Часть 38

POV Драко

      Дни тянулись вязкой, бессмысленной чередой — и ничего не предвещало беды. Вернее, я сам запретил себе замечать её тень. Контракт лёг на стол в выгодном, почти неприличном свете; оставаться здесь больше не имело смысла — так шептал мне рассудок, и так же монотонно твердил «Пророк», брошенный на краю стола. Я взял его в руки почти механически, перевернул — и замер. На первой полосе, под кричащим заголовком «СВАДЬБА ГОДА: ГЕРОИ ВОЙНЫ ОБРУЧЕНЫ»       Сияли лица: Грейнджер и Уизли. Она смотрела на него — нет, не на меня, никогда на меня так не смотрела, — а он улыбался во весь рот, и даже кольцо на её пальце, мелькнувшее на колдографии, показалось мне до отвращения дешёвым, словно вырезанным из фольги. Я отшвырнул газету прочь — лишь бы не видеть этой улыбки, этого взгляда, этого чужого, нелепого счастья, в котором для меня не нашлось даже тени.       Следующие два дня я провёл в склепе собственного дома. Жизнь выцвела до монохромной гравюры; звуки стали глуше, краски — серее, даже воздух казался спёртым и горьким, как полынная настойка. Я не выходил, почти не ел, не жил — я существовал в каком-то мутном полузабытьи, где каждая мысль неизменно возвращалась к ней.       Но сегодняшнее утро вырвало меня из этого оцепенения: слушание. То самое, что решит что делать дальше .       — Малфой, Редмонда приговорили к смертной казни.       — Ты уверен?       — Официальное подтверждение из Министерства. Нам не придётся марать руки.       — А его посредники? Остальные Пожиратели?       — Троих убрали до суда, остальные бежали, едва запахло жареным.       — Значит, он больше нас не побеспокоит.       — Твой план сработал, Драко. Мы не зря столько выжидали. Может, пора ей сказать?       — Она сказала, что счастлива. — Я услышал собственный голос будто со стороны, глухой и безжизненный. — Будь я эгоистом, я бы ворвался в её счастье и разнёс его вдребезги. Но мы оба знаем: я не могу.       Блейз смотрел на меня долго, тяжело, словно пытаясь разглядеть во мне того мальчишку, которым я когда-то был.       — Ты уезжаешь? — спросил он наконец — Только не говори, что навсегда.       — Блейз, мы всегда знали, что так будет. Я просто позволил себе помечтать о счастье, забыв, что наше время истекло ещё до того, как началось.       — Сука, какая же ты мразь, Драко. — В его голосе не было злобы, только усталость, смешанная с горечью. — Я из-за тебя говорил с этим ублюдком Теодором. Думал, раз ты смог простить, то, может, и я смогу. Он такой же гнилой, как и мы, но… что-то не так. Я завязал с алкоголем и не только — и теперь вижу чётче. Такое чувство, что он что-то скрывает.       — Когда вы говорили?       — Три дня назад. А что?       — Ты знаешь, где он живёт. Отправь ему письмо. Нужно выяснить, не его ли рук дело — те доказательства, что всплыли так вовремя.       — Думаешь, это он нам помог?       — Мы вряд ли единственные, кому он угрожал. Возможно, Тео тоже что-то предпринял. У него там был какой-то друг… правда, не знаю, общаются ли они до сих пор. И не уверен, что Тео знал о нашем плане.       — Драко, а вдруг он ни при чём? Мы только усугубим. Я ему не доверяю. Он может нас подставить.       — Я знаю, что тебе тяжело. Но дай ему шанс. Ему нужно время.       — Когда я смотрю на него, я вижу смерть близких мне людей. — Голос Забини дрогнул, надломился. — Я просто боюсь за тебя.       — Забини, ты как всегда осторожен. За это я тебя и ценю. Давай просто напишем ему, попросим о встрече, а там видно будет.       — Пиши. Только моё имя не вписывай.       Я написал короткое письмо — всего несколько строк с просьбой о разговоре. Мы ждали. Прошёл день, затем вечер сгустился в тревожную ночь, а ответа всё не было.       — Ты уверен, что адрес верный? — спросил я, чувствуя, как под рёбрами зарождается ледяной ком.       Забини сидел с «Пророком» в руках и вдруг замер, будто окаменел. Лицо его побелело до мелко-фарфоровой бледности, пальцы стиснули бумагу так, что она пошла складками.       — Драко… ты должен это увидеть.       Он протянул мне газету, и мир покачнулся, словно палуба тонущего корабля. Первая полоса кричала чёрным по белому: «ТЕОДОР НОТТ НАЙДЕН МЁРТВЫМ В СВОЕЙ КВАРТИРЕ»       — Нет, — выдохнул я, и это «нет» было даже не словом — стоном, вырванным из самой глубины. — Нет, только не он. Этого не может быть. Он не мёртв, слышишь? Не мёртв!       — Драко, мне жаль…       — Уйди. — Голос сорвался в хрип. — Просто оставь меня.       Он молча вышел в соседнюю комнату, а вскоре камин вспыхнул зелёным — и я остался один. Один на один с тишиной, которая вдруг стала оглушительной, невыносимой, как рёв водопада в замкнутом пространстве.       Я стоял посреди гостиной, и пустота внутри меня росла, ширилась, превращаясь в чёрную дыру. А потом что-то сломалось. С губ сорвался звук — не крик даже, а звериный вой, и я рванулся к ближайшему столику, одним движением сметая с него всё: хрустальную чернильницу, стопку пергаментов, серебряную статуэтку, подаренную крёстным. Всё полетело на пол, разбиваясь вдребезги; я швырял вещи, не глядя — вазу с засушенными цветами, которую мать когда-то поставила для уюта, — она взорвалась осколками о каминную полку.       Книги летели в стены, страницы вырывались и кружились в воздухе, как раненые птицы. Я опрокинул кресло, ударил кулаком по столу — раз, другой, третий, пока костяшки не заныли тупой болью, и только тогда рухнул на колени прямо среди обломков. Тяжело дыша, я запустил пальцы в волосы и зажмурился до цветных кругов перед глазами, но легче не становилось — боль никуда не ушла, она лишь спряталась глубже, вгрызлась под кожу, свила гнездо где-то под сердцем.       Не помню, сколько времени я просидел так. А потом, всё ещё дрожа, принялся рыться в старых ящиках, отчаянно, почти безумно, словно мог найти там ответ — или хотя бы отсрочку от этого кошмара. Через десять минут — или десять вечностей — я сидел на полу, окружённый осколками прошлого. Сейчас мне не было дела до этикета; мать пришла бы в ужас, увидев меня таким — растерзанного, жалкого, потерянного. Дрожащими пальцами (последний раз они дрожали, когда мне приказали убить Дамблдора — но даже тогда страх был иным, не таким всепоглощающим) я вытащил старый колдоснимок. Первое, что попалось. Нам лет по восемь, не больше — мы улыбаемся, машем в объектив, а в руках держим игрушечные мётлы. Тео смотрит прямо на меня, и в его глазах плещется тот самый свет, который я так бездарно не замечал при его жизни.       Я смотрел на снимок, не в силах отвести взгляд, а по щеке уже ползла горячая, солёная капля — я даже не заметил, когда заплакал. Я всегда сдерживал эмоции, запирал их в груди, душил на корню, но Тео был единственным, кому я показывал себя настоящего. Единственным, кто знал меня без масок и ролей. Единственным, кто принял меня с моей тьмой, трусостью, надломленностью. И вот его не стало. Я прижал снимок к груди, сгибаясь пополам, и тихо, сквозь зубы, заскулил — сдавленно, безнадёжно, как раненый пёс. Мир потускнел окончательно — словно кто-то выкрутил цвет на минимум, оставив лишь серую, безжизненную дымку.       На следующий день я вышел из комнаты механически. Всё вокруг казалось плоским, лишённым смысла. Похороны. Я должен был пойти. Ноги сами принесли меня в это место, где рано или поздно окажется каждый из нас. Кладбищенский воздух был влажным и холодным, пахло прелой листвой и сырой землёй — запах конца. Людей было много — чужие лица, сочувствующие взгляды, фальшивый шёпот. И вдруг я заметил её. Дафна. Чёртова Дафна Гринграсс, бледная и прекрасная в своём трауре, с глазами, полными недосказанной вины.       — Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня хрипло.       — Мы были близки, — ответила она тихо.— Думаю, он поступил бы так же.       — Но он уже не поступит. Как лицемерно — приходить сюда после всего. Я думал , у тебя осталась совесть.       — Я просто хотела, чтобы мы обрели счастье. — Голос Дафны сорвался, дрогнул— Не вини меня в том, чего я не делала. Я тоже несу эту ношу.       — Прости… — выдохнул я, осознав, как несправедлив был. — Я знаю, что не ты одна была частью ваших разрушенных отношений. Но именно твой уход его сломал. Ему не за что стало держаться.       — Во что он ввязался? — спросила она почти умоляюще.       — Я не знаю.       — Ясно.       Потом всё закончилось. Время превратилось в мутную реку без берегов. Я перестал различать дни и ночи. Алкоголь лился рекой — я пил, чтобы заглушить боль, чтобы хотя бы на пару часов провалиться в небытие. Но боль возвращалась, всякий раз острее, беспощаднее, и тогда я направлял палочку на ненавистную метку Пожирателя. Режущее. Резкая вспышка. Кровь — тёмная, почти чёрная в полумраке комнаты. Я жмурился, но эта боль хотя бы была честной, осязаемой — не то что та, что грызла изнутри.       «Псих, — пронеслось в голове. — Мне уже ничто не поможет».       Вдруг передо мной возник домовой эльф и пропищал:       — Мистер Малфой, к вам пожаловала мисс Грейнджер. Она говорит, это касается вашего общего дела.       — Впусти. И убирайся прочь.       Эльф исчез. Я торопливо очистил руку заклинанием и опустил рукав, пряча свежую рану. Жуткая, почти гротескная идиллия: разрушенный аристократ в пропитанной алкоголем гостиной. Она вошла — яростно, стремительно, как всегда. Тонкий силуэт, гордая посадка головы и этот взгляд, способный заставить раскаяться во всех грехах. Какая ирония.       — Что-то срочное? — бросил я, не оборачиваясь. — Если нет — выход ты знаешь.       — Не хами мне! — вспыхнула она. — Я пришла по делу. Ты не появляешься в Министерстве, без твоей подписи процесс не сдвинется с места.       — Всё! — Я выхватил бумаги из её рук, резко чиркнул пером и сунул обратно. — Надеюсь, ты довольна.       — Мне жаль тебя, Драко, — тихо произнесла она, и в её голосе прорезалась та самая мягкость, которую я боялся услышать больше всего.       — К чему это, Грейнджер? Твоя жалость мне не нужна.       — Тебе вообще никто не нужен. Будь честен.       — Ты всегда так думала. Даже тогда, когда я старался. — Слова вырывались сами, хриплые, горькие, точно кровь, которую наконец выпустили из застарелой раны. — До смерти Тео я ещё хотел видеть тебя рядом. Я знаю, что совершил ошибки, но, видимо, как и его гибель, есть вещи, которые невозможно обратить вспять. Ты вечно требуешь, чтобы я менялся, но старания, не приносящие плодов, только опустошают. Это безумие, я знаю.       — Я правда хотела бы, чтобы всё сложилось иначе, — прошептала она, и голос её надломился.       — А я бы не хотел. — Я поднял на неё глаза. — Я бы ни за что не променял тот день, когда увидел тебя спящей. Кажется, именно тогда я разглядел свою погибель.       По её щеке скатилась слеза — медленно, почти невесомо       — Ты снова разбиваешь мне сердце.       Я и не заметил, как потянулся к ней. Мои руки сами обвили её, прижали к себе — крепко, до дрожи, до хруста, словно она была единственной опорой в рушащемся мире. Я заглянул в её глаза — влажные, бездонные, янтарные омуты, в которых утонул без остатка, без надежды на спасение. Алкоголь в моей голове рассеялся вмиг, уступив место обжигающей, болезненной ясности. И тогда я поцеловал её.       Это не был нежный поцелуй — он родился из отчаяния, из долгих лет молчания, из голода, который я так долго душил в себе. Мои губы впились в её — жадно, исступлённо, почти грубо, словно я пытался выпить всю ту боль, что копилась годами. Вкус её был солёным от слёз и сладким, как запретный плод; я чувствовал его кончиком языка, проникая глубже, изучая, запоминая. И она ответила — не оттолкнула, не замерла, а подалась вперёд, впуская меня, позволяя. Её язык встретился с моим — сначала робко, затем всё смелее, и этот танец сводил с ума, стирал границы, заставлял забыть, где заканчиваюсь я и начинается она.       Мои пальцы зарылись в её волосы — густые, невероятно мягкие, пахнущие чем-то цветочным и тёплым. Я сжал их в кулак у затылка, чуть оттягивая, открывая себе доступ к шее, и припал губами к нежной коже, туда, где бился пульс — часто, лихорадочно, в такт моему собственному. Я целовал, покусывал, зализывал лёгкие укусы, чувствуя, как она вздрагивает в моих руках. С её губ сорвался стон — тихий, сорванный, полный желания, и этот звук ударил мне в кровь жарче любого огневиски.       Я прижал её к стене — плотнее, так, чтобы между нами не осталось и миллиметра, чтобы чувствовать каждый изгиб её тела, каждое движение. Её дыхание стало рваным, грудь вздымалась и опускалась, и я ощущал это всем собой. Мои ладони скользнули по её талии, спустились ниже, обхватили бёдра, и она сводила ноги, дрожа и выгибаясь навстречу. В её глазах — тех самых, в которых я так боялся увидеть презрение, — горел огонь. Дикий, безудержный, зеркальный моему. Я снова поймал её губы, и поцелуй стал глубже, мокрее, непристойнее — откровенный, как признание, которого мы оба избегали годами.       Не помню, в какой момент исчезла одежда — кажется, это была наша общая, молчаливая воля, отчаянная потребность стать ближе, чем возможно. Мои пальцы скользили по её коже — бархатистой, горячей, — изучая каждую впадинку, каждый изгиб, заставляя её стонать громче, прижиматься теснее. Она терлась об меня, и я чувствовал её жар даже сквозь собственное тело; она пылала, и я сгорал вместе с ней. Между нами не осталось ни прошлого, ни будущего — только этот миг, только это неистовое, почти болезненное притяжение, только стук двух сердец, сливающихся в один бешеный ритм. И это было прекрасно — настолько, что разрывало грудную клетку изнутри.       Именно тогда, растворяясь в ней, теряя себя и обретая заново, я вдруг осознал с кристальной, обжигающей ясностью: я не сдамся. Не теперь. Не после того, как почувствовал вкус настоящей жизни на её губах. Я буду бороться — за каждое утро рядом с ней, за каждую ночь, за каждый вздох на двоих. Впервые за долгое время мир перестал быть серым. Он вспыхнул, рассыпался искрами — и в самом его центре была она. И отпустить её теперь значило бы предать самого себя.