Shadows of the past and light of the present

13 мая 2158       Тёплый воздух на даче семьи Бакуго пах углями из мангала, свеженарезанным арбузом и сладким дымком вишнёвых веточек. Внутри просторной кухни с распахнутой настежь окном царила лёгкая прохлада. Инко и Мицуки сидели за большим деревянным столом, и, вооружённые ножами, нарезали ингредиенты для салата Фудзи в большую стеклянную салатницу. Их движения были слаженными, почти ритмичными, будто они делали это вместе годами. Лёгкий ветерок шевелил занавески, а солнце играло бликами на медном тазу с только что собранной клубникой.       За окном, на зелёном газоне, разворачивалась самая настоящая битва. Масару, сняв футболку и оставшись в одних шортах, встал на ворота, обозначенные двумя брошенными на траву старыми куртками. Кацуки, красный от напряжения и бега, с мячом в ногах яростно атаковал. А Изуку, в своём новом синем платьице, усыпанное звёздочками, старательно изображала защитника, бегая между воображаемыми позициями и пытаясь хоть как-то помешать неукротимому мальчишке.       – Тебе не победить, Зуку! – рявкнул Кацуки, пробиваясь сквозь несуществующую оборону отца.       – Это мы еще посмотрим, Каччан! – звонко отозвалась она, путаясь в собственных ногах.       Мицуки, наблюдая за этой сценой, улыбнулась и покачала головой. Она взяла редьку Дайкон и принялась резать его ровными, аккуратными брусочками.       – Ну что, как тебе наша дачная жизнь? – спросила она. – Не слишком ли шумно после вашей тихой квартиры?              – Наоборот, Мицуки, – улыбнулась Инко, выкладывая в салатницу нарезанные огурцы. Здесь... живой покой. В городе тишина другая — пустая, давящая. А здесь она наполнена жизнью. Спасибо, что пригласили нас.       – Да брось, это вам спасибо, – отмахнулась Мицуки, но по лёгкому, едва заметному румянцу на скулах было видно, насколько эти слова её тронули. – Этот старый дом моих родителей будто молодеет, когда в нём звучит детский смех. А уж с нашим моторчиком... – женщина кивнула в сторону окна, как раз в тот момент, когда Кацуки с рёвом носился за мячом, – тишина здесь — редкий гость.       Мицуки на мгновение замолчала, и её взгляд, обычно такой острый и оценивающий, стал мягче, задумчивее.              – Знаешь, Инко, я всё не решалась спросить... – начала она, и голос её внезапно потерял привычную уверенность, став тише, осторожнее. – Но раз уж мы стали... друзьями, наверное…Я ни разу не слышала, чтобы ты или Изуку упоминали её отца.       Пальцы Инко, державшие нож, замерли на полпути к моркови. Она не вздрогнула, не отпрянула. Казалось, она была готова к этому вопросу, ждала его, как ждут неизбежного, но не страшного разговора. Она медленно положила нож, вытерла руки о клетчатый фартук и посмотрела в окно, где на залитой солнцем лужайке Масару с рычанием гонялся за двумя визжащими от восторга детьми.       – Хисаши, – тихо произнесла она. – Его зовут Хисаши. Он... не с нами.       Мицуки широко раскрыла глаза, и на лице мгновенно отразилось сочувствие и лёгкий ужас от своей же бестактности.       – О, Инко, прости, я не хотела... забудь.       – Всё в порядке, – Инко мягко улыбнулась. – Он жив. Просто... физически он очень далеко. Работает в Америке. Престижная должность в крупной фирме.       И она начала рассказывать. Не спеша, подбирая слова, глядя куда-то в пространство за спиной Мицуки. Она говорила о первых месяцах, наполненных розовыми мечтами и общими планами. О том, как рождение Изуку с её бездонными изумрудными глазами заставило их думать о стабильном будущем, о лучших школах, о финансовой подушке. О том, как все вокруг — друзья, родственники, даже малознакомые люди в один голос твердили, что отказываться от такого предложения непростительная глупость.       – Тогда нам казалось, что мы можем всё. Пережить разлуку. Что это ненадолго, – голос Инко стал тише, и она невольно посмотрела в окно, на свою дочь, которая заливисто смеялась, пытаясь отобрать мяч у Кацуки. – Сначала он звонил каждый день. Глаза на экране горели. Рассказывал о новом городе, о работе, о видах из окна. А потом... звонки стали реже. Энтузиазм сменился усталостью. Видеозвонки превратились в короткие голосовые сообщения. А мои робкие намёки о том, что пора бы уже воссоединиться, натыкались на стену. Сначала непонимания, а потом и ссор, после которых я плакала в подушку, чтобы не напугать Изуку.       Она замолчала, давая Мицуки время впитать услышанное. В кухне было тихо, слышалось лишь их дыхание и далёкий смех с лужайки.       – Я долго винила себя, – призналась Инко, и её пальцы бессознательно сжали край фартука. – В том, что отпустила его. В том, что не сумела удержать. В том, что не могу дать дочери отца. Но однажды я поняла... что вина не в этом. Моя вина была в том, что я позволила этой разлуке стать нормой. Позволила Изуку привыкнуть, что папа — это голос из телефона и деньги на карточке, на которые можно купить новую фигурку Всемогущего. Я сама, своими руками, строила эту иллюзию, закрывая глаза на то, как она перестала бежать к экрану при звуке звонка. Как в её голосе, когда она говорила с ним, исчезло прежнее оживление.       Мицуки слушала, не перебивая.       – И вот однажды я просто... проснулась. Посмотрела на свою спящую дочь и поняла: хватит. Хватит жить в ожидании чужого решения. Если Хисаши выбрал карьеру — это его право. Но моё право построить для Изуку счастливую жизнь здесь и сейчас. Жизнь, в которой будет так много настоящей любви, смеха и поддержки, что не будет чувствоваться пустота от отсутствия одного человека.       – Как же это... сложно, – наконец выдохнула Мицуки, качая головой. – И как сильно. Я бы, наверное, сошла с ума от злости.       – Злость была, – кивнула Инко, и в её глазах на мгновение мелькнула тень той, старой боли. – Было и отчаяние, которое пожирало изнутри, как кислота. Но они разрушают того, кто в них погружён. А у меня есть она. – Её взгляд снова устремился в окно, к Изуку, и всё её лицо преобразилось, озарившись тёплым, безоговорочным светом материнской любви. – И сейчас... сейчас я почти благодарна судьбе за этот горький урок. Потому что иначе мы, возможно, никогда не нашли бы в себе сил начать всё сначала. Не переехали бы в наш чудесный, тихий район. И... не встретили бы вас.       С лужайки донёсся возмущённый крик Кацуки:       – Зуку! Ты снова не так кидаешь! Совсем не так! Это же не девчачье занятие, собирать цветы, тут сила нужна!       Последовал тихий, но на удивление устойчивый ответ, который они не расслышали, но который заставил Мицуки сжаться.       – Ох, этот невоспитанный детеныш барсука! Сейчас я ему покажу, где тут «девчачье занятие»!       Они обе прильнули к оконному косяку. Кацуки, весь пунцовый от негодования, с мячом в руках, что-то яростно и быстро доказывал Изуку, размахивая свободной рукой. Та не отступала и не плакала. Она стояла, слушая, слегка склонив голову набок, а потом что-то спокойно сказала ему в ответ. Он замер, его брови грозно сдвинулись, но через секунду он... вздохнул. Вздохнул с таким театральным, преувеличенным раздражением. Затем он снова взял мяч и начал показывать ей движение снова, бормоча себе под нос что-то невнятное. Мицуки смотрела на сына, на его сконцентрированное, серьёзное лицо, на эти неуклюжие, но искренние попытки быть терпеливым, и почувствовала гордость.       – Господи, – выдохнула она, и голос её дрогнул. – Да кто ты такой, и куда подевался мой настоящий сын, тот, что готов был взорваться от того, что ему указали на ошибку?       – Он всё тот же, – улыбнулась Инко. – Просто он учится. Учится быть не только сильным, но и нужным. А Изуку наконец-то учится не бояться быть слабой, ошибаться. Они находят баланс. Разве не в этом самая большая магия дружбы?       Мицуки кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и смахнула с ресниц навернувшуюся предательскую слезу. Она посмотрела на Инко, на её спокойное, мудрое лицо, и внезапно осознала всю глубину одиночества и всю силу её духа.       – Знаешь, а ведь мой мужчина был, как всегда, прав, – кивнула она в сторону Масару, который, прислонившись к стволу дерева, с улыбкой наблюдал за детьми. – Говорил, что нашему штормовому предупреждению нужен не просто зритель, а свой личный штиль. Кто-то, кто будет верить в него не за его громкость и разрушительную силу, а просто потому, что он — это он.       – А моему тихому штилю, – добавила Инко, – нужен был свой источник энергии. Кто-то, кто будет видеть в ней не просто тишину и робость, а целый мир, полный отваги и преданности.       – Значит, он... Хисаши... совсем не пытается? – осторожно, словно ступая по тонкому льду, спросила Мицуки, возвращаясь к столу и снова беря в руки нож.       – Он просто присылает деньги, – ответила Инко. – Регулярно и щедро. Иногда приходят сообщения. Короткие. Как дела? Как Изуку? Но... это как читать сводку о незнакомом человеке. Он превратился для нас в абстракцию, Мицуки. В тень, которую когда-то мы принимали за нечто реальное. И порой я думаю, что хуже — его полное физическое отсутствие или вот это... призрачное, цифровое присутствие, которое лишь подчёркивает пустоту.       – А Изуку? Она... вспоминает? Спрашивает?       – Раньше спрашивала. Часто. Каждый вечер. Когда папа вернётся? Он приедет на мой день рождения? Теперь почти никогда. Иногда, увидев по телевизору отца, качающего на плечах дочь, или встретив в парке полную семью, она замолкает и смотрит чуть дольше, чем обычно. Но не плачет. Она научилась жить с этой тишиной. Она... моя маленькая, тихая героиня. Гораздо сильнее, чем я когда-либо могла предположить.              В этот момент в кухню влетел, запыхавшийся и раскрасневшийся, Кацуки.       – Ма, есть пить! – рявкнул он, устремляясь к холодильнику.       – Мама, можно мне попить, пожалуйста? – строго поправила его Мицуки.       Кацуки скривился, лицо его исказила гримаса раздражения, но, бросив взгляд на спокойную Инко и на подходившую к двери, смущённо улыбающуюся Изуку, он буркнул, уткнувшись носом в дверцу холодильника:       – Можно попить?       – В холодильнике сок, – смягчилась Мицуки. – Налей и Изуку.       Он налил два стакана, один с силой поставил перед Изуку, чуть не расплескав, второй залпом, закинув голову, выпил сам, и капли сока скатились ему на подбородок. Изуку тихо, но чётко поблагодарила и сделала маленький, аккуратный глоток.       – Каччан, а покажешь мне тот старый сарай? – спросила она, ставя стакан. – Ты говорил, там здорово лазить!       – Ага! Там есть чердак! Как штаб-квартира у злодеев! – глаза Кацуки загорелись. – Пошли, я тебе покажу, как туда забраться!       И они снова умчались, оставив после себя вихрь детской энергии.       – Иногда мне кажется, что только я сама во всём виновата, – прошептала Инко.       Сердце Мицуки сжималось от сочувствия. Она смотрела на эту хрупкую женщину с тёмно-зелёными волосами и добрыми глазами, которая тащила на своих плечах такой неподъёмный груз.       – Ты сильная, – твёрдо сказала она. – Сильнее, чем сама думаешь. Ты вырастила добрую, чуткую, умную девочку. Она может быть застенчивой, но в ней есть стержень. Я это вижу. И знаешь, что ещё я вижу? Я вижу, что у неё теперь есть друг. А у тебя… – Мицуки улыбнулась, и в её глазах вспыхнули знакомые огоньки. – Надеюсь, теперь есть и подруга. И ты всегда можешь рассчитывать на нас. На меня и Масару. Наша дача — твоя дача. Наш любимый сын — её… ну, её Каччан.       Инко рассмеялась, и этот смех прозвучал сквозь слёзы, но в нём уже не было горечи, а лишь облегчение.       – Спасибо, Мицуки. Ты не представляешь, как это слышать. После стольких лет одиночества… знать, что есть кто-то рядом. Это бесценно.

***

      Изуку бежала за Кацуки, ноги едва поспевали за его стремительным, почти яростным бегом. Воздух на даче был другим — не городским, густым от выхлопов и звуков, а чистым, напоенным запахами скошенной травы. Для неё этот мир был одновременно пугающим и бесконечно манящим. А Каччан был его неоспоримым центром, его бурлящим вулканом, его шумным и непредсказуемым солнцем.       – Вот! – Кацуки резко остановился перед старым, покосившимся сараем, затерявшимся в глубине сада. Дерево стен потемнело от времени и дождей, крыша поросла мхом. – Штаб-квартира. Только смотри, никому не показывай. Это секретное место.       Изуку кивнула, широко раскрыв глаза. Для неё, выросшей в стерильной чистоте городской квартиры, где каждая вещь имела своё место, этот сарай казался порталом в иное, дикое и настоящее измерение.       – Забираться надо вот тут, – Кацуки ловко ухватился за выпирающую балку и, оттолкнувшись ногами от стены, взметнулся вверх, исчезнув в чёрном квадрате люка на втором этаже. Через секунду его лицо, озарённое победной ухмылкой, появилось в проёме. – Зуку! Ты чего застряла? Или боишься?       Слово «боишься» задело ее, но не так, как раньше. Раньше оно заставляло сжиматься внутри, чувствовать себя ущербной. Сейчас же оно было вызовом. Вызовом, который бросал друг. Она подошла к стене. Балка была слишком высоко. Она прыгнула, но лишь скользнула пальцами по шершавой древесине.       – Эх, ты, – раздался сверху голос, но в нём не было насмешки, скорее нетерпение. – Ладно, держись.       Кацуки свесился из люка почти наполовину, протянув руку.       – Давай руку! Я тебя подтяну!       Изуку посмотрела на его вытянутую ладонь, на сконцентрированное выражение лица, и сделала шаг. Её маленькая рука исчезла в его цепкой, потной ладони. И в следующий миг он скрипя зубами и пыхтя от напряжения втащил её внутрь. Изуку кувыркнулась на пол, подняв облако пыли, и несколько секунд лежала, чувствуя, как колотятся коленки. Но когда она подняла голову, дыхание перехватило уже от восторга.       Они оказались на чердаке. Воздух здесь был густой и пыльный, пахнущий старым деревом и сушёными травами. Сквозь щели в крыше пробивались лучи солнца, в которых танцевали мириады пылинок, словно золотая пыль. Пространство было завалено старыми вещами. Сундуками, ящиками с какими-то железными деталями, полуистлевшими книгами в потрёпанных переплётах.       – Во-о-от, – с гордостью обвёл рукой Кацуки. – Всё моё. Вернее, наше. Теперь.       Изуку, забыв о страхе, с восторгом обошла чердак. Она осторожно прикоснулась к старому глобусу, заглянула в сундук, полный пожелтевших кружев и фотографий в рамочках с незнакомыми серьёзными людьми.       – Это кто? – тихо спросила она, показывая на фото молодой пары.       Кацуки пожал плечами.       – Прадеды какие-то, наверное. Старьё. Не в этом соль. Смотри сюда!       Он отодвинул старый лист фанеры, за которым обнаружилось небольшое оконце, почти полностью заросшее плющом. Через его листву открывался вид на весь участок — на дом, на лужайку, где они только что играли, на дядю Масару, на маму и тётю Мицуки, сидящие на кухне за столом.       – Отсюда всё видно, как на ладони, – прошептал Кацуки, и в его голосе прозвучала странная, несвойственная ему нота — нежность к этому месту, к своей тайной крепости. – Это командный пункт.       Изуку присела на корточки, глядя в щель между листьями. Она видела свою маму. Видела, как она улыбается, разговаривая с Мицуки. И на мгновение ей показалось, что с лица мамы исчезла та тень тихой грусти, которая почти всегда была его спутницей в их квартире. Здесь, в этом доме, она выглядела... спокойнее.       – Мама... счастливая, – сказала она вслух, сама не ожидая этого.       Кацуки, строивший из старых ящиков подобие трона, обернулся.       – А? Ну да. Наверное. У нас тут весело. Не как в ваших душных коробках.       Каччан наверняка не хотел быть специально грубым. Это была просто констатация факта в его привычной манере. Но его слова задели в ней что-то глубокое.       – У нас... не всегда было душно, – тихо начала она, глядя на свои коленки. – Раньше... когда папа звонил... мама тоже смеялась. Громко. А потом... её смех стал тише. А потом он... исчез. Как будто его съела тишина. Твой папа… – неожиданно для себя начала Изуку, но сразу же замолчала, испугавшись своей смелости. Она редко разговаривала на эту тему с кем-либо.       Кацуки нахмурился.       – Что?       – Он… он всегда тут? С тобой? – она посмотрела на него своими большими изумрудными глазами, в которых плескалось неподдельное любопытство и грусть.       – Ну да. Он работает, конечно. Но вечером всегда дома. Дуболом, – он сказал это с привычным пренебрежением, но в его тоне не было и тени той боли, что таилась в голосе Изуку, когда она говорила о своём отце. – Вечно всё портит своими дурацкими шутками. Надоел.       Но Изуку слушала его, затаив дыхание. В его словах «надоел», «дуболом» сквозила такая обыденная, такая прочная связь, о которой она могла только мечтать. Для неё папа не «надоедал». Он просто… отсутствовал.       – Тебе повезло, – тихо сказала она.       Кацуки повернулся к ней, его брови сдвинулись.       – Что? Чем повезло?       – Что он… тут. Что он может с тобой в футбол играть. Что он смеётся на кухне с твоей мамой.       Она говорила так просто и искренне, что Кацуки на мгновение опешил. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Его папа был просто его папой. Вечно улыбчивым, немного глупым, но всегда рядом. Это был данный факт, как солнце в небе или земля под ногами. Он не задумывался, что у кого-то может быть иначе.       – А твой? – спросил он, нахмурившись. – Он где?       – Далеко, – ещё тише ответила Изуку. – В Америке. Он присылает мне подарки. Иногда пишет.       – И… что, не приезжает?       Она покачала головой, и несколько зеленых прядей упали ей на лицо.       – Нет.       Кацуки молча переваривал эту информацию. Его детский, прямолинейный мозг не мог понять логики. Как это — быть папой и не жить с ребёнком? Зачем тогда вообще быть папой? Сила, победа, стать номером один — это он понимал. А вот это — нет. Это казалось ему слабостью. Глупостью.       – Значит, он слабак, – заключил он вслух со свойственной ему безапелляционностью.       Изуку вздрогнула и посмотрела на него с удивлением.       – Почему?       – Потому что! – Кацуки ударил кулаком по своей коленке. – Настоящий герой не бросает своих! Никогда! Если он твой папа, он должен быть тут! Защищать тебя и твою маму! А он сбежал. Значит, он не герой. Он слабак.       В его упрощённой картине мира всё было чёрно-белым. Изуку хотела возразить, сказать, что папа не «сбежал», что у него важная работа, что так надо. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души, в том самом уголке, куда она редко заглядывала, жила та же мысль. Что если бы он был по-настоящему сильным, как Всемогущий, он бы нашёл способ быть с ними.       – Мама говорит, что он… выбрал другое, – прошептала она, защищая призрачную тень отца из последних сил.       – Ну и пусть выбирает! – огрызнулся Кацуки. – А вы вдвоём сильные. Сильнее его.       Эти слова, сказанные с детской, неопровержимой уверенностью, поразили Изуку сильнее любого взрослого утешения. Она посмотрела на Кацуки, на его сдвинутые брови, решительный взгляд, сжатые кулаки.       – Твой папа... он никогда не уезжал? – осторожно спросила она.       Кацуки фыркнул.       – Куда уезжать? Его работа тут. Да он бы и не поехал. Говорит, что пропустить, как я стану Сильнейшим Героем – это всё равно что проспать собственное рождение. Глупость, конечно, – он покраснел, отводя взгляд, но было видно, что эти «глупости» для него значат очень много.       Они сидели в тишине несколько минут, слушая, как за стенами сарая поют птицы. Пыль медленно оседала, и золотые лучи солнца сдвигались по полу.       – Знаешь, – снова начала Изуку, – иногда я его почти не помню. Лицо... я помню по фотографиям. А голос... он стал как у робота из телевизора. Раньше я бежала к экрану, когда он звонил. А теперь... теперь мне иногда не хочется.       Она произнесла это шёпотом, как будто признаваясь в чём-то ужасном, в предательстве.       – Ничего, – хрипло сказал он. – Он дурак. А ты... ты не виновата.       Он подошёл к одному из сундуков, с силой откинул крышку и порылся внутри.       – На! – он протянул ей старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте. – Это про первых Героев. Там есть картинки.       Изуку взяла книгу как драгоценность. Глаза загорелись тем самым знакомым восторгом, который так полюбился Кацуки. Он смотрел, как она осторожно перелистывает страницы, и чувствовал странное удовлетворение.       – Спасибо, Каччан, – прошептала она.       – Да ладно, – отмахнулся он, снова делая вид, что занят постройкой своего «трона». – Просто тут валяется, всё равно никому не нужна.       Но он солгал. Эта книга была одной из его первых «трофейных», найденных здесь же, еще три месяца назад. Он никому её не показывал. До сегодняшнего дня.       – Ладно, потом покажу тебе, как правильно забираться на эту балку. Это базовая тренировка для лазания по руинам!       Они провели на чердаке ещё почти час. Кацуки, к своему собственному удивлению, проявлял невиданное терпение. Он показывал, как правильно хвататься, куда ставить ногу, как распределять вес. Он кричал, когда у неё не получалось, фыркал от раздражения, но не бросал и не уходил. А Изуку, вдохновлённая его верой в неё, ловила каждое слово, повторяла движения, падала, вставала и снова пыталась. Её щёки горели, платье покрылось пылью и паутиной, но в глазах горел огонёк, которого раньше почти никогда не было – огонёк азарта и победы над собой.       Внезапно снаружи донёсся голос Мицуки:       – Кацуки! Изуку! Идите, будем жарить сосиски!       Кацуки мгновенно преобразился.       – Пошли! А то старик всё сам сожрёт! – он порывисто рванул к люку и, не задумываясь, спрыгнул вниз, приземлившись на согнутые ноги с кошачьей грацией.       Изуку осталась на чердаке с книгой в руках. Она посмотрела на люк, потом на своё платье. Прыгать было страшно.       – Эй, Зуку! – снизу донёсся его нетерпеливый голос. – Давай же!       – Я... я не могу так прыгнуть!       Последовало взрывное вздох, полный преувеличенного страдания.       – Ох уж эти девчонки... Ладно, стой там.       Через секунду он уже снова был на чердаке.       – Вот, – он отодвинул в угол старую, тяжёлую корзину и показал на скрывавшуюся за ней грубую, но надёжную деревянную лестницу, ведущую вниз, в основную часть сарая. – Запасной выход. Для... для шпионов. На случай окружения.        Они выбежали из сарая и помчались к мангалу, у которого уже стоял Масару с длинными вилками в руках. Воздух был наполнен аппетитным запахом жареного мяса. Досыта наевшись, Кацуки устроился под боком у отца, а Изуку привлеченная красивой лужайкой с цветами, крутилась вокруг нее.       – Па, а ты веришь, что сила Всемогущего может и гору снести? – спросил он.       – Думаю, что да, – улыбнулся Масару. – Но в реальности, сынок, самая большая сила — не в том, чтобы что-то снести, а в том, чтобы что-то построить. Или защитить.       Кацуки нахмурился, обдумывая эту мысль. Она казалась ему странной и не такой зрелищной.       – Но Всемогущий всё крушит! И все его боятся! И уважают!       – Его уважают не за крушение, а за то, что он крушит плохое, – терпеливо объяснил Масару. – Он защищает слабых. Вот в чём его настоящая сила. Сила – это ответственность, Кацуки. Перед теми, кто тебе дорог.       Он бросил взгляд на Изуку, которая в это время осторожно, будто фея, собирала одуванчики на краю лужайки.       – Вот смотри, – тише сказал Масару. – Ты же сильный, да? Можешь отобрать у неё все эти цветы, если захочешь.       – Ну да, – с готовностью кивнул Кацуки.       – Но ты не делаешь этого. Почему?       Кацуки поморщился, словно вопрос был слишком глупым.       – Потому что... она же Зуку. Ей нравится.       – Вот видишь? – Масару улыбнулся своей мудрой, спокойной улыбкой. – Ты уже используешь свою силу, чтобы охранять то, что ей нравится. Чтобы ей было хорошо. Это и есть ответственность. Настоящие герои не те, кого боятся. Настоящие герои — те, кому доверяют.       Кацуки замолчал. Эта идея была сложной, но в его сознании, привыкшем к простым схемам «сильный/слабый», «победа/поражение», она упала на благодатную почву. Он посмотрел на Изуку, потом на свои руки, способные и ломать, и не давать сломать.              – Круто, – наконец пробормотал он, и в его голосе была задумчивость.       Он слабак.       Его собственные слова, сказанные про отца Изуку с такой уверенностью, теперь отдавались в нём странным эхом. Он чувствовал презрение к нему. И какую-то смутную, непонятную ответственность. Ответственность за ту, у кого не было папы, который мог бы играть с ней в футбол и смеяться на кухне.       Весь остаток дня они провели в непрерывном движении. Кацуки затеял новую игру — «Осада крепости», где крепостью была старая разлапистая ель, а осаждающими были они вдвоём против несуществующей армии. Изуку, вооружённая мечом-веткой, сражалась с воображаемыми врагами с энтузиазмом, которого в ней никогда не видели в городском дворе.       Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые и лиловые тона, силы окончательно оставили их. Они сидели на ступеньках веранды, прижавшись друг к другу, уставшие, грязные, но безмерно счастливые. Изуку положила голову на плечо Кацуки.       Масару тайком снимал их на свой телефон, улыбаясь своему отражению в экране. Инко и Мицуки пили чай на кухне, и их тихий смех доносился через открытую дверь.       – Каччан, – тихо сказала Изуку, почти засыпая. – Спасибо за штаб-квартиру.       – Ага, – так же тихо ответил он. – Завтра покажу подземный ход. Там, под забором. Только никому.       – Никому, – прошептала она в ответ.       – Наверное, пора уже собираться, – раздался мягкий голос Инко, появившейся на веранде. На её плечи был накинут лёгкий кардиган.       Изуку тут же бессознательно прижалась к Кацуки, словно ища защиты от неизбежного возвращения в городскую реальность. Тот, почувствовав её движение, нахмурился.              – Чего рано? – буркнул он, не глядя на взрослых. – Мы ещё не всё исследовали.       – «Не всё» ты утром продолжишь, – парировала Мицуки, появляясь за спиной Инко с пустой салатницей в руках. – Инко, я настаиваю — вы остаётесь ночевать. Вести машину обратно в такой поздний час, да ещё после такого дня ни к чему. У нас есть свободные комнаты.       Инко хотела было возразить из вежливости, но взгляд на Изуку остановил её. Пыльное платье, растрёпанные волосы и довольное, умиротворённое выражение на лице красноречивее любых слов говорили о том, что сил на дорогу у неё не осталось.       – Только если мы не создадим неудобств, – сдалась Инко, и в её глазах читалась искренняя благодарность.       – Какие уж тут неудобства! – фыркнула Мицуки. – Масару, помоги им перенести вещи из машины. А я пока подготовлю постель.       Комната наверху оказалась уютной и просторной, с большим окном, выходящим в сад. Стены были оклеены светлыми обоями в мелкий цветочек, а посредине стояла широкая кровать с горой подушек. Воздух пах свежим бельём и сушёной лавандой.       – Вот вам пижамы, – Мицуки протянула две сложенные аккуратные стопки ткани. – Новые, не беспокойся. А ты, – она повернулась к Кацуки, который следовал за ними по пятам, словно любопытный щенок, – марш в ванную чистить зубы. Изуку будет мыться следующей.       Кацуки надулся, но беспрекословно повиновался. Вид его собственной спальни, куда он вскоре должен был отправиться, казалось, внезапно потерял для него всю свою привлекательность.       Пока Инко помогала Изуку принимать душ, Кацуки вертелся в коридоре, изображая крайнюю занятость – то поправлял криво висевшую картину, то изучал узор на ковре с преувеличенным интересом. Когда дверь в ванную наконец открылась, выпуская облако пара, он подскочил, будто его ждали.       Изуку, закутанная в тёплый халат Мицуки, который был на ней как мешок, выглядела ещё меньше и трогательнее. Волосы, тёмные от влаги, вились ещё сильнее. Она шлёпала в больших махровых тапочках и сонно улыбалась.       – Ну что, героиня, готова ко сну? – ласково спросила Инко, проводя дочь в комнату.       Кацуки неотступно следовал за ними. Он застыл на пороге, наблюдая, как Изуку забирается на большую кровать и утопает в подушках.       – Огромная, – прошептала она, с восторгом оглядывая постель. – Как облако.       – Ну, так… спишь тут, – буркнул Кацуки, делая вид, что проверяет прочность дверной ручки. – Если… если что, моя комната через стенку. Там, – он мотнул головой в сторону. – Только не шуми.       – Я не буду шуметь, Каччан, – серьёзно пообещала Изуку, уже укладываясь на подушку.       Инко с улыбкой наблюдала за этой сценой, поправляя одеяло.       – Спи крепко, моя радость.              Кацуки, поняв, что церемония укладывания затягивается, и ему пора ретироваться, сделал нерешительный шаг назад. Мальчик покраснел до корней волос и что-то невнятно пробормотал, разворачиваясь к двери. На прощание он бросил быстрый взгляд на Изуку, которая уже закрывала глаза, уткнувшись носом в подушку, и тихо прикрыл за собой дверь.       Спустя полчаса в доме воцарилась ночная тишина. Инко, уложив дочь, спустилась в гостиную, где Мицуки и Масару смотрели какой-то старый фильм.       – Уснула? – тихо спросила Мицуки.       – Почти мгновенно, – улыбнулась Инко. – Кажется, за сегодня она выплеснула всю энергию, копившуюся месяцами.       – Наш тоже, – кивнул Масару, откинувшись на спинку дивана. – Услышал, как он в комнате ворочается минут пять, и всё затихло. Рекорд.       Они посидели ещё немного, наслаждаясь тишиной и компанией друг друга. Разговор тек плавно и безмятежно, о чём-то простом и бытовом. Инко ловила себя на мысли, что чувствует себя здесь не в гостях, а среди старых, добрых друзей. Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно тёплой. Когда она и Мицуки поднялись проверить детей спустя полчаса, они обнаружили, что постель, где ранее спала Изуку опустела, а в комнате Кацуки стало на одного спящего человека больше. Изуку свернулась калачиком, а Кацуки раскинулся звездой. Их руки лежали на одеяле, и мизинцы почти соприкасались. Оба спали глубоким сном.       Мицуки тихо сфотографировала их на телефон, а затем обе женщины, переглянувшись, вышли из комнаты, оставив дверь приоткрытой.       – Теперь-то уж спи, – сказала Мицуки, кладя руку на плечо Инко. – Твоя девочка под самой лучшей защитой на свете. Под защитой будущего Героя.