Часть 37

POV Драко

      Два дня. Сорок восемь часов, которые тянулись с вязкой, мучительной медлительностью, как загустевшая кровь. Кабинет , еще недавно бывший его крепостью и убежищем, теперь превратился в клетку. Высокие стрельчатые окна, выходящие в пусть и ухоженный, но бесконечно холодный сад, пропускали слишком много серого света. Сделка с Министерством, эта тихая, выстраданная победа, которую он выгрыз зубами, померкла, отступив перед хаосом, бушевавшим внутри.       Слова Блейза, язвительные и одновременно полные странного, пугающего понимания, эхо ссоры с Теодором, который посмотрел на него с таким разочарованием, будто Драко предал лично его — все это крутилось в голове, создавая оглушительный гул. Но над этим гулом, перекрывая его, парил один-единственный образ. Ее лицо. Холодное, отстраненное, с тем самым пустым взглядом, который резал его острее любого проклятья. Он видел его каждый раз, стоило лишь закрыть глаза.       Он почти не спал. Существовал на чистой воле и крепком кофе, который оставлял во рту горький металлический привкус. Пытался загнать себя работой, но цифры и строки контрактов расплывались перед глазами, превращаясь в локоны непослушных волос, в изгиб ее губ. В имя, которое он боялся произносить вслух, но которое выстукивало его сердце. Гермиона. Вернувшись в промозглый, безупречно обставленный особняк, Драко сбросил с себя пальто, не глядя бросил его на антикварный стул времен Тюдоров. Тишина здесь была особой, гнетущей, звенящей. Она давила на уши, напоминая, что он — последний представитель рода в этих пустых залах. Он прошел в кабинет, намереваясь налить себе виски — не для удовольствия, вкус которого он давно разучился чувствовать, а для того, чтобы создать в груди горячечный туман, который хоть как-то приглушит внутреннюю бурю.       И тут его взгляд упал на письменный стол.       Лежавший на столе сверток был небольшим, перевязанным потертой коричневой бечевкой, завязанной на тройной узел — именно так, как делала это его мать. Он был пыльным, невзрачным, но от вида его у Драко мгновенно похолодела кровь, а горло сдавил спазм. Он узнал его. Это был тот самый пергамент, который он использовал, когда тайно, рискуя всем, передавал ей сведения.       Он не помнил, что достал его. Возможно, в приступе ностальгии несколько дней назад, до того, как все пошло под откос. А может, его подсознание, этот коварный предатель, само вытащило на свет этот символ того единственного времени, когда между ними было что-то хрупкое, запретное, но настоящее.       И сейчас этот сверток лежал на полированной поверхности стола, как обвинение. Как крик совести. Как напоминание о том, кем он был тогда — напуганным мальчишкой, рискующим всем ради луча света в кромешной тьме, — и кем он стал теперь — трусом, который променял этот свет на призрачную безопасность и своими руками сломал ей сердце.       Ярость вспыхнула в нем внезапно и бесконтрольно. Это была не холодная, расчетливая злость аристократа, а слепая, животная буря, вырвавшаяся из самой глубины души. С хриплым криком, в котором смешались боль, ненависть к себе и отчаяние, он схватил сверток и с силой швырнул его в камин. — Инсендио! — прошипел он, и из кончика его палочки вырвался сноп пламени, злой и ненасытный.       Огонь жадно поглотил бумагу и бечевку. Языки пламени лизали высохшие лепестки аконита, и на мгновение в воздухе повис горьковатый, пряный запах — запах той самой ночи на Астрономической башне, запах ее волос, смешанный с дымом и страхом. Драко смотрел, как горит его прошлое, его единственное вещественное доказательство того, что та ночь была не сном. Он стоял, сжимая палочку так, что пальцы побелели и онемели, его грудь тяжело вздымалась, в висках стучала кровь.       Но ярость не утихала. Она лишь распалилась, увидев жертву. Она требовала большего разрушения. С рычанием, больше похожим на вой раненого зверя, он обернулся и с размаху смахнул со стола все: тяжелую серебряную чернильницу с фамильным гербом, стакан с перьями из хвоста феникса, стопки идеально ровных папок с документами. Все полетело на паркет с оглушительным грохотом, разорвавшим гробовую тишину. Стекло чернильницы разбилось вдребезги, разбрызгивая черные, как его настроение, капли по ковру ручной работы.       Острая, жгучая боль пронзила ладонь. Он зашипел и отдернул руку, увидев, что в мягкие ткани между большим и указательным пальцем впился длинный, зазубренный осколок стекла. Кровь хлынула густая и алая, неприлично яркая на фоне его бледной кожи, капая на персидский ковер и на разбросанные бумаги, пропитывая их насквозь.       Боль была почти благодатью. Физическая, конкретная, пульсирующая, она на мгновение затмила ту, душевную, что разрывала его изнутри на части. Он зажмурился, прислонился лбом к холодной деревянной поверхности стола, чувствуя запах полированного дерева, гари, чернил и собственной крови. Это был запах его личного кошмара.       Его взгляд упал на стоявшую на баре нетронутую бутылку огневиски. Старый, выдержанный, крепкий, «для особых случаев». Не думая, не рассуждая, он подошел, схватил ее за горлышко окровавленной рукой и сделал большой, жадный глоток прямо из горла. Алкоголь обжег горло , скатился в желудок горячим шаром, ударил в голову. Но он не принес обещанного забвения.       Именно в этот момент, под воздействием пульсирующей боли, обжигающего алкоголя и всепоглощающего, разъедающего душу чувства вины, в его помутненном сознании и родилось это решение. Примитивное, отчаянное, лишенное всякой логики. Он должен увидеть ее. Сейчас. Немедленно. Плевать на время, на приличия, на то, что он пьян и истекает кровью.       Он не стал даже перевязывать руку, лишь с силой выдернул осколок, стиснув зубы от новой ослепительной волны боли, от которой потемнело в глазах. Кровь заструилась сильнее. Он схватил горсть летучего пороха из камина, шагнул в зеленое пламя и, почти не целясь, выкрикнул адрес. — «Горбин и Бэрк»!       Зеленое пламя поглотило его, и через мгновение он, пошатываясь, вывалился из камина в пустом, пропахшем пылью и затхлостью магазине. В воздухе висели пылинки, кружась в тусклом лунном свете. Драко, не останавливаясь и не глядя по сторонам, прошел через заброшенные комнаты, заставленные коробками с проклятыми артефактами, толкнул парадную дверь и вышел на ночную улицу.       Лондонский туман окутывал все, приглушая звуки и искажая очертания фонарей до размытых оранжевых пятен. Он шел, почти не чувствуя под собой ног. Мир качался и плыл, тротуар уходил из-под ног, но боль в руке была острым якорем, впивавшимся в реальность и не дававшим совсем потерять сознание. Он шел, сжимая зубы и повторяя про себя одно слово: «Я должен с ней поговорить ».       Наконец, он оказался перед ее домом. Обычный маггловский дом на маггловской улице. Окно на ее этаже светилось мягким, теплым, желтым светом, таким живым и уютным, что у него защемило сердце. Она была дома. Его сердце заколотилось в груди с такой бешеной силой, что ему показалось, оно вот-вот разорвет ребра и вырвется наружу.       Он поднялся по лестнице, хватаясь здоровой рукой за стену, чтобы не упасть, и остановился перед ее дверью. На мгновение его охватила ледяная паника. Что он скажет? Как он выглядит? Запах перегара, дыма и крови, растрепанные волосы, дикий, безумный взгляд, рубашка в чернильных пятнах и крови. Он был ходячим воплощением краха. У него не было плана. Не было слов. Была только дикая, нечеловеческая потребность ее видеть.       Собрав последние остатки воли, он постучал. Негромко, костяшками пальцев, но настойчиво.       Прошла вечность. Потом он услышал шаги. Легкие, шаркающие. Щелчок замка. Дверь открылась.       Она стояла на пороге, закутанная в шелковый халат цвета слоновой кости . Ее волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, из которого выбивались непослушные кудрявые прядки. В руке она держала палочку, но, увидев его, настороженно опустила её. Ее глаза, широкие, карие, такие умные и глубокие, обвели его фигуру с ног до головы, задерживаясь на окровавленной руке, на его мертвенно-бледном, искаженном страданием лице. В них промелькнуло удивление, затем тревога, и что-то еще… что-то, что заставило его сердце сжаться еще сильнее. Он не мог понять, что это было. Надежда? Жалость? Боль?       Воздух между ними стал густым, как сироп, и напряженным, как тетива лука. Драко видел, как её взгляд скользнул по его ране, по его нетвердой стойке, по пятнам на рубашке.       — Малфой, — наконец произнесла она, и её голос был тихим, но твердым, без привычной теперь ледяной холодности, скорее усталым. До невозможности усталым. — Твоя жизнь должна была научить тебя тому , что не стоит пить столько, чтобы не мог устоять на ногах.       Её слова, полные оттенка старой, почти дружеской, щемящей сердце насмешки, обожгли его сильнее, чем все выпитое огневиски. Он просто смотрел на неё, на эту женщину, которая была для него и мукой, и единственным спасением, и все барьеры, все тщательно выстроенные за годы защиты в его душе рухнули в одно мгновение, рассыпавшись в прах.       Он шагнул вперед, переступая порог, входя в её пространство, заставляя её инстинктивно отступить на шаг в прихожую. Его глаза, синие, но сейчас почти черные от расширившихся зрачков, впились в её карие, ища в них ответ.       — Именно алкоголь, Грейнджер, — его голос прозвучал хрипло, срываясь на сиплый шепот, — и сводит нас с ума, и заставляет говорить правду. И именно он… — он сделал еще шаг, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал исходящее от нее тепло, слышал её дыхание, видел биение пульса на тонкой шее, — именно он нас и сближает.       Он не знал, что будет дальше. Будет ли крик, проклятие, хлопок двери перед носом. Но он сказал это. Выложил на стол свою последнюю, жалкую карту — голую правду своего отчаяния. И теперь он замер в ожидании её приговора, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног в самом прямом и переносном смысле.       Она просто смотрела на него. Долго, изучающе, с каким-то новым, нечитаемым выражением на лице. Потом она зевнула, прикрыв рот ладошкой, и сунула ему в руки мягкий клетчатый плед, от которого пахло лавандой — её запахом.       — Если хочешь, можешь переночевать здесь, — сказала она буднично, словно он зашел на чашку чая, а не ворвался посреди ночи пьяный и окровавленный.       Я не знал, хотел ли я этого. Разум кричал, что нужно уйти, не позориться дальше. Но моя пьяная, тяжелая голова хотела только одного — забыться. Поэтому я просто выхватил из рук Грейнджер плед, плюхнулся на её диван, ещё хранивший тепло её тела, и провалился в черную, беспробудную бездну сна, даже не сняв обуви.

***

      Очнулся я внезапно, будто от толчка. Голова гудела, как церковный колокол, во рту был вкус меди и старого пепла. Я с трудом сфокусировал взгляд на часах, висевших на стене напротив. Три часа ночи. Бессонница мучила меня не первый год, и обычно к этому времени она достигала пика, заставляя метаться по пустым комнатам Мэнора. Но с приездом сюда, в эту тишину, пахнущую ею, странным образом стало легче. Я приподнялся на локте и тут же замер.       Из её спальни донеслись звуки. Приглушенные, но явственные. Всхлипывания, сдавленные стоны. Я сразу узнал этот голос. Гермиона. Я вскочил с дивана, плед упал на пол. Сердце бешено заколотилось. Я подошел к двери в спальню, толкнул её. Она была не заперта.       Она лежала на кровати, скорчившись, сжимая подушку. По лицу градом катился пот, смешиваясь со слезами. Волосы разметались по подушке спутанным ореолом. Я тихо позвал:       — Грейнджер?       Она не откликнулась. Я подумал, что она не слышит, или это просто кошмар. Но тут она прошептала в подушку, и её голос был полон такой невыносимой боли, что у меня внутри все оборвалось:       — Не оставляй меня… Пожалуйста… Я ведь стараюсь жить дальше… Очень стараюсь…       Она плакала. Плакала так, как плачут только в полном одиночестве, когда никто не видит. И мне было так больно, что я готов был выть. Каждая её слеза прожигала во мне дыру. Я хотел подойти, разбудить, обнять, сказать что-то, стереть эту проклятую боль с её лица. Но разве я могу так поступить с ней? Разве могу сделать ещё больнее? Я тот, кто её и оставил. Кто разбил ей сердце. Я не имею права.       Я стоял в дверях, как вкопанный, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя себя последним ничтожеством, когда она вдруг, словно почувствовав мой взгляд, резко повернулась на кровати и открыла глаза. Заплаканные, красные, но смотрящие прямо на меня.       — Почему ты здесь, Малфой? — спросила она, и голос её был хриплым от слез, но в нем появились стальные нотки.       Я растерялся, застигнутый врасплох.       — Бессонница, — выдохнул я первое, что пришло в голову.       — Прими зелье, — отрезала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, пытаясь вернуть самообладание.       — Прости меня, Грейнджер, — слова вырвались у меня сами, хриплые, отчаянные. — Я не хотел, чтобы так вышло. Клянусь, я не хотел.       — Не смей меня жалеть! — вдруг резко сказала она, садясь на кровати, и в её глазах вспыхнул гнев. — Не смей! Всё к лучшему, — её голос дрогнул, но она продолжила, глядя мне прямо в душу. — У меня теперь есть Рон. Я счастлива. Ты, как я вижу, тоже не бедствуешь.       — Это ты сама так решила? — вырвалось у меня горько. — Или тебе так легче думать?       — Это ты решил всё за меня! — её голос сорвался на крик, полный обиды и гнева. — Решил всё сам, как настоящий эгоист. А я, идиотка, почему-то верила в обратное. Ты был прав. Я действительно наделила тебя теми качествами, которых у тебя никогда не было.       — Я не могу тебе всего рассказать, — с трудом выдавил я, чувствуя, как рушатся последние стены. — Дай мне время, Грейнджер.       — Мое ожидание закончилось после той ночи, — её голос упал до шепота, полного ледяной пустоты. — Ты оставил меня тогда. А я… я оставила тебя там же. В прошлом.       Она замолчала, и в тишине было слышно только её прерывистое дыхание. Потом она продолжила, и каждое её слово падало на меня тяжелым камнем:       — Через два месяца у меня свадьба. Свадьба моей мечты, Малфой. Ты не приглашен.       Я сглотнул комок в горле, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Не только от алкоголя.       — Я и не собирался идти, — мой голос прозвучал глухо, как из могилы. — Надеюсь, ты будешь счастлива, — добавил я и сам не поверил своим словам.       Повисла тяжелая, давящая тишина. Наконец, она кивнула в сторону гостиной.       — Камин открыт. Можешь воспользоваться.       — Да, — я кивнул, чувствуя себя полностью раздавленным. — Спасибо за всё, Грейнджер. И знай… — я запнулся, подбирая слова, которые уже ничего не значили. — Я дорожу тобой. И всегда готов тебя выслушать.       Я развернулся, шагнул к камину в гостиной, схватил горсть пороха и швырнул его в очаг, выкрикивая «Малфой-мэнор». Зеленое пламя взметнулось вверх, и я шагнул в него, так и не услышав, что она сказала мне вслед.       А она сказала. Тихо, одними губами, глядя на пустой камин:       — Я тоже, Драко. Я тоже тобой дорожу. Проклятие.