9 глава

      «Девушка — скромница. Немногословная услужливая воспитанная рабыня, удел которой служить на благо великой Османской династии», — размышляла Гюзель-султан, осматривая свою персону в высоком напольно зеркале — очередном личном подарке Валиде Нериман-султан. Сняв с себя уличную накидку, госпожа краем глаза обратила внимание на своего сына, и более того — на его странное поведение. Шехзаде Коркут безучастно ко всему, поджав под себя ноги, играл с фигуркой деревянной лошадки на мягкой пышной подушке.       — Шехзаде? — Гюзель-султан с вопросом обратилась к ребенку, — почему ты такой грустный?       — Просто… — тихонько пролепетал мальчик.       — Может быть что-нибудь болит? — опираясь на материнское чутье, которое редко когда подводит, поинтересовалась женщина.       Хоть семилетний шехзаде и не удостоил родную мать даже мычанием, вряд ли по его внешнему облику и поведению можно было утвердить, что шехзаде что-то беспокоит — ребенок играет, пусть и задумчив.       В комнату вошла личная служанка Гюзель-султан — Марьям-хатун.       — Ты сегодня поздно, — уставшим голосом обратилась к рабыне Гюзель.       — Я после занятий сходила на кухню, пообедала, — тотчас ухватившись за накидку, Марьям-хатун помогла своей госпоже окончательно снять сей элемент наряда. Словно сама рабыня здесь, в этих роскошных и таких уже родных привычных покоях, а мысли в беспорядочности уносят служанку в дали.       — Госпожа, я вам сказать хотела, — закусив губу, будто коря себя, произнесла Марьям-хатун.       — Что такое? — Гюзель-султан посмотрела рабыне в лицо.       — Это касается Акджан-хатун.       Взгляд Гюзель сразу загорелся искоркой интереса — осталось только подбросить дров, чтобы костер запылал, поскольку пока к этому все и шло.       — Я слышала буквально недавно на кухне, как Сара-хатун с Алтынджак-калфой обсуждали случай касательно флейты. Вроде бы эта Акджан своровала из комнаты для занятий флейту, — рассказала о том, что неволей случая, слышала, служанка.       Гюзель-султан, однозначно, не удовлетворило сообщение служанки.       — Ничего она не воровала. К сожалению, Алтынджак-калфа сама вручила ей флейту. «Зачем?», спрашивается. А так хотелось уличить эту скромницу в чем-нибудь постыдном — тогда бы вылетела из дворца, позабыв о своей беспочвенной горделивости.       — Так она и вылетит, госпожа, — вкрадчиво, с нарастающей интонацией, поспешила обрадовать султаншу прислужница.       — О чем ты? — уставилась в удивлении Гюзель-султан.        Однако поведение Марьям-хатун внушало доверие и надежду на выгодный для госпожи исход событий.       — Когда Акджан пришла в комнату для занятий, произошел один странный момент момент. Конечно, мне трудно о чем-либо рассуждать с уверенностью, однако… — начала вспоминать Марьям.       — Говори, ну, — с азартом попросила продолжения Гюзель-султан, а после обернулась на сына — сидит, играет, и ладно. «Ничего такого страшного, что могло бы травмировать детскую психику наследника, в этих комнатах не обсуждается» — была уверена мать старшего шехзаде.       — Акджан некоторое время крутилась возле музыкальных инструментов — я сама видела, — восстанавливая последовательность событий, рассказала Марьям.       — Итак? — догадливо кивнула Гюзель.       — Знаете, я думаю, что Акджан все-таки провинилась — она украла эту несчастную флейту. Я сомневаюсь, что калфа лично дала ей музыкальный инструмент. С чего бы это? Она даже мне ни разу не предложила хоть что-нибудь взять с собой из комнаты для занятий. И другим девушкам тоже не разрешала ничего подобного, — поделилась своими рассуждениями с молодой прекрасной госпожой Марьям-хатун.       В угоду своей султанше служанка время от времени была готова приукрасить действительность, а степень значимости некоторых фактов преувеличить. Но на этот раз каждое слово Марьям-хатун совпадает с объективными данными.       — Хорошо бы предъявить все, что ты здесь рассказала, Валиде-султан, — поймала себя на ценной, словно слиток золота, мысли Гюзель.       — Если позволите, мы можем навестить госпожу, — предложила Марьям-хатун.       — Даже не знаю, — засомневалась Гюзель-султан, очерчивая окружное пространство вокруг поникшего сына. Служанка и то была больше обеспокоена состоянием шехзаде, нежели родная мать.       — Шехзаде Коркут, что это у вас? — приблизившись в изголовью мальчишки, прислужница заинтересованно рассматривала миловидную фактурную фигурку лошади, изверченную в руках мальчика.       — Оставь пока, — метнула рукой на сына Гюзель, обратившись к Марьям, — мне следует хорошенько подумать, как можно сообщить об этой ситуации с флейтой, чтобы нам с тобой беспрекословно поверили. Ведь Валиде-султан считает, что я увидела в Акджан потенциальную соперницу. Хм, и конечно, она сочтет, что по этой причине я просто наговариваю на девушку. А она же еще Абдуллу спасла… Хотела бы я на это посмотреть. Я уже не уверена, действительно ли она защитила падишаха, или ее значимость просто преувеличили.       — Сам султан об этом сообщил всем, — отметила Марьям-хатун, рассеивая сомнения госпожи, — не думаю, что нам солгали.       — Да я просто так сказала.       — Впредь я буду всегда рядом с Вами — я расскажу Нериман-султан то, что лично видела, — укрепила веру в Гюзель-султан служанка, — Валиде-султан всегда на вашей стороне. Она высоко ценит и почитает вас — думаю, можно этим воспользоваться.       Игривый взгляд Гюзель-султан плавно переполз на и без того симпатичную, похорошевшую Марьям-хатун: Гюзель восхищалась услужливостью своей рабыни. И более всего тем, что она активно участвует в жизни своей госпожи, словно проживая вместе с ней события ее жизни.       Акджан впервые в покоях Османского падишаха, то есть в центре Вселенной, о которой так красноречиво пишут в книжках по истории. «Только представить — здесь я», — вознеслось в голове Акджан точно также, как вознеслось и запорхало воображение при рассматривании общего убранства покоев: казалось, один только балдахин разговаривал здесь на своем особом, уникальном языке.       На рабочем столе — умелые пальцы султана, в свете зажженных лампад — тени султана, в отражении зеркал — стройный стан султана, — все предметы безмолвно и завлекающе указывали на их обладателя.       Яркие краски воображения смешались с грязью неловкости, когда Акджан поймала мысль, что ведет себя как неопытная дурочка — перед ней восседал султан, а она мечтает и порхает, порхает и улетает…       Девушка обратила пугливое выражение лица на падишаха.       — Повелитель, — Акджан сразу сообразила, что залог проявления уважения во дворце — сделать учтивый поклон.       Колорит столика, что пестрил самым разнообразными восточными яствами, невольно стянул на себя все внимание — настолько, что Акджан и не заметила сразу султана, сидевшего за этим столиком. Вероятно, падишах хотел поужинать вместе с девушкой.       — Садись, — Абдулла предложил разделить трапезу своей спасительнице.       Акджан встрепенулась, изрядно раскрепостилась — султана она воспринимала как друга. А еще Алтынджак-калфу. Именно она после случая с флейтой показалась Акджан очень хорошим понимающим человеком.       — Здравствуйте, — полушепотом протянула Акджан, усаживаясь на подушку напротив молодого правителя.       Отстегнутая на две пуговицы сорочка, скрывавшаяся под нежно-изумрудным кафтаном, на мгновение взбудоражила Акджан воображение. И именно эта незначительная, пустая, на первый взгляд, деталь, водрузила атмосферу открытости и свободы. У Акджан и название подобному прикиду султана сразу родилась в голове — незамысловатый, домашний.       Проголодавшись за день, Акджан не смогла удержаться, чтобы не попробовать того, этого — на столе мухе присесть было негде. Но прежде всего следовало помнить о хороших манерах и воспитанности, с чем у юной гостьи дворца не было пререканий.       Султан Абдулла и не догадывался, каким насыщенным пришелся для девушки минувший день, так как мужчина прочел в ней лишь желание поскорее ухватить что-нибудь со стола.       — Вы-ы… хотели со мной о чем-то поговорить? — скромно завязала разговор Акджан.       — Советую попробовать вот это, — будто не слыша слов девушки, Абдулла представил ее вниманию тарелку с мягким, воздушным, словно кусочки пуха, десертом.       — А что это?       — Турецкий зефир, — пояснил Абдулла, а после с жадностью откусил кусочек.       Желания скромничать и любезничать больше не осталось — девушка вымоталась как морально, так и физически. Нежданно-приятный визит к падишаху словно вдохнул в Акджан порцию свежего воздуха. Кроме того, откусанный османским монархом кусок так сладко тянулся изо рта, что девушка больше не могла на это смотреть — попробовала.       — Я позвал тебя к себе, чтобы поговорить, — запив воздушный десерт водой, султан обозначил цель приглашения.       — А о чем? — пережевывая зефир, с украдкой задалась вопросом Акджан.       — М, — обождав, пока рот освободится, султан протер губы тряпочкой, и потом продолжил, — расскажи мне о себе. Я хочу знать о тебе все. Чем занималась прежде? Где училась? О чем ты думаешь, глядя на мерцающие на небе ночные звезды, и что тебе приносит теплый ветер с пролива? Расскажи.       Как же поэтично, словно сахар, произнес последнее предложение Абдулла. Акджан замерла в наслаждении. Очевидные ожидания падишаха не совпадали с превратностями в жизни Акджан. Она подумала, что и рассказать ей особо нечего о себе. Однако внутренний голос четко твердил, что лучше изложить все детали от начала и до конца. Девушка доверяла султану просто так, безусловно. То было доверием, которое не нуждалось в проверке временем.       — Мне двадцать один год. Я родилась в Стамбуле. Ну, точнее, в поселке близ Стамбула. Вы не подумайте, я — не деревенщина, — смутилась в улыбке Акджан, — просто… М… Когда мне исполнилось, по-моему, девять лет, мама записала меня в медресе. Прежде я наотрез отказывалась учиться, потому что мне было тяжело даже на минуту покинуть стены родного дома. Девочки никогда со мной не общались, у меня не было подруг. Ну, даже если и были те, с кем я дружила, то мы по нелепым причинам уже давно рассорились друг с другом. Само по себе как-то получилось. Я никогда не нравилась мальчикам. Может еще и потому, что на улицу я всегда выходила вместе со своей мамой — голова и волосы покрыты паранджой. Да ладно бы голова — мама заставляла закрывать одеждой абсолютно все. Оставались только глаза. Но я не могу сказать, что я никого не любила — любила. Я даже однажды купила у одного известного алхимика-купца вот этот порошок… Как же его называют… Я не помню. Ну, вы понимаете?       — Не совсем, — призадумался падишах, внимательно заслушивая каждое слово Акджан, и его интонационную окраску.       — Я хотела покончить с собой, — призналась Акджан, — не знаю, почему, но я влюблялась чуть ли не в каждого мальчика, которого могла встретить либо в гостях у знакомых моей матери, либо на базаре. Был один хороший человек — Касым-эфенди. Он долгое время был хозяином дома, который сначала моя мама арендовала. Этот человек помогал мне отправлять письма. Чего я только ни узнала о себе в этих горьких строках — я и кривая, и невзрачная, и неприятной наружности… Я закрывалась в комнате и могла прорыдать до утра. Правда приходилось делать это тихонько, чтобы мама не услышала. И продолжалось это все где-то лет до шестнадцати, пока я не сказала маме, что снова хочу пойти учиться. Маму, конечно, ставила в ступор столь внезапная потребность.       — Ты вполне симпатичная хатун, — не мог не отметить падишах, изучив несколько вытянутое лицо Акджан, ее скулы, нос, серо-голубые глаза, — и волосы красивые.       — Благодарю, — почувствовав себя ценной и нужной, засветилась Акджан, а после вернулась к истории, сопроводив возвращение вздохом, — но они этого не замечали. С тех самых пор я так и не смогла ни в кого влюбиться. Не потому, что вокруг не было ни одного достойного красивого юноши — нет. Напротив, я встречала их на каждой улице, я видеть их не могла, потому что знала, чем все закончится. Я перестала влюбляться усилием воли. Кроме того, мама изо дня в день повторяла: «Найдется тебе достойный жених, не надо спешить и поступать опрометчиво». Но никто так и не нашелся. И хочу сказать, что меня это больше не беспокоит. Я… задушила, прикончила, уничтожила в себе эти чувства. Вы спросили, что я думаю, глядя на звезды… Я думаю, что жизнь прекрасна и без любви. Кто сказал, что невозможно достойно прожить дни своей жизни без этого чувства?       — Но ты еще очень молода. Ты рано отчаялась. Мне трудно поверить, что такая девушка, как ты, не обзаведется однажды достойным супругом. То были годы ребячества. И муж у тебя будет, и детей будешь на руках нянчить, — выразил слова поддержки султан Абдулла. Но, как и он сам подозревал, и как оказалось на самом деле, не это было важно для Акджан. Более того, девушка убеждена, что султан так и не понял ее.       — Может быть, но я больше не хочу об этом думать. Вы считаете, любовь действительно правит миром? Н-нет! — вдруг поменяла интонацию и высоту голоса Акджан, что не могло не поразить султана. В приятном смысле поразить.       — Миром должны править ученые умы этого государства — благодаря им мы с вами сидим в этом великолепном дворце, — Акджан охватила взглядом и жестами опочивальню султана, — развивается искусство, литература, врачевание. Разве все мы — не гости в этом мире? Разве не оборачивается тело в прах, стоит ему только окончить свой жизненный путь? Да благославит Всевышний наших глубокоуважаемых учителей, лекарей, улемов за то, что они двигают вперед наше государство. Видеть, как цветет и совершенствуется этот мир — высшая благость для человека. Ну разве это не прекрасно?       — Ты удивительная девушка, — сквозь пальцы, подпирающие подбородок, проговорил Абдулла.       Акджан засмущалась.       — Ты у-ди-ви-тельная девушка, — разложив свои слова по слогам, восторженно заключил Абдулла.       — Просто я высказала свои мысли, — заскромничала Акджан.       — Я даже не знаю, что сказать, — задумался Абдулла, — не всякий визирь способен излагать столь высокие и разумные мысли. Откуда ты все это знаешь?       — Я не хотела бы говорить ничего с уверенностью, однако я лишь опираюсь на свой жизненный опыт, — постаралась удовлетворить пытливый ум падишаха Акджан. Ее речи были чисты как сердце, которое само и сгенерировало столь мудрые мысли.       — Расскажи мне о своей маме, — попросил Абдулла.       Акджан рассматривала руки, а ее облик постепенно терялся: в свете свечи хорошо различимы были только нос, немного щеки и плечи, поскольку за окном начало смеркаться. И безмолвие.       — Если тебе неприятна эта тема… — сообразил вдруг Абдулла, засомневавшись в уместности своей просьбы.       — Нет, я расскажу, — опередила падишаха Акджан, — потому что моя мама — это прекрасный человек. Самая лучшая женщина в этом мире.       — Ну для каждого из нас его мама будет особенным человеком, — заревновав к собственной матери, подметил Абдулла.       — Конечно. В возрасте пяти-шести лет я лишилась отца. Папа ушел на войну добровольцем, записался в корпус янычар, и спустя три месяца после начала военных действий в наш дом пришел его друг и сообщил, что отец погиб. И я больше не видела свою маму. Да, мы жили с ней в одной комнате, но она где-то на месяц как будто пропала из этой жизни — в день могла сказать только пару слов, и то с неохотой. Я только сейчас понимаю, что ей пришлось тогда пережить. Но прошел месяц, и боль утихла. Мама довольно быстро поднялась на ноги. Кроме того, я не могу ничего сказать о своем отце. Будучи тем маленьким ребенком, я всегда думала, что это не мой папа, а посторонний человек, друг семьи.       — Почему? — не мог не спросить Абдулла, сосредоточившись на рассказе.       — Он никогда мной не занимался и не интересовался. Все, что я могу сейчас вспомнить — папа возвращался поздно вечером, когда я уже засыпала в своей комнате, а потом начинались крики, ссоры, брани за дверью. Мой отец произносил страшные слова. Я помню, насколько же он подрывал женское достоинство моей матери — он просто растаптывал ее. Я лежала, а у меня мороз по коже… Я не могу сказать, что такое же отношение у него было и ко мне, потому что, либо я просто об этом забыла, и слава Аллаху, либо у нас с ним даже никогда не было общего разговора, как отец может поговорить со всей маленькой дочерью. С тех пор все мужчины, которых я встречала в городе, или у нас дома, казались мне жестокими неотесанными тиранами.       — Но ты же потом поняла, что это далеко не так? — снова ворвался в монолог Акджан Абдулла.       Девушка хихикнула. Правда не без горечи.       — Да, — крайне неуверенно, пожимая плечами, произнесла она, — учеба в медресе помогла мне немного отвлечься от этих мыслей. Конечно, на меня смотрели как на сумасшедшую, поскольку среди учеников преобладали юноши. Надо мной посмеивались. Когда я рассказывала маме обо всем, она оказывалась бессильной. Потом мы с ней по вечерам ходили в гости к одной очень хорошей женщине. Она прекрасно играла на флейте. Мама плакала под ее звуки, и я потом тоже плакала. Ну, вы уж простите, что я углубилась в такие горестные моменты.       — Напротив, я сам хотел узнать твою историю, — поддержал девушку Абдулла, — и теперь мне гораздо больше стало понятно.       — У меня был также старший брат — Сахир, — вспомнила Акджан, в дополнение.       — Сахир? — округлив глаза, уточнил Абдулла. Невольно это имя ассоциативно отослало его к последним событиям: стражник Сахир-ага сбежал вместе с лазутчиком из тюрьмы.       — Да, но, как мне рассказывала мама, его забрали янычары.       Абдулла ничего не ответил.       — Повелитель, я знаю, что к вам нельзя приходить, когда вздумается, но, мне повезло, что вы пожелали видеть меня. Я бы очень хотела попросить вас отвести меня в наш с мамой дом. Точнее, хэ… — замялась Акджан, — что ж я, сама не смогу. Я хотела сказать, чтобы мы отправились с вами в мой с мамой дом и посмотрели еще раз — вдруг мама давным-давно вернулась и сама ищет меня.       — Ты мне не доверяешь? — грустно проговорил Абдулла, — считаешь, что я не ищу твою мать?       — Нет, нет, нет, что Вы, — возразила Акджан, — мне просто хотелось бы самой увидеть. Пожалуйста. Тогда я успокоюсь.       Султан Абдулла сделал глоток воды.       Обычно служба хранителя султанских покоев не предполагает постоянное пребывание рядом с султанскими владениями. Пользуясь этим приятным каноном, Али-бей оставил на время службу, зайдя отдохнуть к себе в комнату, что располагалась по соседству — все равно у падишаха рабыня из гарема. Хотя мужчина и оставил дворцовые заботы, но заботы и проблемы не спешили его покидать.       Великий визирь Махмуд-паша явился к Али с вестями. И в корне с не добрыми.       — Хранитель покоев, от Догана Реиса пришло сообщение, — отдышавшись, протараторил Махмуд-паша.       Густые черные брови паши изрядно напряглись — Али-бей даже предположить не брался, что могло столь взволновать новоиспеченного великого визиря на исходе дня.       — Давай, — протянул руку Али.       — Письмо у меня в комнате, — объяснил Махмуд-паша.       — А. И что пишет?       — Вести недобрые, — лицо паши словно скисло, — вражеские войска потопили четырнадцать галер близ мыса Сарай-Бурну.       — Кто? Папа?       — Полагают, да, венецианцы, — доложил Махмуд.       — Проклятье… — в пылу огорчения Али-бей даже отвернулся.       — Боюсь, решение о походе нельзя откладывать, хранитель покоев, — перейдя на откровенную панику, запричитал Махмуд-паша.       — Это понятно. Я завтра же ранним утром сообщу повелителю, что необходимо выдвигаться в путь. Есть смысл собирать Совет, как считаешь?       — Думаю, нет. Достаточно будет как можно скорее сообщить эту новость падишаху, — выказал свое мнение визирь.       — Хорошо.       — В корпусе тоже неспокойно, — словно прорвавшийся поток грязи, от Махмуда-паши последовала еще одна не особо приятная весть.       — У янычар? Там-то что? — удивился Али.       — Начальник тридцать первой роты утверждает, что за прошлый месяц вместо двухсот тысяч золотых им полагалось двести пятьдесят тысяч, — разъяснил Махмуд.       — Этого еще не хватало, — вздохнул хранитель покоев, — а тут на самом носу назревает поход — янычары потребуют еще больше.       — Хранитель покоев, только повелитель сможет их разубедить, — с напуганным видом досадовал Махмуд.       Великий визирь был вынужден досрочно удалиться — в покои к султанскому оруженосцу пожаловала Валиде Нериман-султан — внезапно, без оповещения и договоренности.       — Здравствуй, Али, — поприветствовала мужчину мать султана, пока тот выполняет поклон, — я задам тебе один вопрос. Прошу сказать мне правду.       — Слушаю, — озадаченно произнес хранитель покоев.       — Что ты делал рано утром возле кареты с моей дочерью? Что тебя туда привело? — задала весьма неожиданный вопрос Нериман-султан — с той стороны, о которой Али подумал бы меньше всего.       — Я спросил, не угодно ли Шафак-султан чего-нибудь. Я же должен был сопровождать госпожу во дворец покойного Гюрбюза-паши, — отчитался мужчина.       — А вот Муфида-хатун так не считает, — возразила, не поверив словам хранителя, Нериман.       «Эта старая прислужница госпожи все-таки не сумела промолчать» — с досадой подумал про себя Али, вспоминая осуждающее лицо Муфиды под вуалью. Что сказать в ответ матери падишаха, он не знал — просто потерялся на фоне переизбытка информации.       — Она сказала, что ты вел себя странно. Кроме того, ты знал, что мою дочь во дворец сопроводит Муслим-ага.       — Нет, как раз этого я не знал, — принялся защищаться Али-бей, — я потому и поспешил к карете, потому что подумал, что Шафак-султан нуждается в моем сопровождении. Как хранитель покоев, я был обязан обеспечить ее безопасность.       — Если так — хорошо. Если же нет, то вопросы, связанные с гибелью Гюрбюза-паши, сами по себе исчезнут — станет все понятно, — тонко намекнула мать падишаха. Много ума не надо, чтобы собрать эти безликие фрагменты в единый очевидный пазл: Гюрбюз-паша подозревал Али-бея в чувствах к Шафак-султан. А внимание к персоне Шафак-султан и ее безопасности лишь обострило те подозрения. Али-бей не сомневался: следует немедленно прекратить даже упоминать что-либо о Шафак-султан, чтобы ему не приписали вину за гибель Гюрбюза-паши — Али-бей не причастен к его смерти.       — Простите, но мне сложно сейчас обсуждать эту тему, — замялся Али-бей.       — Что случилось? — брови Валиде-султан соединились в уголок.       Али-бей сообщил матери падишаха все последние, неприятные, новости.       — Я хочу видеть сына, — обратилась к тощему, словно доска, стражу Нериман-султан, дежурившему у дверей Абдуллы.       — Повелителя нет, госпожа.       — Как это его нет? Куда он мог пойти в такой час? — разволновалась Нериман-султан.       — Государь направился вместе с Акджан-хатун в город, — доложил парень.       — Что? С Акджан? — в изумлении у женщины даже голос отдавал хрипотцой, — зачем понадобилось идти в город чуть ли не ночь глядя?       — Не могу знать — мне не говорили.       Случилось то, чего Нериман-султан боялась: в тот самый день, как только лик Акджан в общей спальне предстал перед матерью султана, отголосок этого страха уже проронился в душе женщины. А сейчас он взрос.       Нериман-султан, открыв рот, озадачилась и была поставлена в тупик.       — Началось, — закрыла она глаза, — все-таки это случилось. Гюзель была права… Невинное личико — это еще не показатель невинности души и помыслов. Не-ет, напротив, к невинности следует относиться с особой бдительностью. Сначала он приказал освободить покои своей фаворитки в угоду этой хатун, теперь прогулки…       Впредь султанша была уже не способна оставить места в мыслях ни для чего другого, кроме этой последней, такой вопиющей и досадной новости. Межгосударственные распри с угрозой кровопролитной войны отодвинулись на далекий план.       — Передай через Али-бея, как только сын вернется во дворец, что я хочу его видеть, — отдав указание стражнику, Валиде Нериман-султан с гордо поднятой головой и несокрушимым взглядом удалилась из коридора.              — Разве вас в городе на лицо никто не знает, повелитель? — смотря то зарницу на горизонте, то на султана, заинтересовалась Акджан.       — Не называй меня повелителем, — ласково напомнил девушке Абдулла, огибая торговые лавки на улице.       — Простите.       — Может и знает кто, — предположил Абдулла, — но обычно я облачаюсь в простолюдина, как сейчас, чтобы не привлекать к себе лишние взоры. К себе, к своей одежде и стражникам. Знаешь, у наших людей в их головах так сложилось, что если за твоей спиной следует хотя бы один человек — все, ты какой-нибудь знатный эфенди.       — Поняла, — улыбнулась Акджан.       Акджан и Абдулла ступили на порог дома. Дом матери Акджан и ее самой. Жилье оставляло желать лучшего: дряблая, однозначно давно не менявшаяся дверь, покрытые порослью камни, грязные окна и довольно не безопасное положение. Султан Абдулла не сомневался: такая девушка как Акджан не достойна жить в подобных условиях. Но для этих высказываний и вердиктов не было ни времени, ни повода.       — Это не так далеко от дворца, — подметил Абдулла, прикинув расстояние, которое они прошли с Акджан.       — О, Аллах, — девушка тихим шепотом молилась в это время, — пусть моя мама будет жива и здорова.       С этой мольбой девушка отворила дверь. В нос сразу хлынул запах то ли цветов, то ли ковров — непонятно. Это был особый шлейф, домашний, который рождал в голове Акджан целый ряд фрагментов из ее детства.       По приходу в центральную комнату, Акджан о что-то запнулась и едва не упала.       Султан Абдулла помог девушке и зажег лампу. Тусклый изжелта-оранжевый свет обнажил обстановку комнаты: ковер прямо перед ногами Акджан скомкан, постельных принадлежностей на кровати нет, подсвечник, который всегда стоял возле дивана, валялся близ камина, а окно, выводящее на противоположную часть квартала, слишком уж сильно впускало в себя свет с улицы. Акджан подбежала и поняла: окно разбито.       — Что здесь произошло? — возвращаясь в главную комнату, ошарашенно произнесла девушка.       — Вероятно, ваш дом стал объектом интересов разбойников. Все указывает на это, — предположил Абдулла.       — А если этот беспорядок устроили те, кого вы направили на поиски на матери? — выдвинула свою, довольно провокационную точку зрения, Акджан.       — Это невозможно, — голос падишаха огрубел, — ваш дом обокрали.       На слове «обокрали» Акджан устремилась к дивану, наскоро сунув в него руку.       — Ничего нет! Мама всегда хранила в этом месте золото! Но там ничего нет! Деньги украли! — запаниковала Акджан, осознавая, что дом и впрямь обокрали.       — Теперь ты будешь жить со мной во дворце, — недолго думая, принял решение Абдулла.       Акджан не слышала султана, потому что не хотела. Лучше она останется здесь, в ограбленном, но родном доме, чем вернется в этот распрекрасный дворец с гадюками.       — Акджан-хатун, — оставив лампу на полу, Абдулла обхватил хрупкие девичьи плечи, которые дрожали, — здесь оставаться опасно. Я все равно тебя не отпущу в этот дом. Когда найдется твоя мама, там и посмотрим.       — Не найдется она! — всхлипнула Акджан, — вы только горазды обещать! Вы очень красиво это говорите. А я лишилась семьи, понимаете? Что это такое? Почему это валяется? Что… я… О, Аллах!       Слова Акджан оказались резки, и даже неожиданным для падишаха, однако все это вызвано ее эмоциональным потрясением.       — Султан Абдулла Хан Хазретлери пообещал тебе. Какие могут быть сомнения? — все же дал волю грубости молодой мужчина, — ты спасла мне жизнь, а я найду твою мать. Больше никогда не говори такого.       — Извините, — вздохнула Акджан.       В голове все перемешалось: что сейчас действительно правильнее и лучше всего сделать? Девушке было больно видеть, что натворили с ее родным очагом — ее сердцем и ушедшим в забвенье детством. Словно не дом ограбили, а в ее душу ворвались. Тем не менее, слова падишаха Акджан показались весьма разумными и дельными — нужно возвращаться во дворец.       Нагрузив руки до отвала тканями, покрывалами, подушками и иным бельем, рабыня физически не могла в полную меру наблюдать за тем, что происходит у нее, по сути говоря, перед носом. Она освободила руки от потяжелевших тканей, ввиду скопления в их ворсе грязи, и предстала перед дверью — довольно долго пришлось добираться, поскольку дверь, как и часть дворца совсем не вблизи ее жилья располагаются.       — Нише! — разбила тишину звонким возгласом и знакомым топотом прачка гарема — Сара, — что тебе понадобилось в бельевой?       — Госпожа велела отнести это, — сделав три шага в сторону, девочка обратила свое и внимание Сары-хатун на скоп тканей. Когда она моргала, ресницы соприкасались с волосами, что визуально только подчеркивало длину челки.       — Бейхан-султан тряпье? — недовольно уставилась Сара, — снова постирать надо?       Рабыня промолчала, однако движением зрачков подтвердила догадки прачки.       — Так недавно же от нее белье поступало — до самого утра с ним возилась, — голос полной женщине стал еще ниже.       — Сара, ну я откуда знаю? Бейхан-султан меня попросила отнести в бельевую эти ткани, — вымотанное и сухое лицо рабыни смотрело в пол, а желания разговаривать явно особо не было.       — Попросила, — усмехнулась Сара, лишний раз вспомнив о трагедии Бейхан-султан, — мы знакомы с тобой уже, вроде как, года три точно, а ты все никак разговаривать со мной не научилась, Нише.       Нише промолчала, потому что ждала, когда свал тканей и одеял попадет в бельевую, и она, со спокойной совестью и душой, вернется в покои госпожи, в свою комнатку, чтобы рухнуть в засаленные и пожелтевшие от времени покрывала.       — Бейхан-султан отрезали язык, так ты за нее теперь? — открыто поддела служанку Сара, на что на этот раз ответ не заставил себя ждать:       — Хватит уже.       Сара улыбнулась так, словно достигла некоторой поставленной цели.       — Значит так, мне надо удалиться на некоторое время по делам, — Сара-хатун отодвинула девушку в сторону и решительным движением рук отворила двери ключом, — клади сюда свои тряпки. Как вернусь — постираю.       Нише-хатун замялась:       — М, я забыла. Госпожа уже спала, и я скопом схватила все, что лежало на тахте. Здесь и чистое белье есть.       — И что? — прорычала прачка, пуще прежнего распростерев руки по сторонам, словно округлое туловище мешало рукам свободно держаться по бокам.       — Я должна распределить белье: грязное оставлю, ну а чистое возьму обратно, — разъяснила Нише.       — А раньше ты это сделать не могла? — большие, словно две сливы, глаза Сары нависли над лицом сморщенной рабыни.       — О, Аллах, — выдохнула прачка, но быстро сообразила, как выйти их сложившейся ситуации, — зайдешь в бельевую, оставишь только грязные ткани, а как только закончишь, закроешь за собой дверь. А мне пора спешить.       Сара протянула руку с ключом.       — На ночь глядя спешить? — изумилась Нише.       — А твое-то какое дело? — оскалилась Сара, — сделай, как я просила, и не затягивай с этим.       — Может быть хватит со мной так разговаривать?       Сара-хатун, ускорившая шаг, задержалась на довольно внезапные слова со стороны девочки.       — Перед Гюзель- и Нериман-султан ты порхаешь, словно мотылек вокруг огня, а с нами — со мной, с Бейхан-султан, обращаешься так, будто мы никто в этом дворце. Но ведь у Бейхан-султан тоже есть свой сын, наследник, шехзаде Коркут. Я не понимаю, почему к нам такое отношение? — вырвалось сам по себе наружу то, что относительно продолжительное время скрывала в уголках души служанка безгласной госпожи. Она, как никто другой, лично становится ежедневно свидетелем тех незавидных страданий Бейхан-султан: быть матерью наследника престола, полностью затененной другой наложницей, да еще и не иметь возможности устно выражать свои мысли служанка госпожи, Нише-хатун, никому бы не пожелала.       Сара-хатун проделала считанное количество шагов в сторону Нише, чем заставила девушку пожалеть о своих словах, несмотря на их необходимость.       — Дорогая, ты затрагиваешь опасные темы, на которые лучше не разговаривать, — словно мужчина, негромко пробасила Сара-хатун, — а то язычок отрежут.       Нише не сомневалась: излюбленная уже фраза про язык который раз отсылает к несчастью Бейхан-султан.       — И опасно бродить в столь поздний час по коридорам гарема, — предостерегла Сара-хатун, — подберется кто-нибудь сзади и — хоп, — Сара ткнула пальцем по носу Нише, — отхватишь чем-нибудь тяжелым по голове.       Как же Нише ненавидела в такие моменты Сару. И эта ненависть с каждой подобной издевкой лишь набирала обороты. Некоторые в гареме, занимающие сторону Бейхан-султан, были однозначно убеждены, что через таких, как прачку Сару, выражается воля со стороны Нериман-султан. Поскольку госпоже османской династии не пристало возиться с наложницами, прислуга всемерно олицетворяет намерения и пристрастия своих господ.       Припозднившийся визит султана Абдуллы во дворец, да еще и вместе с новоиспеченной Акджан-хатун, изрядно поднапряг и раздосадовал ряд жителей гарема, в особенности, Нериман- и Гюзель-султан: мать не то, что не смогла сообщить сыну о нарастании политических конфликтов и угрозе безопасности государства, у женщины и справиться о самочувствии сына-правителя не вышло. И причина на то была вполне объективная, на первый взгляд — уже довольно поздно, падишах изрядно утомился и все важные и неважные беседы целесообразнее перенести на утро. Нериман-султан сочла, что можно подождать и до утра, хотя как мать, она почувствовала себя ущемленной. Она почувствовала проявление неуважения в свой адрес.       Гюзель-султан ничему особо не удивлялась: султан Абдулла после случая в мечети словно нарочно избегает мать своего старшего сына, словно постоянно откладывает визит «на потом» ввиду дел, усталости, а никогда и вообще без разбора причин. Женщина, тем более такая тонко чувствующая и знающая себе цену, как Гюзель, не могла этого не почувствовать. Все бы ничего, если бы не Акджан: весть о прогулке по городу вместе с этой девушкой взбудоражила Гюзель-султан, а все ее опасения и поначалу глуповатые мысли обрели форму рациональных суждений и выводов. Определенно, падишах заинтересован Акджан-хатун — вывел прогуляться по городу, да еще и в такое позднее время. Конечно, никто и никогда не посвящает султанш в мельчайшие подробности и реальность в голове Гюзель-султан порядком отличается от объективной реальности. В этом дворце только путем заговоров и тайных подслушиваний можно действительно что-то по-настоящему ценное узреть.       Когда весь гарем уже погрузился в сон, из приоткрытых покоев Гюзель-султан показался тускло горящий огонек. Вышла Марьям-хатун — тихонько, едва не на цыпочках, смотря себе под ноги в свете зажженной лампы. За ней последовала ее госпожа.       — Мы не рановато покинули покои, госпожа? — прошептала Марьям.       — По-моему, как обычно, — уверила прислужницу Гюзель-султан, плавно прикрыв за собой дверь, — Коркут долго не мог заснуть — можно было и еще раньше выйти.       — Госпожа моя, — поникла головой Марьям-хатун, а ее облик вовсе скрылся в мраке.       — Ну говори, — громко прошептала Гюзель. Даже в такой темени предельно ясно, что служанку что-то занимало. Весьма неудобно, что эти сомнения всплыли в столь неподходящий момент.       — Нам точно стоит идти к этой женщине? , — повторила до боли знакомый Гюзель-султан вопрос Марьям.       Султанша цокнула и выдохнула.       — Последние ее зелья вам обычно не помогали, — жалостливо пролепетала Марьям, — меня пугает, что эта женщина колдунья. Ее ведь давно должны были выгнать из дворца. А теперь все думают, что так и есть. Но самое страшное — Валиде-султан. Если госпожа узнает об этом, то, простите, но таких хороших отношений, как сейчас, у вас больше никогда не сможет быть. Боюсь представить, что начнется — эту колдунью казнят, ой, это точно, а вас, в лучшем случае, сошлют в старый дворец.       Гюзель-султан не случайно предоставила рабыне слово, так как было в них то рациональное зерно, но с некоторыми оговорками.       — Повторяю: эта женщина — не колдунья. Воспринимай ее как лекаршу, — успокоила девушку Гюзель, — мы же с тобой очень аккуратны и бдительны, поэтому Нериман-султан ничего не узнает. Напрасно она так взъелась на эту женщину. Так, идем уже.       — А это как-то связано с тем предсказанием? — в пучине любопытства оживилась Марьям-хатун, освещая мрачный, чуть ли не черный коридор, себе и султанше.       — Каким?       — Помните, эта женщина предрекла Нериман-султан, что у нее завяжется любовная связь с кем-то из представителей вражеской династии?       — А, ты об этом, — ухмыльнулась Гюзель, — нет. Нериман — не та женщина, которая зависима от мужского внимания. Она вдова покойного султана Эрдогана, то есть отца Абдуллы. Не думаю, что после таких пылающих чувств она еще посмотрит на кого-то. Она спесива, горда, знает себе цену. А ты представь, как на связь своей матери с иностранцем отреагирует Абдулла.       — Он не простит такого, — догадалась Марьям, однако тут же в ее голове сформировалось противоречие, — но ведь эта женщина предсказала, что будет война — и вот, обстановка снова накалилась.       — Марьям, все намного проще. Эту женщину должны были вышвырнуть из дворца не потому, что она имеет способность заглядывать в будущее, а потому что в нашей религии под строгим запретом то, чем она занимается, — только успела объяснить пытливой служанке Гюзель, как обострившийся слух уловил позади, вдали постукивания по каменному полу.       — Сюда кто-то идет, — с выпученными глазами вздрогнула Марьям.       — Затуши огонь, — скомандовала еле слышно Гюзель-султан.       Коридор превратился в сплошную черную массу, в которой лишь незначительно отблескивали высокие каменные опоры. Именно за одной из таких опор скрылась Гюзель-султан, ухватив за руку растерявшуюся Марьям. К ушам прильнула кровь, и оттого казалось, что шаги затухают, в то время как топот набирал обороты. Женщины задержали дыхание. Уже однозначно было понятно, что полуночный бродяга вошел в окрестности коридора. Причем, Гюзель-султан показалось, что некто не идет, словно бежит. Метнув взгляд в сторону, женщинам предстал ссутулившийся силуэт, на раскоряку перемещавшийся в противоположном для Гюзель и Марьям направлении. Силуэт скрылся. Вероятно, это был мужчина — худой, не особо высокий. И настолько же тупой и простодырый, как заключила для себя Гюзель, поскольку ввиду сутулости его голова была обращена в пол, и обстановка попросту исчезала из его поля зрения. Обеим — и Гюзель, и ее служанке — на ум приходил только один вариант — неизвестный был слугой, потому что никакой мужчина в гареме в разгар ночи не будет блуждать, в беспроглядном мраке, без охраны, по гарему.       — Госпожа, как нам теперь без света? — взволнованным шепотом произнесла Марьям.       — Так даже лучше, — выдохнула Гюзель, вкусив порцию стресса, — не привлечем к себе внимания.       — Но ведь очень темно, — не унималась служанка, беспокоясь уже не столько за госпожу, сколько за себя.       — Возле бельевой всегда светло, — вспомнила Гюзель-султан, — поэтому довольно причитать, и пошли уже.       — Я же говорила, — улыбнулась Гюзель-султан в сторону Марьям-хатун, ступив первый шаг в целевой коридор.       — Пойдемте скорее, а то вдруг и здесь кто-нибудь есть — я уже всего боюсь, — призналась Марьям-хатун и поспешила вперед. Девушка откинула массивные красные шторы, и освободила своей госпоже проход. Опершись на ледяную ладонь косившейся по сторонам Марьям, Гюзель-султан аккуратно, довольно степенно, спускалась по крутым ступенькам — чем ниже, тем становилось мрачнее.       Не случайно эта лестница так заинтересовала Акджан в день экскурсии по дворцу.       Отпрянув от холодной впалой твердой подушки, Нише-хатун в замешательстве принялась осматриваться по всем сторонам. Спустя секунду-другую к девушке пришло осознание одного казусного случая: рабыня заснула прямо в бельевой: у изголовья скоп чистых тканей и одеял, в сторонке — еще один подобный скоп, только уже предназначенный для стирки. Однозначно бельевая. Последнее, что отчетливо мерцало в памяти девушки — неприятный разговор с Сарой-хатун. Девушка приоткрыла дверь и окинула взглядом галерею: коптящий огонь в настенных факелах слепил Нише. Галерея пуста и безжизненна, и то было совершенно не удивительно, поскольку все уже давно спали. Только гнетущее чувство неловкости за себя, за свою опрометчивость и невольное засыпание в стенах бельевой заметно взбодрило девушку. Но вместе с тем и нетрудно было догадаться, что, поскольку Сара еще не вернулась, следовательно, не так уж много времени и прошло.       Тишина царила такая, что треск и некоторый скрежет в факелах просто врезался в слух. Черные ножки и головки факелов как будто кричали на девушку: «Уходи уже отсюда». И неслучайно: у Нише-хатун и впрямь сложилось впечатление, что только она одна не спит посреди ночи, и блуждает по коридору словно в поиске приключений. Каждый последующий шаг вперед обострял глухой, затхлый отдаленно доносившийся гул. Нише-хатун подумала, что это лишь игра воображения, не более. Но когда она посмотрела в сторону красных штор, заслонявших известную уже лестницу, то в корне пересмотрела свои выводы: нет, гул определенно есть, и даже как будто кто-то разговаривает.