Для творчества нужно иметь что-то за душой, а вы абсолютно… пусты… - Что поделать, я и, правда, опустел… - Сергей Д., Я обвиняю вас в пустоте и прозрачности для окружающих! – Михаил Афанасьевич уронил пепел на пол. - При всем уважении, мэтр, но здесь не курят! – Д. захлопнул книгу. Прозвеневший звонок открыл заседание по реабилитации Булгакова Михаила Афанасьевича, в частности его рукописи «Мастер и Маргарита». Капельмейстер Бунина жестом усадила по привычке встающий оркестр. - Как вы знаете из биографии Михаила Афанасьевича, в его адрес неоднократно бросались обвинения, по большому счету над ним вершили суд его современники, также тематика суда во многом была задействована и в ключевом его романе «Мастер и Маргарита», которому мы и посвящаем наш семинар. Поэтому для пущей концептуальности я бы хотела, чтобы это был такой семинар-суд, где мы постараемся разобраться насколько был оправдан суд над писателем. Итак, кто хочет нам озвучить из биографии условную сторону обвинения? Настя вызвалась отвечать в кромешной тишине зала: - После гражданской войны, во время которой писатель испытал на себе тяготы сельского врача, ему пришлось обосноваться в советской России, чего он никак не хотел, так как всегда был на стороне белых, и остался их сторонником даже во времена НЭПа. Свой главный роман он начал писать в 1928 году и продолжал прорабатывать его на протяжении 12 лет вплоть до смерти в 1940 году. Книга так и не была завершена, но, по всей видимости, и не была бы опубликована при жизни, так как критиковала образ жизни советских граждан и политику партии. Заботу о рукописи он завещал жене, которая лишь после «Оттепели» в 1967 году опубликовала книгу. В восьмидесятые годы она получила полное распространение – Настя окончила доклад, выдержав паузу. - Хорошо, исчерпывающий ответ, перейдем к стороне защиты – кафедра подчеркивала статус капельмейстера – В лучших традициях русской прозы защита у нас представлена в виде романа, давайте же раскроем его суть. Композиция. Андрей, прошу. - Книга представляет роман в романе или лучше сказать «О романе». Основная сюжетная линия посвящена гастролям Воланда, его взаимодействию с обывателями, и чуть позднее раскрывается линия Мастера и Маргариты. Иршалаимские главы посвящены истории Понтия Пилата и Га-Ноцри. - Андрей, какое место отводится главам о Пилате во всем сюжете? - Я читал эту книгу до этого только в школе, и для меня оказалось открытием, что вся история Пилата, насколько я понял, это книга Мастера, хотя начинает ее раскрывать именно Воланд. - Хорошо! – жестом прервала выступление Полина Сергеевна, замедлив ход процесса – о Мастере чуть позднее. Обратим внимание на Воланда. Сима, пожалуйста. - Образ Воланда отчасти позаимствован у Гете, это был Мефистофель из «Фауста». Однако здесь Сатана не является абсолютным злом… Это скорее… судья, бичующий пороки современного человека. - Отлично! Сима, а почему именно Сатана? И как именно он раскрывает пороки? Сима посмотрела несколько раз в тетрадку и ответила: - Думаю, это связано с романтической традицией Гофмана, где филистеры не замечали вокруг себя истинной картины мира, за что карались существами, скрывающимися за ширмой обыденности. К романтизму отсылает, например кот Бегемот. А целью Воланда было посмотреть на то, как изменился человек за последние две тысячи лет. Возможно, Булгаков хотел показать, как советская власть повлияла на людей за последние годы? «Квартирный вопрос» их испортил… На мой взгляд самый яркий эпизод, который это показывает, когда голодная толпа лихорадочно собирала разбросанные деньги. - Сима, молодец, дадим ответить другим! Если Воланд судья, который судит обывателя, кто же тогда Бог? Постепенно постараемся ответить на этот вопрос. - У Гете Бог заключил пари с Мефистофелем – добавила Рита – Думаю, что здесь что-то подобное, ведь когда Левий Матфей посетил Воланда, тот довольно сдержанно принял его и… - Хорошее наблюдение, Рит, но мы забегаем вперед! – прервала Бунина – Чтобы все поняли, Виталя, расскажет нам кто вообще такой Левий Матфей. Отвернув голову от соседствующей Л., парень собрался с мыслями и начал потихоньку отвечать: - Левий это один из героев истории про Пилата. Там он, кажется, распространял учение Иешуа … - Иешуя это Иисус получается? – Бунина смотрела из под очков на Виталю. - Думаю, да. Ведь именно за эту религиозную историю и осудили Мастера, как осудили бы и Булгакова – ответил Виталя в ожидании чего-то. - Все согласны, ребята? – Капельмейстер оглянулась на весь оркестр, так бывает, когда задние ряды не совпадают в ритмике с остальным оркестром. Приходится заново согласовывать игру, иначе композиции не выйдет. - Почему? – Тамара пыталась выровнять ритм – Иешуая же на допросе у Пилата сам сказал, что его учение Матфей неправильно всем пересказывал и что он против насилия и бунта, он за мир во всем мире, ведь только так можно прийти к раю на земле. Это сказано как бы в противовес той революции, которую застал сам писатель, несправедливую и кровавую. - Тома, а что Левий Матфей-то делал в реальном мире рядом с Воландом? – Полина Сергеевна, прищурившись, улыбнулась в предвкушении какой-то развязки. - Ну как… Это же библейский персонаж, Бог послал его передать Воланду, чтобы тот отпустил Мастера на покой. - Для начала стоит сказать – перебила Аня из-за спины – что вся эта история с Пилатом это не повторение точь-в-точь Евангелия, а как бы его версия по Булгакову… - Наконец-то! – Бунина щелкнула пальцами – Только не по Булгакову, а по Мастеру. - А р-разве автор не воплотил в образе Мастера себя самого? – спросила Л., обняв себя руками и приготовившись уносить в безопасное место, где ее никто никогда не найдет. - Нет, конечно! – взялась пояснять Маргарита – ведь образ позволяет нам взглянуть за пределы привычного. Мастер это человек, которым Булгаков, возможно, хотел бы быть, но не стал, от лица которого хотел бы вершить суд над разлагающими культуру обывателями. В этом он действительно последователь романтиков. - Я хотела бы дополнить Риту – активизировалась Настя – На мой взгляд, этот роман показывает, как создается образ и как он может влиять на мир, тот мир, который филистеры называют реальным, то есть доступный только глазу. В образе Мастера воплощен тот самый романтический идеал поэта, зрящего в самый корень мира. Ведь именно Мастер написал правдивую версию Евангелия, в чем мы убеждаемся из самого факта появления Матфея в реальном мире ближе к концу романа, именно Мастер способен через свое творчество открыть глаза на правду, с целью чего Бог и заказал у него роман о Пилате. Мы еще не говорили об образе Ивана Бездомного, которого система, что его взрастила, упекла в психушку, так как не поверила в существование Сатаны. Однако парадокс заключается в том, что именно в психушке находятся те, кто видели истинное положение дел, видели Воланда и то на что он способен. И учитывая ветку Маргариты, случившееся с ними это лишь маленькая толика способностей Сатаны. Он хоть и зло, но автор здесь показывает большее: Воланд часть традиционных понятий о добре и зле. По мысли автора даже зло способно разоблачить те пороки, источником которых является современный сытый человек. - Настя… Бунина ошеломлена – ты вышла на какой-то новый уровень контекстов или даже интертекстов! - Это во многом было в источниках по семинару, но спасибо. - И ведь действительно Бездомный также немаловажный образ в романе. Кто еще хочет дополнить Настю? Может быть Сергей? - Я? – удивился Д., слушавший споры об образе, пустовавший желудок требовал больше дров, поэтому трата энергии на ответ была нежелательна. - Другого здесь нет… – все засмеялись вслед за Буниной. - Ну, хорошо, просто вы… так интересно спорили. У меня возник вопрос, я его задам после своего ответа. Просто роман очень большой и сложный как по мне… - Конечно, мы поможем, если что! – заботливо сказала капельмейстер. - Так вот, если я правильно разобрался, молодой и неопытный Иван Бездомный, кстати, фамилия как бы подсказывает о его неопытности, он плохо разбирается в истории и все эти события со смертью Берлиоза постепенно меняют его, затем Мастер объясняет ему, в чем отвратительность его стихов… - Тааак – вела его Бунина и указывала пальцем остальным жест «Не подсказывайте!». - Ииии – мысль о мини-пицце на мгновенье затмила семинар – вдохновившись историей Мастера о Пилате он придумывает свою, фантазируя на эту тему и приходит к осознанию порочности того социального заказа, который был призван выполнить. Но в реальности были ли у Булгакова такие… идейные последователи? - Может и не было, но суть образа в том, чтобы вдохновить нас на познание того логоса, что и Мастер стремился познать – пояснила Полина Сергеевна – Наконец, сама суть образа в чем она, Сергей? Вспоминаем теорию литературы… - Да помню я, помню… просто сомневаюсь… - Понимание художественного образа зависит от конкретной культуры и даже традиции… Если же смысл образа человеку нашей культуры не ясен, то напрашивается вывод об отношении его к какой-то другой культуре… – Полина Сергеевна в задумчивости устремила взгляд на портрет Пушкина в конце аудитории. - Что вы хотите сказать? – Удивился Д. – образ Бездомного я прекрасно понимаю, просто не вполне уверен, есть ли что-нибудь там, откуда якобы была заказана рукопись Мастера… А если там вдруг никого нет, для кого же Мастер писал новое Евангелие? Эти идеи можно использовать как угодно и не только эти… поэтому не могу вполне согласиться с автором. - Ну, ничего страшного… – Полина Сергеевна погладила Д. по голове. В его ответе она уловила струны гитары, которая никак не вписывалась в оркестр, впрочем, ее легко можно перепутать с мандолиной… Нужно менять тактику. - С другой стороны современники Булгакова думали также… – Рита размышляла вслух – возможно сама ограниченность современного человека приводит к такой реакции на творцов? Не зря Шпенглер писал о закате… Булгаков ему очень созвучен. - Речь здесь даже не о Боге – добавила Настя – сама установка на непознаваемость мира, воинствующий атеизм не терпит иного мнения… иного проекта действительности, который мог бы предложит творец образов. - Любая национальная черта, отличающая русских, подвергалась искусственному размытию в котле репрессий – продолжала Вера – в том числе и попытки Булгакова обновить русскую культуру через немецкую. Аня решила дополнить композицию виолончелью: - В таких условиях лучше всего заметно проявление творческого гения настоящего писателя, который не остановится не перед чем, возможно даже такие условия только в таких условиях и возникают истинные поэты, контраст – лучший способ сравнить конъюнктурщика и творца. Бунина посмотрела на часы, через минуту суд должен подойти к концу. - Итак, ребята, сегодня все хорошо поработали, но последний вопрос: Что можно сказать по поводу образов Мастера и Маргариты? - Взгляд на любовь у Булгакова, конечно, связан с преданностью в условиях травли и выживания со свету – ответила Рита. - И-истинная любовь заключается в ж-жертвенности… – добавила Л. напоследок. Д. скользнул по ней взглядом. - Все молодцы. Наш суд завершается победой стороны защиты: История, как мы видим, рассудила сторону обвинителя… – Бунина посмотрела на Д. и вышла из аудитории. - «Жертвенность» – подумал он, выходя из аудитории – Есть ли в ней смысл? - Привет! – сказала ему Л. – пар больше не будет, так что можем прогуляться. Она складывала в клубок свои кудрявые локоны и смотрела ему прямо в глаза прямо посреди людного коридора. - А где Виталий? – спросил Д., осматриваясь по сторонам, затем пошел обратно в аудиторию. - Да я с тобой хочу, че мне Виталя, он домой пошел – она шла параллельно с ним. - Ну, пошли, я вещи возьму – не зная, что думать, сказал Д. Неужели ей ничего не стоит вот так вот взять и вернуться? На выходе из Универа они завернули в переулок. - Я так поняла, ты обиделся? – Л. спросила это скорее уточнить, нежели из волнения. - В смысле? – удивился Д., думая, что речь идет о какой-то сегодняшней обиде, а также думая о хрустящей курочке из КФС. - Ну, ты полностью меня игнорируешь, вообще ноль внимания – она закуривала сигарету, обрамляя лицо Д. кольцами дыма, от чего он кашлял как пассивный курильщик. - Да не сказать, что обиделся, просто мы с тобой так разосрались, что для меня было очевидно, что даже если я захочу общаться то, ты не захочешь. Ты ж сказала: «Иди нахуй». Ну я как бы и… - То есть ты не обижался? - В начале был осадочек и все… потом забил просто. - Мы неплохо общались, поэтому, если ваше величество соизволит снизойти, можешь звать меня гулять и дальше. Д. не знал, как реагировать на происходящее: Ей непременно что-то от меня нужно, однако учится она уже год вполне самостоятельно, веселит ее Виталий, что же тогда? - Ты все там же живешь? – спросил он. - Да, ничего не поменялось… В воздухе Д. ощущал какую-то давящую необходимость пошутить. Унылые фразочки сами намекали на это своим существованием. - Ну и… когда можно погулять? - Мужчина: *открывает рот* Я: MUTE Шутка эта была двусмысленна по своей природе: В каком-то смысле она подчеркивала отношение к Д. как к личности, чью волю признают, и даже взывают к некоему веселью и в то же время шутка скрыто или явно подчеркивает обращение к адресату как ничтожному человеку, не видному из-за двух больших женских грудей. Д. решил принять приглашение на рофельную гонку, но в другой раз, когда у него будет время подготовиться, сейчас же от неожиданности ответная шутка выработана быть никак не могла. Поэтому он захотел уточнить: - Мне это расценивать как рофл или как намек на то, что я тебе все-таки неприятен? - Нет, это я убавляю свою громкость, чтобы лучше расслышать, ты че не понял? – Л. сказала это так, как если бы это было написано в VK, то есть распознать по интонации хоть сколько-нибудь отдаленный но все же смысл сказанного было никак невозможно. Противоречия в этой ситуации для Д. крылись столь явные, что он и подумать не мог о рофельной ошибке Л., женщины весьма умной и иногда даже образованной. Скорее он тут видел открыто предложенный выбор – желает ли он участвовать в рофельной баталии в попытке продолжить отношения с этой дамой или же отвергает последний шанс, предоставленный, как ему казалось, с барского плеча. Союз «Или» реанимировал сира Кьеркегора, который советовал поразмыслить, Достоевский же следом, подавая слабые признаки жизни, призывал согласиться и забыть старые обиды, Ницше, сидя в на глухих обоссаных лизергином задворках памяти, подстрекал также согласиться лишь бы сыграть в неприхотливую игру. Все они до сих пор ютились там – в глубине того, что принято называть сознанием, не мешая жить. - Лектор: *Открывает рот* Лена: MUTE – решился он внезапно. - КАКАЯ ЖЕ ЭТО ПРАВДА! Особенно на дистанте… «Отключить звук на сайте» – Л. смеялась все также звонко и беззаботно, что Д. не пожалел о принятом решении. Язвительная шутка заиграла новыми красками и грела душу – Про «погулять» ты спрашивал: Думаю можно завтра. Только с начальницей надо согласовать… - С каких это пор ты стала такой душнилой? – рискнул Д., балансируя на грани между иронией и оскорблением. Казавшееся похороненным в братской могиле неудавшихся отношений, это состояние дало ему ключ к новому их пониманию: Не нужно бояться задеть постироника… Если она давным-давно уже забыла конфликт, вероятно, ей важны сами отношения, ковырялся он в этой принепонятнейшей ситуации, в глубине души она, скорее всего, предпочитает рофл ресентиментарному томлению духа, значит и самому мне нужно быть проще… - Always have been – Л. докурила третью сигарету и двинулась к остановке. - Как тебе этот семинар кстати? – не отставал от нее Д., он попросту соскучился по ней, что и подгоняло его. Л. фыркнула и сказала: - В этом параде моральных инвалидов и псевдоэстетствующих ебланок мне слова не дают сказать! Рита вечно лезет со своими, безусловно, важными пятью копейками, на которых, конечно же, никому не похуй… – Д. не видел ее лица в этот момент, он старался смотреть вперед, чтобы препятствия в виде спускающихся и поднимающихся ступенек подземного перехода и летящих мимо прохожих не позволяли ему отстать хоть на шаг, а иногда все таки отставая, он уже не мог вполне расслышать ответ, хотя и без того поток слов еле поддавался улавливанию на ходу, чтобы можно было сложить на основе услышанного достойный ответ. - Еще раз – переспросил он в надежде быть не проигнорированным – Красивый свитер у кого? - Ты даже не представляешь, насколько гениален! – проржавшись, сказала Л., реагируя на искреннюю интонацию вопроса – У Нади, такой огненно-синий. - А я думал, у Насти. У нее тоже вроде прикольный… - Не знаю, обычный свитер, по-моему, у нее, вязанный… В безмолвии они дошли до остановки, Д. так и не нашел уместного, по его мнению, повода заполнить пустое пространство беседы, которое, казалось, все же с каждой минутой отдаляло Л., не замедлявшую шаг. - Кажись, твой автобус – заметила она, будто бы подбивая его уехать. - Да ладно… раз мы разговорились, с тобой за компанию поеду, мне тоже по пути – ответил он, мысленно сетуя на коммуникативный вакуум, из-за которого, видимо, Л. и заскучала с ним. - Ой, какой… – она прикрыла открывший рот ладонью в знак то ли смущения, то ли рофла, затем спросила – Ты говорил как-то, что тебя дома заебывают, а с кем ты живешь? Д. вовсе не ожидал, что вакуум будет заполнен именно таким вопросом и ответил не сразу. - С бабушкой и дядей, ну как дядей… он мне в братья годится в старшие по сути. Вот недавно еще грыжа вылезла у мамани… – виднелся автобус Л. – твой идет! Они побежали к дверям автобуса и занырнули внутрь с потоком недовольных после рабочего или учебного дня омичей. По лицу Л. можно было прочесть замешательство. - А че она лечиться не х-хочет? – спросила она, держась за поручень. - Боится, наверное… умереть на операционном столе, не рискует уже в таком возрасте под нож ложиться. - А сколько ей? - 66 будет через два месяца – Д. увидел понимающий кивок и решил задать свой вопрос – А ты с мамой живешь и все? Если не секрет, конечно… - С мамой, отец умер давно уже – сразу же ответила Л. без тени сожаления. Д. думал, стоит ли сказать слова соболезнования или это выглядело бы нелепо в данных обстоятельствах? Но Л. не остановилась на этом – Мама раньше в ментовке работала, гоняла шушеру всякую, щас уже на пенсии. - Строгая, наверное. - Нуууу – Л. закатывая глаза, будто что-то искала наверху – Да. Бывает, ссоримся из-за этого. Помню, также в автобусе ехали с ней и просто на ровном месте из-за чего-то посрались, я вышла на остановке, пива себе взяла. - Ты пьешь до сих пор? – удивился Д., боясь задеть этим вопросом Л. - Пффф. А че ты осуждаешь? – она улыбнулась вполне возможно от нервного тика. - Да нет, просто забыл уже, щас вот вспомнил… - Ну как? Вспомнил? Или не вспомнил? – передразнивала она не ясно кого. Спрессованные толпой на маленьком участке автобуса, они могли хорошенько рассмотреть друг друга: Л. сняла шапку, в которой была похожа на пупса, от нее воняло сигаретами, что не очень-то смущало Д., ведь он в своей клетчатой куртке, походящей на вокзальную сумку для одежды, и торчащими рогами волос мог и сам вызвать ассоциации с местной гопотой. Они дышали друг на друга, потому что повернуть голову было проблематично в условиях заполняющегося автобуса, и увеличивали духоту вокруг. Дабы как-то компенсировать эту духоту они рофлили над омичами, случайно попавшими в прокрустово ложе их рофельно-эстетического видения. - Вспомнила! – крикнула Л. в лицо Д. и засмеялась – недавно ехала также с Андреем, он такой, оказывается, душный… разговаривает как нормис: «Привеееет, как делааааа? Нормаааально, а у тебя как? А у меня вот собака моя любимая» И про собаку давай мне втирать весь путь… - Поняяяятно – Д. решил примерить на себя этот чудной образ. Л. вновь окатила его слюнями и смехом – Как там поживает дихотомия «Нормисы – шизы»? - Дихо кто? – просипела Л., отсылая к высказанной однажды шутке. В памяти Д. ожили рофельные беседы прошлых встреч и увлекли за собой. - Хватит воровать у меня рофлы! Это безобразие! – серьезность на лице Д. улыбнула Л., однако близилась ее остановка, о которой она уже хотела оповестить его, но люди стремительно текли из прохода, так что, боясь не успеть, поторопилась к выходу. - А ты-то зачем вылез? – Оказавшись на улице, спросила она. Д. оглянулся на оживленную улицу и пердящий выхлопом автобус, не понимая, как тут оказался, должно быть, поддаваясь привычному ходу беседы, вышел вслед за Л. - Может, сейчас прогуляемся тогда? – сказал он, расстегивая куртку, было жарковато, желтые листья только-только начинали опадать. - Маме позвоню сначала, чтобы она знала, с кем меня последний раз видели, если вдруг мое тело найдут далеко отсюда… Наблюдая за ее сгорбленной перед голосом матери фигурой, Д. пытался сгенерировать пучок рофлов или хотя бы один лишь бы не больше не молчать. - Пойдем покурим что-ли? – предложила Л. после разговора с мамой. Они встали возле какой-то стены какого-то дома. - Сигаретный дым? Ммммм… мой любимый… - Ну, я на тебя не буду дым пускать – она пустила дым прямо ему в лицо. - А ты знала, что Аня Позднякова пишет стихи? – вместе с туберкулезным кашлем выдавил из себя Д. - Я знала, что Виталик пишет рассказы – бросила Л. - И как они? - Нууу… - Уууун. - Знаешь, такой стилек у него… графоманский сразу видно… человеку нечего сказать… - Просто нищета творческой мысли! - …Просто строчит, чтобы было и все, ему в комментах написывают, какой он молодец, он лайкает и высирает дальше свои шедевры… - Живет просто райски… - …Непризнанный г-гений нашего времени. - Ты права, Рита… Они оба засмеялись на всю курилку. - Может, он хочет заполнить вселенскую пустоту своим громким словом? –иронично предположил Д. - Да нет, он вроде в конкурсе каком-то участвует – она оглянулась на включившийся в окне первого этажа свет – Ладно пойдем, здесь все про рассказы Виталия уже слышали… - Ну а как тебе перо Булгакова, например, или ты не из этих книжных снобов из туманного Альбиона? – Д. сразу же постелил себе солому в виде самоиронии. Они пересекали парковку большого «Магнита», вой кондиционеров иногда заглушал слова Л., поэтому они старались быстрее пересечь эту местность ближе к дворам за новыми высотками. - Еле дочитала до конца «Мастера и Маргариту»! От Маргариты блевать тянуло, причем от обеих! - Любят они покрывать друг друга эти Маргариты… - Во во, ага ага… Кстати в чем ты там сомневался? – Л. на секунду изменила выражение лица с наглецы на сочувственное – Я конечно извиняюс, что подслушала, но… По поводу Булгаковской шизы? Ты вроде Буниной че-то говорил там. - Если серьезно, то… - Мне похуй… - Потому что быдлу не понять… – Д. сыграл обиду, отвернув лицо и гордо приподняв подбородок. - Бесподобен – смеялась Л. – Так че там? - Где? - Ну, это самое – она кружила ладонью возле головы. - Я не считаю, что есть какое-то трансцендентное пространство, то есть непознаваемое, откуда могут какие-то символы приходить, или заказы на новое Евангелие как у Булгакова. - Точняк, я и не догадалась что роман об этом… в прочем похуй. - Умер и бог с ним… (с) Ницше. - Фактишь. Да и вообще литература эта вся – она бякнула, потом попыталась подобрать красивые слова, но осеклась – Ебать тебя не должно, короч… Они снова не заметили, как резко стемнело, скорее всего, из-за обилия фонарей вокруг большого дорожного перекрестка, который они успели избороздить вдоль и поперек. Им открылась небольшая пустующая детская площадка залитая светом фонарей, лишь отдаленный грохот тарелок на чьей-то кухне иногда звучал в одном из десятков окон. В этом урбанистическом паноптикуме из четырех домов они присели на деревянную лавку. - Слушай, не подумай, что я предъявляю претензии – думая, что нащупал правила игры, Д. потихоньку снимал маску, все с большим трудом, так как та крепко-накрепко приросла, что было не отличить ее от его истинного лица, хотя последнее время это слово, «Истина», стало для него чем-то вроде мутных Иртышских вод: Ничего не было видно, плавать он по-прежнему не научился, погружение неприятно холодное, и все ради того чтобы добравшись до воды по грудь, мигом выбраться назад пока водоросли, щекотавшие ноги, не свели с ума окончательно, не говоря уже о том, как много вокруг любителей подспудно справить малую нужду прямо рядом с ним. Такой потенциальной любительницей он сейчас видел Л., поэтому старался со всей осторожностью подойти к разбирательству – но мне все-таки интересно, зачем ты подошла ко мне… если я так задел тебя своим поступком? - Надеюсь, не слишком грубо прозвучало – добавил он, перебив Л., уже разомкнувшую губы. - Мнения своего я конечно не поменяю на счет того поступка, но Виталик например уже через неделю отказов получил от меня прощение, что тебе мешало это сделать, не знаю – она быстро моргнула два раза. - Как я уже говорил, подумал, что мы больше не будем… – теперь эти слова кажутся Д. фатально грубыми, чтобы договаривать фразу. - Понятно, но уже столько времени прошло… - А почему же ты раньше не подходила? Помолчав с минуту и оглянувшись на темные окна домов, Л. ответила: - Думала, что ты обиделся! - Все это так… – Д. говорил, с трудом скрывая робость, слова туго выходили из ротовой полости, руки призванные помогать жестикуляцией, беспорядочно помахали секунду и обвисли. Л. за долгое время посмотрела на него, правда без очков, поэтому сложно сказать, видела ли она выражение неловкости на его лице или же считывала только очертания, но она точно старалась смотреть прямо на него – бывает порой так сложно! - Вот ты шаришь в книжках этих своих, но в жизни ни черта не понимаешь, как так? – спросила она, вероятно, с удивлением. - В общем, по-хорошему мне следует извиниться перед тобой… – такой жест виделся Д. не вполне оправданным, но почему-то нынешняя обстановка и сам факт возвращения Л. принуждал его к этому. Он смотрел на один из домов в нелепой надежде на появление хоть кого-нибудь в окнах или в дверях подъезда, но скомкано выдавил из себя фразу наподобие – В общем мне… мне не похуй. - Ты серьезно? - Думаю, да. - Думаешь, ты серьезен? – спросила она, сложив руки как на похоронах – Веди себя весело и беззаботно, ладно? - Ладно – Д. расслабился и вернулся обратно в рофельный поток, из которого их на это мгновенье вырвала ситуация. Вскоре Д. проводил Л. до дома и уже без всяких объяснений перед бабушкой лег в теплую постель. Перед сном еще раз подумал о своем поведении, и понял, что доволен им, хоть и доволен не вполне. Он больше радовался возобновлению отношений с Л., какими бы они ни были. «Мы неплохо общались» – когда Л. обозначила свое отношение к Д., то не просто обосновала причину, думал Д. на следующее утро, проспав первую лекцию, а оголила свою существенную связь с ним, следует ли ожидать иных признаков этой связи от нее? На всякий случай он написал ей, пойдет ли она гулять завтра. Д. пришел в университет, где его встретил поток студентов идущих по своим делам на перемене, среди них была и Л. - О, привет, щас покурю и приду, жди в аудитории – бросила она, проходя мимо с Виталей. Нет смысла бороться с Виталей за первенство, ведь они просто курят, успокаивал себя Д., раскладываясь на парте, да и сам факт, что она все это сейчас мне сказала, уже говорит о некоем повышенном внимании ко мне, мы и правда неплохо общаемся и что удивительно, даже после такой безумной ссоры. - Пошли – крикнула резко Л. из-за двери. Они вышли в коридор напротив аудитории – Че не ходишь на лекции к Буниной? Она сегодня про Пастернака че-то затирала… - И что же там такого? – Д. плавно вошел в поток беседы и полностью отдался этой стихии. - Да я че зубрила что-ли? В душе не ебу. - Ты хотела сказать: Я че Рита что-ли? - Неееет, Рита псевдоинтеллектуальное эстетскодрочерское быдло, а зубрила это Вера, например… - Или Юля… - Не напоминай даже! - Что случилось? Она-то что тебе сделала? - Я тебе не рассказывала? – спросила Л. и, услышав «Нет», продолжила – Да короче она сегодня меня на лекции перебила, да еще и имя мое перепутала. Назвала меня Аленой, прикинь? - Это правда? Какой ужас, это же обосраться можно! - Поэтому ее больше не существует в этом доме… - А она с нами в одной комнате? - Кто? - Ну эта… как там ее блять? – услышав резкий смех, Д. интуитивно нащупал, казалось бы, забытую дорогу, заваленную воспоминаниями об Антоне. Какое-либо окончание дороги не предвиделось, и было не очень то и нужно, лишь рука подрагивала, стремясь коснуться щеки Л., но что она бы подумала при таком раскладе? - Кстати, ты так и не ответила, пойдешь завтра гулять? – вспомнил внезапно он. - Нет, наверное, надо к пятнице сообщение подготовить по лингвистике… Д. стал мысленно искать в расписании свободное место, куда можно протиснуть себя, на следующей неделе должен наступить холод, при коем Л. никак не захочет морозить пятую точку на улице, побираясь по теплым остановкам, поэтому втиснуться на этой неделе – единственный вариант. Прозвенел звонок и они, оставив Юлю недобитой в пространстве рофла, продолжили беседу в VK, находясь друг от друга через средний ряд. - Так что, ты еще помнишь, как ее зовут? – написал Д. и оглянулся в сторону Л. в ожидании реакции. Она засмеялась, прикрывая рот, дабы не нарушить ход лекции, и начала елозить пальцами по экрану телефона. Д. ожидал сообщения, лицезрея надпись «Елена О. пишет сообщение…», он лицезрел ее еще минуту чистого времени и вскоре получил ответ: «Ее зовут Юля, мало кто знает». Д. удивился тому, как мало было написано за столь длинный промежуток времени, но осведомить Л. о своем удивлении не осмелился, так как вполне возможно она бы не оценила гендерной подоплеки в данной ситуации. Он решил завершить цикл рофлов о Юле интертекстуальной вишенкой на торте: «Запомните твари!» - Напомните твари – ответила Л., огладываясь на препода. - Напомнить о ком? – сам того не желая, Д. продолжил разворачивать образ незнакомки в их совместном с Л. рофельном творчестве. В пространстве рофла Юлию поджидали разные приключения: Иногда ее забывали полностью, иногда отсылки на нее находили в стихах Блока «Незнакомка», но в итоге Д. пришла в голову великолепная мысль: - А может, погуляем в пятницу ПОСЛЕ пар? - Я пью в пятницу – когда Д. посмотрел на нее после этого сообщения, она уже шепталась о чем-то с Виталей. Неприятное чувство прошлось по всему телу Д., но он посмеялся над собой, а затем и над Виталей: - Че там с Виталей обсуждаете новый рассказ? – Л. вроде улыбнулась – давай тогда в субботу? - А ты читал его новый рассказ? – написала она. - Нет. - Правильно! Я беру на себя эту непосильную ношу. - Опять женщины страдают ради мужчин! - Слышь, быдло, не гри так. - Извини, пжлст… - Ладно, прощаю! - А о чем рассказы, хоть один пример приведи. - Нуу, о перерождении души, там… - Пык мык. - Поржала. - Не слышал. - Слышь, мудак, я на тебя даже посмотрела, пока смеялась! – это сообщение Д. воспринял как еще один признак связи, выраженный максимально постиронично, сложности вызвала и невозможность видеть лицо Л. в этот момент. - Ну, спасибо) Так что на счет субботы? – Д. казалось, что он уже навязывается. - Во сколько? – сообщение Л. разубедило его в собственной навязчивости. - Как тебе удобно, желательно застать ночной город, прошлый раз было красиво. - Тогда предлагаю в 4 утра… напасть на Польшу - (с) Гитлер. - Нацисты убили Гитлера! И после этого вы все еще их поддерживаете?! - Это был не нацист! Это был его брат близнец… Братья Гитлеры! – на сей раз тихий хохот Л. был слышен и Д., который надеялся, что она все же напоследок уточнит, время встречи без флера иронии, это бы выглядело достовернее. Затем он перечитал предыдущие сообщения и понял, что сам так и не дал точного ответа на этот счет и решил исправить ситуацию – Давай в 4. - Нет, Я пью в субботу. - Ты два дня подряд пьешь? – вжиться в рофл было для Д. более эффективной стратегией в этой издевательской ситуации, как подсказывал ему опыт. - Конечно, нахуя еще выходные нужны? Два раза в неделю – это еще норма здорового человека. - Погоди, а зачем ты спрашивала про погоду и время, если не пойдешь? – спросил Д., не зная, что будет делать с этой информацией. - Так мне в «Красное&Белое» еще идти – Д. увидел в этом сообщений иронию, однако разве шутка не строится на несоответствии с реальностью? А Л., судя по всему, действительно собиралась провести день в компании бутылки. - Пака – эффект ожидаемый Д. от этой фразы заключался в некоем постироничном послевкусии, которое не позволит Л. подумать об его обиде, но на самом деле об этом можно было только догадываться, так как ее лица он по-прежнему не видел и не слышал хоть каких-нибудь намеков на смех, вызванный резкостью фразы. Со словом «Постирония» Д. столкнулся однажды в глубинах интернета совершенно нечаянно и, ничего не поняв, стал дальше листать постироничные мемы, однако сам того не замечая, он все больше стал проникаться правилами постироничного мира, с которым его знакомила Л. Вот несколько элементарных правил общения в светском культурном обществе постироников: 1)Если человек не замечает вопиющей искренности своих слов, поставьте на место это быдло грамотным ( или как-то так, мне похуй, как сказала бы Л.) рофлом. 2) Если вы сами не замечаете, как выдаете свою шизу напоказ перед всеми, задним числом гипертрофируйте и сведите к абсурду сказанное (это можно сделать в конце фразы), чтобы не дай боже никто не подумал, что вы это серьезно. Пример: - Да в моих рофлах смысла больше, чем во всех отсылках на Шекспира у Фаулза, поэтому (!), все, что не превращено в рофл я не признаю! 3) Чтобы не позориться, почаще вставляйте между рофлами о всех остальных рофлы о себе. 4) Рофля о себе, делайте это как можно более жестко, иначе не поверят. 5) Говорите правду только в случае, если стопроцентно уверены, что ее воспримут как постиронию. В частности это касается: А) Оскорблений. Б) Собственных убеждений и неироничных фетишей. Соблюдая пять этих простых правил, вы никогда не сойдете за нормиса в порядочном обществе шизов и нитакусиков (наверное). Все это Д. вывел из общения с Л. на переменах за холодный октябрь, последний октябрь, сопровождающий его каждое утро до Университета. Что будет дальше, думал он без какой-либо фантазии, решительно не ясно, скорее всего, мы не будем с ней общаться, ведь она покинет город и забудет меня, станет жить также как и жила сотню раз до этого, а мне придется работать… Но как же так? Я же не умею работать! Или она все-таки полюбит меня за эти оставшиейся полгода с небольшим? Она не выглядит как девушка, которая хочет полюбить меня за эти оставшиейся полгода с небольшим, да и за что меня любить? Я ведь так ужасно шучу! Она, конечно, смеется иногда над рофлами, но все-таки не каждый раз, хотя и я тоже не оцениваю ее божественный юмор по достоинству чего уж говорить… Но когда мы гуляли последний раз и я решил выяснить причину ее возвращения, она так на меня смотрела… кажется она что-то понимала, кажется я увидел в ее глазах сочувствие… - Может быть, вам нужно общаться о чем-то кроме шуток? – сказал Глеб, слушающий этот бред уже целых пять минут. Он встретил Д. утром возле подъезда, чем ознаменовал очередной пропуск первой лекции. - А вдруг все это всего лишь флирт со мной? – осенило Д., захиревшего в тепле салона машины после холода улицы. - С чего ты вообще снова начал с ней общаться? – Глеб надавил на рычаг коробки передач и двинулся из двора. - Она сама подошла ко мне ни с того ни с сего на перемене и понеслось. Самому не понятно, что же ей нужно от меня, сказала «Мы неплохо общались». - Так флирт – это же хорошо! – сказал Глеб, будто дожидаясь этой фразы – ты и сам не робей, будь напористее, она второй шанс тебе дала, по сути, не упускай. Я тебе уже говорил, что можно ее куда-нибудь позвать. - А по-моему ей просто со мной весело и все. Бывает же так, что не хочешь серьезных отношений, но с человеком просто весело. - Конечно, бывает, но у тебя есть шанс завести девушку, от тебя многое зависит. Так, приехали. Они вышли из машины, и холод снова обдал Д., улицы покрыл еле проницаемый туман, а с неба тихонько сыпал снег, будто кто-то сверху стряхивал пепел со своей сигареты. - Ну и зачем ты меня сюда привел? – спросил Д., разуваясь в квартире у друга. - Щас увидишь – сказал тот уже с кухни. Когда Д. подошел, Глеб показал ему пакетик с коричневыми лепешками – классные грибочки, да? - Сразу говорю, я не буду. - Почему? - Я же говорил, после бэда Антохи я бросаю, все, понятно? – облизываясь, говорит Д. - Ну, хорошо… жаль, я уж хотел чаю сделать нам с ними… - Плюс у меня учеба все-таки, если ты не заметил, больше одной лекции я не пропущу, подвезешь меня? - Да. Только давай хоть просто чаю попьем посидим немного – Глеб уже стоял к нему спиной и заваривал чай. - Наливай, только не вздумай туда подсыпать мне твоих опят! Глеб зловеще посмеялся и сказал: - Лааадно, хотя я слышал, очень маленькая доза повышает продуктивность работы… - Сомневаюсь, что она вообще одобрит род моих занятий, если узнает… - Женщины никогда не умели по-настоящему отдыхать и веселиться, это правда. Сколько вы с ней уже общаетесь после… – Глеб искал подходящее слово – возобновления общения? - Почти полгода. - Вы полгода общаетесь через рофлы? – Лицо друга стало предельно серьезным. Д. не знал, как ответить в таком случае, и нужно ли вообще отвечать, серьезность друга вроде бы к тому принуждала. - Мне все нравится, без юмора я даже и представить себе не могу, как бы я с ней общался – говорил Д., рассматривая чай на предмет подозрительных частиц – Не вижу ничего плохого в этом. - Но общаться только рофлами это же абсурд – Глеб перемешивал чай – Должны же быть и более серьезные вещи иначе как вообще понять, близок ли тебе человек? Иначе как прощупать доверие между тобой и ней? Подобные рассуждения сейчас не казались Д. слишком животрепещущими в связи с тем, что постироничность Л., видно, подразумевала некую медленно преодолеваемую дистанцию, некую загадку, требующую усилий для разгадывания, игру, требующую умения играть по определенным правилам и щедро вознаграждающую за победу, как и все игры. Скорее всего, именно это имела в виду Л., когда говорила «Повзрослей». Не обнаружив ни одной частицы грибов в чае, Д. употребил его с другом и после получаса беседы о том, как надо ухаживать за девушками и, что хоть Л. и не типичный случай, все же стоит сделать еще один первый шаг, потому что мужчина должен всегда делать первый шаг, потому что он мужчина, потому что все равно придется заводить девушку, которая бы разделяла и в горе и радости твою жизнь. О последнем Д. думал редко, так как вставал вопрос о ребенке, которого нужно как-то воспитывать в этом жестоком мире, ему попросту было бы жалко ребенка, насильственно деформирующегося под нужды мира. Одному тоже неплохо жить, но Л. удерживала его своей загадкой, которой так не хватало современному человеку. Хотя загадка эта и носила несколько искусственный характер, так как Л. сразу озвучила причину своего возвращения, но что-то мешало эту причину принять за единственно истинную. - Удачи на учебе! – Глеб выпускал друга из машины у входа в Университет. Дружеская улыбка показалась Д. странной, но деваться некуда, предстоял семинар. Оставалось пять минут до начала, аудитория целый год уже в расписании стояла одна и та же в самом конце коридора. Поднявшись на второй этаж, Д. ощутил прилив сил, вернее даже не сил, а того что можно было бы назвать хорошим настроением, прошедший мимо преподаватель поздоровался с ним и стало приятно на душе, с чего бы это? Ведь это же обыденная формальность, которую он всегда стремился пропустить, ритуал, необходимый в среде своих для идентификации. А теперь так приятно, аж улыбаться хочется. Вскоре он заметил, как стоит на месте перед входом в коридор факультета достаточно долго, думая об этом. Надо двигаться дальше. Он проскользнул мимо деканата в надежде, что не спалят как пришел только после первой пары, хотя кому он нужен? Но все равно почему-то страшно… Да именно так: неоправданно страшно, а хочется жить, чтобы и дальше… идти по этому чертовски длинному коридору… это уже начинает надоедать, он прошел уже кажется… еще две аудитории, кажется должен был пройти больше, ну ладно. Еще немного и буду на месте… какой пол скользкий так можно и упасть и шею себе свернуть, а, следовательно, и не дойти до семинара, где увижу ее… Для испытания не хватает еще, чтобы эти уже надоевшие белые стены начали сужаться… блин как бы они реально не начали это делать… а то я и так в этом коридоре подобно сперматозойду в яйцеклетке, стремящемуся наружу, в жизнь… какая прикольная метафора получилась… все-таки филологическое образование самое лучшее, что бы кто ни говорил… кажется я на месте, это же та аудитория? Он с трудом накренил тяжелеющую голову чуть в бок, чтобы увидеть номер на двери. Да, ура я здесь, урааааа… Секунду. Семинар уже начался, судя по голосам, или это они меня обсуждают? Да неееет, пора бы уже выйти за пределы эгоцентризма! Опять метафора, какой же я умный все-таки! Так. Что нужно сделать? Нужно. Извиниться. Откланяться на всякий случай, ведь если этого не сделать, голову на отсечение в этом параде моральных инвалидов… так чужих рофлов мне не нужно. Так вот. Кланяться не нужно. Просто извиниться. Затем. Тихо-тихо-тихо-тихо-тихо-тихо-тихо-тихо фух… пройти в самый-самый-самый-самый-самый-самый зад аудитории, в самый зад мне не привыкать идти… Аахахахахаха. Интересно она бы оценила этот рофл? Ладно, пора бы уже входить… Страшно. Очень. А вдруг… Что «А вдруг»? Это всего лишь семинар, да и опоздал я на… часы забыл… теперь страшно смотреть, насколько я опоздал! А вдруг!? А вдруг я еще и скажу что-то не так, и докопаются до меня? Почему это вообще важно? Похуй. - Извините за опоздание! – вошел он в аудиторию. - Проходите, ничего страшного! – посмеиваясь, отвечали девушки, беседующие о чем-то – Какое опоздание? Перемена же, еще четыре минуты… Перемена?! Да вы издеваетесь?! Я подохну щас!... Почему я так долго шел… Глеб!!! Вытащи меня отсюда!!! Они смеются надо мной… Чуть шатаясь, он прошел назад и приземлился за парту, стараясь скрыть как можно больше себя за мебелью. «Проходите, ничего страшного!» – это же ирония была? Спросить бы у них… Щас бы музыку! Нет, нельзя у них спрашивать, они же заподозрят что-то и тогда… дурка! И музыку нельзя… меня же разнесет! И хорошо… будет… Нет! Нельзя хорошо… хорошо – плохо… Чем хуже, тем лучше… Он удерживал лицо обеими руками, чтобы никто не слышал хихиканье. Задыхаясь, уже не мог смеяться, но продолжал, пока не увидел, как приближается Юля. Если бы она посмотрела в этот момент на него, увидела бы парализовавший страх на лице. Когда она села на свое место, он тихо выдохнул. Она же всегда сидит неподалеку… как там ее… я реально забыл ее имя… жестокий рофл! А че она сделала такого интересно? Я и это забыл… Помню только Тоху. Плохо ему там было… Он до боли сжал кулак и хотел ударить по парте. Ладно. Все прошло… Он выбрался и я выберусь… А где моя Л.? Обернувшись в сторону ее парты, кроме Виталика никого там не обнаружил. Любит опаздывать. Интересно, узнает меня… в таком виде… В каком «виде»? Придурок, ты сейчас выглядишь, как и все, если рот не открывать наверное… Истинного меня… С чего ты вообще взял что именно сейчас ты являешься истинным? А может наоборот? И такова уж разница? Вот она! Идет. Как на подиуме, наверное думает, что все на нее смотрят… Как и я. Неужели я выгляжу также нелепо когда думаю, что на меня смотрят? Помахать ей? Не надо. Почему все встали? Из-за стоящих фигур одногруппников слышалось: - Садитесь, здоровались уже – Улыбчивая Бунина разложила вещи на столе – Продолжаем: После отсидки в ГУЛАГе Солженицин устроился на работу учителем, был нашим коллегой какое-то время. Лекция? Расписание изменилось? Again? Ей аплодируют или мерещится? Концерт начался громким резким гитарным соло с барабанами. Музыка была достаточно угрожающа. - Представляете – солистка начала свою песнь – недавно на мероприятии услышала от одной женщины точку зрения, что этот автор все лгал в своих произведениях о советской системе, так как ему было выгодно… До сих пор пытаются оклеветать человека, открывшего глаза на жестокую правду. Чуть позже о его главном произведении. - Наверное, ТВ шизы насмотрелась эта женщина, там до сих пор о советском мороженном рассказывают… – Д. отчетливо слышал шепот Андрея, точно тот сидел рядом с ним, а не в другой стороне аудитории. Бунину тоже было слышно с самих задних парт, будто она транслировалась с огромных колонок. ТВ шизы? Да ему же памятник у нас стоит, по ТВ и показывали… сомневаюсь, что нынешние власти что-то имеют против него… тем более что сейчас капитализм, а там вроде как был социализм… Если подумать: С чего они все вообще взяли, что нынешняя власть это наследники СССР? Потому что в партии были? Ельцину это не помешало устроить приватизацию, да и по такой логике Ленин был монархистом, так как титулован дворянином… Бунина продолжала: - В пятьдесят третьем году умер, сами знаете, кто и… настала «Оттепель», Культ личности развенчали и люди вдохнули свободу полной грудью. Теперь произведения Солженицина могли быть даже изданы. В их число входил роман «В круге первом», где автор раскрывает проблему угрозы диктатуры в условиях холодной войны. По сюжет у советского дипломата просыпается совесть, и он решает раскрыть планы Сталина по разработке ядерного оружия. Мечты Ленина о бессмертии это еще цветочки! Заключенным в шарашки инженерам приказывают разработать систему распознавания голоса, чтобы они помогли власти установить личность дипломата с записи, которую установило МГБ. Основной конфликт – работа на систему, которая главному герою, Глебу Нержину противна. Представляете, что могло произойти, когда в руках такого человека ядерное оружие? Д. тем временем пытаясь заглушить звон микрофона, следовал причудливой мысли: И что же произошло в итоге? Судя по всему, мы сейчас сидим на обломках цивилизации, уничтоженной ядерным ударом? Учитывая бомбардировку Хиросимы и Нагасаки, на месте Сталина я бы… Стоп. Хватит принимать наркотики и смотреть YouTube! Л. что-то пишет… Он взял в руки телефон и не смог даже разблокировать, экран поплыл. Стены дышали все настойчивее, голос преподавателя приближался и, казалось, исходил уже из самой его головы. Ухххх… Спокойно! Это просто нужно пережить и все… Затем на вооооооздуууухххх. Д. расплылся за партой и старался не смотреть в сторону Л., дабы не вызвать у себя панику ее потенциальной реакцией. -… «Архипелаг ГУЛАГ» – это художественное исследование, основанное на письмах, воспоминаниях и устных рассказах 257 заключённых и личном опыте автора. В романе детально изображены сцены пыток и издевательств над заключенным со стороны надзирателей лагерей. Об этом годами советская власть умалчивала, и как вы и сами иногда замечаете, не все «патриоты» готовы мириться с правдой, в раскрытие которой огромный вклад внес именно Александр Солженицин – куплет вызвал бурную реакцию у зала, с передних рядов до Д. доносился шумный и от этого не ясный шепот. - Он же еще и про деревню много написал – добавила Вера. - Да, мы коснемся его деревенской прозы на семинаре – Бунина встала за кафедру, откуда продолжала играть музыку с наибольшим диапазоном захвата аудитории, она играла русский рок – Таким образом, в данном романе автор развеивает иллюзию советского обывателя об офицерских подвигах, вдалбливаемых литературой соцреализма с самого детства. Мне и самой в свое время было нелегко это читать, но иногда просто необходимо отмахнуть от себя мифы навеянные литературой. Поколения советских людей, выращенных на бесчеловечных образах Корчагина и Чапаева, не были приспособлены к жизни вне опеки товарища Сталина… Вы же буквально два семинара назад толкали телегу о правдивости художественного образа, мысль Д. разливалась сама по себе, и большинство с этим согласилось… Что же тогда подразумевает художественное исследование? Уж не подразумевает ли оно просто выдумку из головы?! И вообще: личный опыт одного или двух ста человек все равно субъективен, а, следовательно, и не проливает свет на картину целиком, получается вообще не корректно делать какие-то окончательные выводы… Да и что в тюрьме, коей и является ГУЛАГ должно быть просто райски? Что особенного в том, что в тюрьме тяжелые условия как и во всех тюрьмах на планете? - В них же еще ненависть к другой точке зрения взращивали годами – добавила Рита – Знаете как на минутках ненависти у Оруэлла, на которые похожи эти утренние зарядки советские. Чувствую себя на одной из них. - Точно – согласилась Вера. - Постоянно одна точка зрения во всех видах искусства, другое мнение просто либо травится, либо игнорируется. Во-во. Жарковато здесь. - И так жили все! И жили просто рай(б)ски. Д. случайно выпустил наружу громкий смешок, на который все обернулись. Теперь подумают, что я людоед… - Прошу прощения… – сказал он в свое жалкое оправдание. Бунина смотрела на него с таким видом, будто сейчас обрушит всю звуковую мощь на его уставшие уши, но молчала, вместо нее это сделал внезапный звонок. - Спасибо за внимание! Лекция окончена – Солистка отвесила метафорический поклон публике и скрылась за занавесом. С мыслью о свежем воздухе Д. вывалился из аудитории и уперся рукой в стену напротив. Сколько же он мне подсыпал? - В-в-все в порядке? – возникла Л. сзади. Д. быстро обернулся в надежде уловить на ее лице еще не скрытое волнение, но не успел, если ему вообще не послышалось. - Да там жарковато было – сказал он – чуть не сдох… - Фактишь, в этот раз душнилы перегнули с либеральным фансервисом. Причем консерватизм у них как-то сочетается с либерализмом. - Ты про Солженицина? - Про него. Тоже устала уже от Буниной слушать загоны по типу «Это советская риторика хуле ты бездумно копируешь текст из старых источников». Эта бабка Вера еще в свое сарафане вонючем вылезла опять, как ждала, что заговорят про корни… - Хорошая группа… Л. засмеялась и ударила по перепонкам, затем он заметил расширенные зрачки ее глаз. - Какая ты сегодня красотка… новые штаны, круто – Д. пробило на комплименты, о которых он уже начал жалеть. На лице Л. выступило легкое смущение, непонятно о чем свидетельствовавшее: Кринж или приятно? - С-пасибо, но… - Не гри так! – и снова смех. - Какой-то ты особенно веселый сегодня – на секунду ему показалось, она что-то заподозрила. - Да я…эээ как бээ – он начал цитировать пуп, снова целясь в рофельные рецепторы, и успешно попал – Слушай, ты не помнишь за что мы троллим Юлю? - Кого… Ты думаешь, я сама помню? Корни этого рофла затерялись где-то там. - В паре дней назад? - Ага. Надо как-нибудь погулять, а то давненько мы не выходили – к своему удивлению услышал он от Л. - Поддерживаю. (с) Хрущев на двадцатом съезде партии… Я, кстати, начал задумываться над словами Буниной о советском периоде. А не преувеличивает ли она? «Так жили все!» Всяко же не все… - Скорее всего, не все, но тебе-то что? - (с) Солженицин. И вот под громкий смех Л. товарищ Солженицин падает, падает прямо в пространство рофла. - Кто здесь?! – спрашивает он, приземлившись на мягкое место. На свет показались два человека, если присмотреться, в них можно узнать объекты не менее актуальных насмешек: Виталю и Юлю. - Вы нас не знаете, но если вы здесь вместе с нами, скорее всего вы жестоко осмеяны ими – отозвался Виталий. - Кем? – спросил Исаевич. - Богами рофла – ответила Юля. - А вы-то кто? - Мы жертвы рофельной лотереи – ответила Юля – это Виталя, а я… не помню. - Не спрашивайте, почему она не помнит себя – Виталий хочет поведать новому гостю правила игры – За время пребывания здесь я понял, как примерно это работает: Если они пошутят над нами, мы автоматически против своей воли начинаем воспроизводить шутку… подстраивать себя под нее. - И как же они пошутили про вас? – Солженицин пытается разобраться, осматривая желтые поля вокруг, по всей видимости, они обоссаны. - А вы полюбуйтесь – Виталя достает тетрадь и показывает какие-то бредовые несвязные записи – именно так, по их мнению, я пишу рассказы. Издевательство! -Сынок, мои рассказы поливали грязью полвека, прежде чем я донес до людей все ужасы пережитого, так что не ной… – сказал Солженицин – и не по лжи живи! Глянув себе под ноги, писатель не обнаружил там ничего кроме желтой лужи, и спросил: - А на чем же мы тут держимся, здесь же ничего нет кроме желтого цвета? И что это за место вообще такое?! - Держимся кое-как на божественных рофлах! – крикнула Юля куда-то вверх, надеясь достучаться до создателей этого места. - А место это условно можно назвать рофельным пространством – взял рассказывать Виталий – Рофл – это шутка. Здесь испытывают разные рофельные образы на долговечность, но энтропия, вызываемая все этой мочой крайне быстро разъедает кого угодно, так что мы тут не так уж надолго не волнуйтесь… Ходят слухи, что место это возникло из большого взрыва, взрыва вызванного самоуничтожающей самоиронией одного из этих двух богов, он отдал жизнь за то чтобы мы и дальше страдали… Мы вполне можем дожить и до его второго пришествия… или первого? Не суть, иногда он рофлит и сам про себя, от чего возникает здесь, но сам я его еще ни разу не встречал в этих краях… - Ты сам придумал этот бред? Да ты у нас действительно великий рассказчик мать его! Есть ли здесь еще кто-нибудь? – осматривался Исаевич. - Раньше здесь уже возникали братья Гитлеры, но их быстро разъело мочой – уныло произнесла Юля. - Серьзено? Гитлеры?! – опешил Виталя. - Давайте пройдем дальше, исследуем местность. Может, все-таки здесь есть что-нибудь еще – Исаевич рискнул ступить дальше. Внезапно вдали послышали выстрелы, все трое легли лицом в мочу на полу. - Что это было? – Исаевич поднял голову, с бороды капала желтая влага – Откуда стреляли? - Просим извинения за предоставленные неудобства – сказали появившееся из ниоткуда два сотрудника НКВД – Нам что сказали, то мы и делаем… - А что вы делали? – спросил Виталий, чувствуя мокрые штаны, непонятно от соприкосновения с полом или от возникновения этих двоих. - Мы расстреливали по второму кругу советских граждан – ответил один из них, сняв фуражку и почесав затылок. - Очень смешно! – стоя уже на коленях Виталий воздел руки к желтому небу – Несчастная страна, несчастный народ! Пошел золотой дождь. НКВДшники исчезли за Солженициным. - Мерзость! – Юля пыталась укрыться руками. - Погодите, на вкус это… Буратино! – Виталий подставил язык, затем услышав звуки телевизора, обернулся в сторону их источника и увидел Андрея, сидевшего прямо перед ТВ-ящиком. Он качался в кресле и лихорадочно бредил: «А эта ТВ шиза с нами в донной комнате?». - Андрей, что они с тобой сделали?! – крикнула Юля Из глазниц Андрея фантаном брызнула кровь, он взял телевизор и выбросил его куда-то, где должно быть окно. - Молодой человек, вы с ума сошли? – Солженицин в ужасе схватился за редеющие волосы – Держите себя в руках, как подобает русскому человеку! - Кто это сказал? – Андрей на ощупь шел в их сторону – Кажется это голос из телека! Я же выбросила его! Руки Витали затряслись, он не мог унять дрожь: - Кажется, руки… болеют графоманией – Он прикрыл рот ладонью с вытаращенными глазами. - Не знаю, я не читала тебя – Подметила Юля. - Россия, хуле – прокомментировал Виталя, сам того не желая – Хорошо, что они рофлят, только про слова, мозгов не хватает на целые сюжеты… Шум пишущей машинки прерывает балаган. Все трое оборачиваются и замечают Оруэлла, сидящего в позе Будды и что-то строчащего на машинке. - Господа и… дамы, как я сюда попал, не подскажите? – спросил он, быстро окинув их взглядом. - Кто это? – удивился Солженицин. - Знакомьтесь, Александр Исаевич это Джордж Оруэлл такой же писатель, как и вы, который внес вклад в развенчание совковых сказок. Вот кого не хватало в этой антиутопии. - Ну, вообще-то я писал не только о Сталине – заметил Оруэлл – но рад знакомству, вы… - Солженицин Александр Исаевич – русский писатель, посвятивший жизнь борьбе против советского режима вплоть до самого его распада. - А что после меня так ничего и не изменилось? Диктатура была также в силе? - Хуже! Она угрожала поработить и весь остальной мир! - Это все конечно ужасно, но мне срочно нужно дописать мое письмо! - О каком письме может идти речь, если мы вот уже по щиколотки в моче! Кому вы собрались его отправить здесь? Я уж не спрашиваю, каким образом… - Вам конечно! Кому же еще? – худые пальцы барабанили по клавишам – дело в том, что я не могу остановиться, просто пишу и все, даже не знаю о чем! - Господи, очередная хохма этих сумасшедших – Виталя сделал «Рука-лицо». - Несчастная страна, несчастный народ! – Бредил Андрей неподелку. - Несчастная страна, несчастный народ! – отчеканил на автомате приветствие Виталик, встав по стойке смирно. - В этом нет ничего смешного! Звонкий женский смех сотряс все пространство, все они еле удержались на ногах, дождь усилился. - Готово! – Оруэлл вручил листок Солженицину, который начал зачитывать вслух содержание: «Товарищ Солженицин, не было никаких массовых пыток при тоталитаризме, а было так: Все уже были промыты ТВ шизой… - Во-во! – Андрей подскользнулся и рухнул в лужу. -… поэтому искренне поддерживали эту власть, история же была сразу полностью переписана, поэтому крестьяне не могут помнить, как хорошо было при царизме! Но в остальном я полностью вдохновлялся при написании «1984» вашим «Архипелагом»! - Как вы могли им вдохновляться, когда написали свой роман раньше «Архипелага ГУЛАГа? – Виталя пытался разобраться в этом бреду. - Ради рофла можно и историю переписать – подтвердил Оруэлл. - Я тоже люблю так делать – согласился Солженицин. - Что вы несете, придурки? – Виталий выходил из себя. - Я… я не знаю! – каждый из них понял это для себя. - Вот! Меня вдохновила ваша телеграмма перехваченная разведкой еще в 41 году! – Оруэлл протянул еще один только что напечатанный листок. - «Несчастная страна, несчастный народ!» – прочитал Солженицин – вы прикалываетесь? - Нет, не я… – с грустью ответил писатель – меня заставили это написать, всю жизнь я пишу под диктовку… Если раньше мне диктовали на BBC, затем мое творческое воображение и чувство справедливости, теперь же это… логика развертывания рофельного образа… Вот где настоящая антиутопия! - А где Юля? - Кто? – голосили писатели – здесь была какая-то женщина? Я вижу только того парня булькающего в луже. - Что сдес происходит?! – вопили Гитлеры. - Гитлер!? – Виталя подавился слюной – п-п-почему вас двое? - Потому что мы пратья Китлеры! – затем между Братьями вылез Д. и прошел мимо всех. - О боже это он! – Закричал Виталий. - Отвалите от меня, куски дерьма! – бросил Д. и шел дальше, шел пока не набрел на Таисию, смотревшую подобранный телевизор. - Где ты все шляешься? – грозно спросила она. - На поворотной был. - И че там можно делать? - С одногруппницей гулял. Таисия шарила глазами по столику, стоящему между ней и телевизором, затем спросила: - Ты не помнишь номер дурки? На самом деле она спросила, как зовут Л. и где она живет, но если бы рофл, в форме которого Д. донес до Л. в переписке эту новость, был реальностью, так бы это примерно и выглядело. Произошло это под Новый год. - Помоги мне стол накрыть! – Таисия держала новогоднюю скатерть и ожидала раскладки стола – Покажи мне хоть как выглядит она. - Кто? – Д. раскладывал стол в своей комнате перед телевизором. Уж никак нельзя предсказать такое внимание к Л. со стороны бабушки. - Невеста твоя, кто – в голосе угадывалось ожидание подвоха, впервые за 22 года внука начал гулять с девушками, которых нужно тщательно проверить. Небось какая-нибудь проститутка! - Ее зовут Л. Мы просто гуляем иногда – Д. подобрал ответ с осторожностью, чтобы его правильно поняли в среде любопытных родственников, так любящих понимать все неправильно. - Что это за имя такое – Л.? Лена что-ли? И давно гуляешь? – с недовольством произнесла бабушка. - Курса с первого… - Скорее всего, там какая-нибудь мама не горюй невеста, мне таких не надо, сразу говорю! – она погрозила пальчиком. Д., как мог, игнорировал сей жест, дождавшись Петра, они сели за стол. - Давай хоть накатим уже – сказал тот, потирая руки – А то когда там этот Путин будет говорить еще. - Через десять минут! – сказала Таисия – тебе лишь бы хряпнуть! Опять на Восточку пойдешь шарахаться? Уже со всеми там подрался? Обычно такая атмосфера считается новогодней в этой квартире: Рюмка за рюмкой провожается старый год, всплывают одни и те же истории и анекдоты, в круговороте которых Таисии приходит в голову гениальная идея позвать эту самую Л. в гости праздновать Новый год, на что Д. реагирует стыдливым смехом про себя, стыдливым, потому что кривляния нажравшегося дяди и допрос забродившей бабушки он и сам бы предпочел избежать, а гости и вовсе знать об этом торжестве кринжа не должны, но что, если – иногда он любил экспериментировать – написать об этом нелепом предложении позвать Л. в гости, ей самой? Только преподнести это как приглашение бабушки, коим оно и является, как она отразит свою реакцию на письме? Велика вероятность рофельной защиты, но все же… «Меня вот немного пугают рофлы моей бабули... она хотела, чтобы я пригласил тебя к нам на НГ...» – написал он дрожащими пальцами. «Что тебя так пугает, мальчик?» – ответила Л. через десять минут. Здесь очевидно была интонация ироничного снисхождения, но полностью это так воспринять Д. мешало отсутствие звука, но просить ее, записать голосовым сообщением было бы странно. «Это просто фигура речи, я все больше удивляюсь, что нас так сходу за пару принимают …» – лучше Д. придумать ничего не мог. «А что? Я веселая и все такое и пою хорошо по пьяни только буйная, но главное много не наливать» – Л. выглядела неподражаемо в образе падшей женщины. Ирония показалась Д. очень теплой и душевной, от чего новогоднее настроение стало еще более новогодним, они переписывались вплоть до поздравления президента. Д. подумал, что Л. неплохо бы выглядела рядом с ним, на этом синем диване, они бы вместе угарали над родственниками, но для все этого нужно упорно работать над собой, грезилось ему, расширить многообразие рофлов, больше актерской игры, ведь постирония во многом является пародией, и, как и всякая пародия требует актерских навыков, дабы успешно примерить на себя образ пародируемого объекта или субъекта, однако, чем чаще Д. примирял на себя ту или иную личину, тем больше задумывался, нет ли в нем самом частицы этой самой личины? К примеру, тот же образ снобствующего интеллектуала, над которым они с Л. часто стебутся, нужно знать не только тонкости интонации, с которой он произносит высокомерный вздор, но и сам ход его мыслей, также и другими… За столом Д. отмалчивается в ожидании еды, он специально не ел полдня, дабы праздничный стол предстал перед ним во всей своей вкусовой красе. Еще утром он спросил у Л., стоит ли ее поздравлять с Новым годом, потому что, как выяснилось, праздников она не жалует и видит в них только суматоху и уныние, но на поздравление согласилась, а за час до боя курантов даже удостоверилась, судя по голосу в сообщении уже под градусом, где обещанное поздравление, в чем Д. опять же увидел признак близости. Нужно придумать поздравление, какое не было бы слишком торжественным (банальным) но и было бы достаточно оригинальным. Единственным способом в этой ситуации сделать его таковым Д. посчитал запаковать в него рофл. Получилось нечто вроде: «Ну что, Лена, не очень радостно поздравляю тебя с новым годом. Желаю тебе...эээ.. меньше праздников... как бээ… сборищ с нелицеприятными личностями....в общем счастья. Также хочется пожелать тебе побольше здоровья и интереса к жизни... возможно, в новом году, что-нибудь случится и это сбудется ;) Надеюсь, не перегнул с торжественностью…» - СПАСИБО СЕРЕЖА! – ответила Л. – Мне очень приятно хоть мы и быдло, что поддались всеобщей традиции!! Тебя тоже с новым годом!! Желаю тебе в новом году оставаться таким же смешным, чтобы смешить меня и дальше. Но не желаю становиться смешнее, а то у меня тромб оторвется. Тромб не оторвался, так как январь выдался достаточно холодным, чтобы продолжать общение в немыслимом потоке рофлов и очаровательной болтовни, как это называла Л., практически каждый день наполнялся новыми шаблонами для рофла, состоящего из трех, а то и четырех слоев, двойных или тройных отсылок и реверсивной самоиронии, где Д. играл роль нытика, а Л. – всепрощающей богини милосердия, затем они менялись местами, и весь месяц этот танец мог не прекращаться часами. Д. никогда не мнил себя хорошим танцором, поэтому иногда смел не понять шутку собеседницы, благо задним числом приписывал себе статус постироника и тем самым вновь заслуживал прощения. Растущая стена рофельной переписки говорила Д. о том, как он близок к новому этапу отношений, что еще больше подтвердила фраза, внезапно выловленная из потока: «Че когда пойдем гулять? Предлагаю в среду, но не хочу в среду» – Все здесь было совершенно, так как свидетельствовало и без всякой интонации о нетерпении, с каким Л. ждала встречи. Ситуация эта, виделось Д., иллюстрирует притчу о Рофлере, который осыпал женщину постиронией семь дней, а на последний день та дала плоды искренности. И минуты не задерживаясь, он договорился на следующий же день и приехал на место встречи, аллею через дорогу за ее домом, еще раз проверил переписку, чтобы убедиться согласилась ли она или это сон, и стал рассматривать огромный дом, где она жила, в ожидании встречи. Наверное, она сейчас смотрит на меня в одном из этих окон, подозревал Д., а я и выгляжу как маленький червяк с такого расстояния, интересно в каком именно окне? Четвертый или может быть пятый этаж? При свете дня и не высмотришь какую-нибудь любопытную голову отсюда, так что остается только ждать… Воздух ощущался необычайно свежим. Д. снял шапку, чтобы своими рожками впечатлить Л. и периодически стряхивал с себя снег, покрывающий одежду белым ковром, так как надо выглядеть подобающе в ее глазах, она же любит яркие цвета, а если он будет весь в тотально белом, чем же он вообще будет отличаться от остальных? Долго она что-то… Точно! Надо самому подойти, иначе как в тот раз будет предъявлять мне за недогадливость. Возможно, именно этого она и ждет, и как только увидит мой первый шаг, сразу же последует моему примеру. Прождав 100 секунд на светофоре, он пересек дорогу и шел в сторону дома, который все увеличивался в размерах, и точно сам смотрел на него. С какой шутки начать разговор? Что-нибудь резкое! Вон она идет! Идет подобно гигачаду в толпе порриджей, будь она реально в толпе, наверное, расталкивала бы всех локтями… - Привет – сказала Л. – Ты че? Одень шапку! Холодно же! В этой фразе Д. увидел некую заботу, которая удивляла своей неповторимостью, раньше он ничего подобного не слышал от Л., но вида не подал и продолжил свою роль. - Капец, ты как гигачад идешь такая вся резкая! – Д. начал изображать ее походку на себе, медленно двигая туловищем и плечами. - Слышь, не гони на меня! – удивилась она иронично или нет. - Эээээ, слышь! – он исказил ее голос своим, а она засмеялась, и они двинулись в направлении обратном тому, в котором она шла к нему вдоль широкого дома. - Рассказываю! – она подняла указательный палец с не накрашенным ногтем. - Ну, рассказывай! - Щас ехала в лифте с женщиной… - Нихуя себе! Ну, ты выдала! А она че? А ты че? Л. засмеялась сильнее предыдущего. - Дай сказать! - Ладно – наигранно обидчиво произнес Д. - А она короче… - Как дела? Как тебе погодка? – издевался Д. Л. молча, смотрела на него, сдерживая улыбку и отводя взгляд. - Че не рассказываешь-то? Л. смеялась сильнее и сильнее, вытирая слюни об кулак. - Вытерла? Продолжай! – сказал Д., доводя даму до кондиции. Она продолжила смеяться еще сильнее, чем походила на школьницу, что только больше раззадорило Д., и он продолжал рофлить. - ЖЕНЩИНА! – встряла все-таки Л. – сказала мне… - «Дай сигу» – придумал Д. с интонацией гопника. Л. снова покатилась назад со смеху и Д. вслед за ней, они катились и катились в этом круговороте рофлов, затем она рассказывала другие истории, и круговорот возобновлялся, пародия, таким образом, действительно выполняла разрушительную и созидательную функцию в обряде посева рофлов: Д. осыпал и осыпал женщину постиронией, а она в ответ давала и давала плоды одобрения… Рофл за рофлом он начал ощущать истощение, не хватало воздуха для озвучивания шутки. - Охуел? Где шутка? – спросила она с наглецой наигранной или нет. Засмеявшись, он кубарем покатился куда-то и снова оказался в рофельном пространстве. Десятки изумленных, но обиженных глаз рассматривали его в ожидании чего-то. Возможно, они жаждут освобождения, предполагал он, неужели мы шутили про всех этих людей, и даже половины из них уже не помню… Как я вообще сюда попал? Это она меня спровоцировала… Да нет… Сам же рофлил без умолку, значит сам себя сюда привел, но я точно не уверен, хочу ли находится здесь… Он попытался придумать новую шутку, но что-то случилось, то ли не хватает сил уже придумывать, то ли настроения нет, но шутка почему-то не придумывалась. - Где рофлы? – повторила Л. в постироничном тоне, который теперь уже не был столь очевиден, вернее сказать, сама-то постирония очевидна, однако сыгранная Л. наглость будто бы была настоящей, может быть, она и была настоящей, лишь замаскированной под постиронию? Будь это ирония, стала бы она повторять вопрос? - Это рофл был, ты же понял? – сказала Л., но по ее виду все еще можно было сказать, что она ждет, ждет шутки, уголки губ округлялись в ожидании чего-то смешного. Нужно что-то придумать, иначе я потеряю очарование, сказал себе Д., пытаясь не смотреть на Л., но все что не идет в голову все надуманно и банально! Он готов был сквозь землю провалиться, только бы не видеть этого выражения лица, требующего слов, когда их нет, когда все уже сказано, когда все рофлы уже пошучены. Это напоминало ситуацию, когда человек сказал пыточнику правду, но тот не поверил и решил пытать дальше, пока правда на его взгляд не откроется, а все что может человек это повторять истину, так как только одна она у него и есть. - Всегда хотел спросить – мысль, словно сама пришла и выдавила все остальные – А что ты будешь делать после выпуска из универа? - Честно говоря, понятия не имею… – Л. ответила с некоторым испугом, будто этот вопрос не должен был оказаться здесь. Ее ответ не давал возможности продолжить беседу в этом направлении и выталкивал снова в рофельное пространство, но она с должным усилием поинтересовалась – А-а ты? Д. и тут не знал, как ответить не банально и чтобы это имело смысл, потому что и он не знал, что будет делать, когда все закончится. Молчал он достаточно долго. Неловкость момента была очевидна, позвал, чтобы молчать, подумает она, и это страшнее всего. - Я не буду за тебя придумывать тему для беседы – произнесла Л., посчитав, судя по интонации, что внесла и без того не малый вклад в развитие беседы. - Я, правда, не знаю, что еще тут сказать… – это было единственная истина, за которую Д. предстояло держаться до конца. Дорога приближала их к подъезду Л., не ясно, с самого начала дня или с недавнего времени, в любом случае это был конец дня, ведь было темно, ноги устали бороздить давно знакомые места, а шаблоны для шуток повторялись все чаще и чаще. - И это все!? – спрашивал Глеб, очередной раз подвозя Д. до Университета. - В тепле, кажется что да, но может быть, я что-то забыл – ответил Д., пытаясь освободить себя от ремня безопасности, так как уже подъехали. - Наговорил бы ей пошлостей всяких на ушко… – советовал разочарованный друг – такой момент просрал. - Я итак попытался позвать ее в КФС там рядом, но она сначала увиливала от прямого ответа, а потом сказала, что не хочет, думаешь, если тебя не отшивают с твоим флиртом, то и у меня сработает? Это не так работает. Ты мне, кстати, ничего не хочешь сказать? - Что? – вопрос Глеба выглядел совершенно искренним, непривычно искренним, в это было сложно поверить и без инцидента на учебе прошлый раз. - Когда я пошел на семинар меня накрыло так что я еле дошел до кабинета, а потом… Это был незабываемый концерт! Столько новых мыслей, что обосраться можно! - Что? Что ты имеешь в виду? Какой концерт? Прикалываешься или под чем-то? – Глеб улыбнулся. - Под чем-то я был, когда из этой же самой машины выходил в декабре! В чае были грибы, колись? – искренность недоумения на лице Глеба казалась Д. блестящей актерской игрой, к коей он уже привык за время общения с Л. – слышь, это не смешно, меня спалить могли запросто! - Да я мамой клянусь, что не давал тебе ничего! Я совсем, по-твоему, дебил? – он постучал себе по голове. - Что это тогда было? - Без понятия… Может, флэшбэк? Ну… такое редко бывает, когда на ровном месте у тебя трип происходит, в мозгу там что-то совпадает как в момент трипа и все. - А вот теперь я точно завязываю! – Д. осматривал салон машины, пытаясь удостовериться, не трип ли у него сейчас. - Во прикол! – усмехнулся Глеб. - Оборжаться можно! Хахахаха просто пиздец! Пошути очевидно еще раз! Смешно же! – Д. взял приступ злости – извини… че-то стрессанул… настроения нет последнее время. - Ладно… выходи, давай, мне еще на работу надо! - Спасибо за подгон! – Д. хлопнул дверью сначала на выходе из машины, затем на входе в Университет. Поднимаясь по лестнице и отбивая по ступенькам прилипший от влаги снег, который в этом апреле таял почему-то менее охотно, он вспоминал последнюю встречу с Л. и подвергал сомнению всю постиронию, которую от нее слышал, хорошо бы проверить ее как-нибудь. Приходил он как обычно после первой пары, так что можно было сесть и спокойно ожидать, когда же Л. подойдет к нему. Как он заметил, она подходит сразу после курилки, будто если бы время оставалось только на курилку, она незамедлительно выбрала бы ее. Это не могло радовать, ведь так много свидетельствовало о близости, и вот такая маленькая досадная мелочь, которую достаточно развернуть, и можно прийти к неутешительным выводам о собственной надобности кому-либо в этом мире. Дабы встреча с Л. была более естественной, Д. взял какую-то книгу в библиотеке и сделал вид, что читает ее: Кафка был пройден в прошлом году и вот снова Д. встретился с ним на страницах «Процесса» совершенно случайно. Витиеватый аскетичный и в то же время избыточно многословный стиль вызвал экзистенциальный кринж у Д., когда герой извинялся за каждый шорох, но в подобном самоотречении есть что-то такое, заслуживающее уважения. Может быть и ему, Д. подчинить себя женщине? Ведь не прошло и дня, чтобы он не думал о ней, неужели все это зря? Есть вероятность, если она увидит беспрекословное подчинение, она эту половую тряпку, твердил он себе, что может быть притягательнее, чем тряпка, коей можно подтереть себе зад? Тряпка манит к себе своей послушной аморфной пассивностью, так и просит она подчинить себе ее волю, сделать частью себя… Должно быть он и сам стремился к этому, когда не замечал поверхностности отношений с Л. Оглядываясь назад сейчас, уже трудно понять так ли это, Кафка вызывал в нем именно это ощущение. Вполне возможно, Ницше называл бы это рессентиментом к женщине, но теперь почему-то лучше подчинить себя женщине, нежели усатому шизу из 19 века, который и без того успел обосрать мне все штаны! Вернемся к Кафке: Вот Фройляйн Бюрстнер вроде бы тоже увиливает от героя, но здесь же сразу видно, что она не желает с ним общаться, хоть и напрямую также не говорит, почему же и Л. нельзя так сделать? Зачем возвращаться и мучить меня? Правильно! Чтобы подчинить себе! От меня следует лишь подчиниться, та самая преданная любовь по Булгакову… Не хватает только одного – смысла. - Че читаешь? – вульгарно спросила Л., стоя над Д. Не спросив разрешения, она выхватила книгу у него из рук, пробежалась по названию и спросила – Тебе реально нравится эту хуету читать? Д. пытался выдавить из себя хоть каплю постиронии, и сам не знал, получится ли, кажется, на донышке что-то было. - Я не специально, извини, пожалуйста! – сказал он. Л. посмеялась на славу и спросила: «Как там тебя?» - Ты что не видишь, тут где-то должно быть клеймо! – Д. обнажил рукав серого свитера и снова рассмешил женщину. Он попытался отобрать у нее книгу – отдай! Л., угарая, убежала на заднюю парту, села и раскрыла книгу в поисках деталей. - «Но уже на его горло легли руки первого господина, а второй вонзил ему нож глубоко в сердце и повернул его дважды. Потухшими глазами К. видел, как оба господина у самого его лица, прильнув щекой к щеке, наблюдали за развязкой» – читала она, затем вынесла приговор – Фу, какая посредственность! Д. все же выхватил книгу, хотел посмотреть время по телефону, но она выхватила и его своими длинными ноготками. Л. шарила глазами по экрану и приговаривала: - Даже игр нет никаких… И приколов никаких – разочарование блеснуло по ее лицу. Затем она отдала мобильник с выражением скуки на лице. До звонка оставалось пять минут, Д.и Л. молчали в ожидании чего-то. «Приколов никаких» – это окончательное обвинение, гадал Д., или предстоит формальная процедура? Дело в том, что я никогда не проходил подобных процедур…