10 глава

      Не сказать, что это именно человеческие голоса, но и приравнять глухо доносимые с просторов потайной лестницы звуки к чему-либо иному тоже нельзя — они походят именно на речь человека. Нише-хатун одномоментно соизволила забыть о том, зачем он здесь и сейчас — это неинтересно. Что же скрывает за собой неприглядная за шторами лестница, гораздо занятнее.       Служанка не успела опомниться и оглянуться, как в тишь галереи начал вписываться глухой, а затем все более четкий и частый, топот. Нише-хатун доверилась первой мысли, что родилась в ее голове на фоне замешательства. А первой мыслью было распахнуть алые, точно роза в саду, ткани, и второпях, не задумываясь ни о чем, проделать несколько шагов вниз по ступенькам. Решение спонтанное, но отнюдь не безосновательное: до бельевой довольно приличное расстояние, и девушка была бы поймана прежде, чем успела добежать до дверей. Тем более, когда слышишь столь знакомый, ни с чем не сравнимый топот Сары. Как горный поток, и как мощный порыв ветра, Сара-хатун, можно сказать, внеслась в галерею, мечтая о том, чтобы войти к себе и отойти, наконец, ко сну. Увиденная вдали картина разгневала пышнотелую прачку: дверь в бельевую приоткрыта. Сара не сомневалась, что непутевая Нише по-прежнему возится с тонной одеял и полотенец в ее комнате. Но реальность превзошла даже самые логичные ожидания: в бельевой никого. Ключ, который остался на доверии у рабыни Нише, неприглядно поблескивал среди подушек в свете коптящей лампады.       Сара подбежала к подушке, подобрав подол платья и сотрясая грудями, и выпалила:       — Вот… бестолочь!       Когда Нише-хатун уверилась в том, что всего лишь достаточно дождаться, пока неизвестный полуночник покинет самый отдаленный коридор гарема, пискляво-звонкий вопль Сары жаром огрел лицо служанки: это же Сара! Она вернулась. А бельевая не заперта. А она просила закрыть ее, уходя.       Нише-хатун метнула взгляд слева от себя и то темное пространство, куда уводили, казалось, бесконечные ступеньки сыростью пропахшей лестницы, лишь нагнетали обстановку. Но в одном девушка убедилась: там, в столь неприглядном мраке определенно кто-то есть, о чем-то разговаривает, и, вероятно, это женщина. Вполне возможно, что не одна.       — Проклятье Аллаха! — вылетев, словно ядро из пушки, из дверей бельевой, Сара понеслась вдоль коридора, чем напрочь перепугала Нише-хатун. В один момент она даже запланировала выйти, но, благо, шторы так удачно скрывали проход, что выдавать себя сродни абсурду. Только если Сара легким движением руки сама не предпримет попытку распахнуть эти прекрасные шторы, почувствовав что-то неладное.       — Хатун! — Сара крикнула в пустоту коридора, но при этом как бы обращаясь ментально к Нише, — молись день и ночь. Молись, гадина такая, потому что, если я тебя еще раз увижу подле себя — переломаю все кости! И Бейхан-султан твоя мне не указ!       Раз Сара произнесла это вслух, то, возможно, она о чем-то догадывается. Нише-хатун осталось затаить дыхание и, действительно, начать молиться: но не о том, чтобы не столкнуться еще раз с нагловатой прачкой, а чтобы покинуть это место насколько можно скорее, не попавшись ни одной живой душе на глаза. Да и негоже Бейхан-султан оставлять одну ночью, ведь она ее единственная рабыня.       Над шторами нависла тень. Нише-хатун непроизвольно спустилась еще на несколько ступенек — еще отчетливее запах сырости, еще четче слышно голоса, и еще бешеннее колотится сердце.       Не отрывая взгляд от штор, Нише-хатун выдохнула: тень скрылась, а значит, Сара прошла мимо.       — Это она специально, — размышляла вслух Сара, возвращаясь в бельевую с ключом, — как мышка с кошкой со мной поиграть решила.       Женщина вошла внутрь.       — Только я не советую со мной играть, — словно маслом обмазанное, лицо прачки высунулось наружу, — сейчас с Акджан разберемся, а потом с тобой.       На этих слова Сара-хатун заперла двери в бельевую, закрывшись ключом. Последнее предложение прозвучало так, словно все сказанное уже имело место быть в реальности.       Эхом донесшийся до Нише звук захлопнутой двери позволил сделать рабыне один приятный вывод: поскольку стало тихо, скорее всего, Сара вошла к себе. Но вместо того, чтобы без оглядки бежать, Нише-хатун и шага не сделала. Она просто не смогла, когда сквозь клубни мрака ветер донес единственные пока членораздельные слова: «Султан Абдулла… быть моим». Вот это Нише-хатун расслышала очень хорошо. Голос женский, слегка раздраженный. Третье слово Нише не разобрала, но восстановить его по имеющемуся контексту не составляет особого труда. Кроме всего прочего, особенности высоты и окраски голоса женщины приоткрыли в спектре мыслей Нише сундучок с давно закрытыми сценами из жизни. Это были те сцены, когда Нише-хатун отстаивала не только честь своей госпожи Бейхан-султан, но и ее жизнь. Почему? В прошлом две влиятельные особы уже достаточно попили кровушки у безгласной госпожи. Сначала мать Абдуллы — Нериман-султан, а после и Гюзель-султан, которая присоединилась к последней под ее же покровительством. И если тембр никак не походил на грубовато-шипящий голос Нериман-султан, то на Гюзель-султан — вполне.       Нише-хатун даже не могла вообразить, что носик одной из ее сандалий и мать шехзаде отделяет друг от друга три полных среднестатических шага. И пусть лучше она не догадывается об этом, иначе последствия будет непросто обернуть вспять.       Это была небольшая комнатка, будто забегаловка на рынке, разве что не средь улицы, а внутри тысячи других комнат, в самом потайном уголке позолоченного султанского дворца. Не каждый день такое увидишь, но главная фаворитка султана, у которой есть то самое недосягаемое для многих богатство — шехзаде, наследник трона — у которой ящики в покоях ломятся от изумрудов, бриллиантов и яхонтов, и от одного взгляда которой может в мгновение ока рухнуть камнем чья-либо жизнь, ощущала себя как никогда шаткой. Рабыни, и те, более уверены в завтрашнем дне, чем Гюзель-султан.       Женщина средних лет, облаченная во все черное, смотрела на лицо Гюзель-султан так, словно любовалась им. А вместе с тем будто и оценивала его. Гюзель-султан делала также, но ей было не до оценок: иссиня-черные веки той женщины подобным шторам. Стоит им закрыться — и становится даже дышать легко, но едва они приподнимутся и огромные глаза посмотрят в твою сторону, сразу начинаешь себя чувствовать как на суде, где про тебя знают абсолютно все — дыхание делается кротким, а речь приобретает детский лепет.       — А все-таки почему ты не приняла те отвары, что в прошлый раз брала? — нежно, но вместе с тем с заметной въедливостью поинтересовалась женщина у Гюзель-султан. Женщина, в отношении которой порядка нескольких лет назад был отдан четкий приказ вышвырнуть ее из дворца без гроша и состояния, потому что мусульманская вера не принимает ни в какой форме и образе колдовство. С этих грешников Всевышний спрашивает особенно строго. Но часто ли человек задумывается о нравственных и религиозных устоях, когда дьявол, присевший на левое плечо, кличет беду. Словно не ты сам, а именно он, он зачинщик тех острых и вместе с тем отупевших и огрубевших со временем сомнений.       Гюзель моргнула в бликах колышущегося пламени свечи, скромно мерцавшего на деревянном столе посреди баночек, скляночек, блюдца, ножа и сосуда для благовоний. После моргнула повторно, переместив взгляд на круглые щеки провидицы и не менее круглые веки.       — У меня земля горит под ногами, — ответила Гюзель-султан на вопрос женщины.       — Почему? — тут же раздался встречный вопрос.       — Появилась девушка, — объяснила Гюзель.       — Не Бейхан же, — утвердительно сказала женщина.       — Нет, другая.       — Ну и все, — заключила провидица.       — В смысле? — Гюзель распереживалась, — я имею в виду, у Абдуллы появилась девушка.       — Думай так дальше, — отпрянув от столика, крупная, округлая, словно отечная, рука провидицы потянулась к стеклянной чашечке, которая источала пары подогретого кофе.       Гюзель султан посмотрела на служанку, Марьям-хатун, в надежде удостовериться — только она считает, что госпожу словно отказываются слушать, или же так есть на самом деле, и пришло время напомнить этой ведьме, что при пренебрежении своими обязанностями она и дня больше в этом укромном, заполненном ароматами, помещении, не задержится.       — Значит ты не будешь мне помогать? — уточнила Гюзель-султан.       Провидица неспешно наслаждалась горячим запашистым напитком, аристократично хлебнув из чашки. Гюзель-султан изрядно занервничала.       — Если надо вернуть султана, пей отвары или эликсиры, — сказала женщина.       Гюзель-султан не удовлетворилась ответом:       — Но я к тебе пришла за новыми, более сильными средствами. Сделай мне. Если ты думаешь, что я просто так прохлаждаюсь среди ночи по дворцу…       — Даже если я сделаю, какой толк? — провидица облокотилась всем весом на стол, очень внимательно и дотошно посмотрев на Гюзель. Речь ее и та была словно какой-то таинственной, подстать комнатке и ее атмосфере.       — А еще ты сказала «если надо вернуть султана», — задумалась Гюзель, — то есть я его потеряла? Он больше не посмотрит на меня?       Провидица ничего не ответила. Молчание убивало султаншу. Она паниковала, она переживала, она терзалась, а гадалке, которая словно издевается, была готова выплеснуть злобу, порожденную вот этими переживаниями и неведением.       — Что ты молчишь? — сердясь на жар внутри тела, который ее текущим состоянием и был вызван, Гюзель-султан теряла терпение.       Женщина ни слова не сказала.       — Хатун! — вмешалась Марьям, чтобы поторопить гадалку.       — Не с тобой разговариваю, — провидица посмотрела на рабыню и осадила ее не столько словами, сколько мощной энергетикой.       — Когда ты научишься любить себя, Гюзель? — женщина обратилась к матери наследника не как к госпоже, а как к хорошей знакомой, — надевай шелка, золото, умащайся маслами, делай все, чтобы султан Абдулла не смог отвести от тебя взор. Это все, что от тебя требуется. Не забывай и про шехзаде Коркута. Моя цель и задача в жизни не ломать судьбы, а помогать людям.       — Но ты не хочешь мне сейчас помогать, — возмутилась Гюзель.       — Ты не понимаешь. Услышь меня, пожалуйста. Пока ты не осознаешь себя как султанша, у которой по статусу предостаточно полномочий, чтобы бегать за эликсирами ко всяким прорицателям, вряд ли ты будешь счастлива с падишахом, — объяснила султанше, словно своей близкой подруге, Ширин-хатун.       Утро в гарем принесло самые разнообразные оттенки и эмоции: если для Акджан-хатун, наверное, впервые, за все дни пребывания во дворце, это утро действительно выдалось, пусть не счастливым, но приятным, то Нериман-султан однозначно не в духе. И все бы ничего, если бы одно маленькое неприятное, словно не к месту, известие.       Пока Акджан ожидала тысячу нравоучительных слов в свой адрес, навестившая ее Алтынджак-калфа предложила девушке прогуляться по дворцовому саду, чем расположила к себе Акджан.       — Это доставил Муслим-ага. Сообщение прямиком из покоев Бейхан-султан, — Муфида-хатун в почтенном поклоне протянула своей госпоже тубус — цилиндрообразный пенал для хранения писем.       — О, Аллах, — цокнула Валиде-султан, низвергнув взгляд в сторону, на ковер, — эта женщина действительно считает, что мне больше заняться нечем, как заниматься ее писульками? М?       Муфида-хатун понимала мать падишаха с полуслова — уж за долгие годы службы трудно не привыкнуть к человеку, которого видишь и с которым общаешься практически ежедневно. Также, ни для кого не секрет, что Нериман-султан не жалует ни Бейхан-султан, ни ее сына шехзаде Хасана. Посему, пожилая женщина развернулась в обратную сторону, чтобы не нервировать мать гарема.       — Погоди, — спохватилась Нериман-султан, — оставь письмо на столе. Я позже прочту.       — Как пожелаете.       И прежде Бейхан-султан после своей трагедии взаимодействовала с Нериман-султан путем передачи писем. И практически в каждом из этих сообщений султанша взывала к совести госпожи. Но зов не возымел результата. Отчаявшись, Бейхан-султан напоминала о себе Абдулле, но, правда, постоянно натыкалась на закрытые двери султанской опочивальни. А выбор подобного способа общения не случаен: написать, изложив все тонкости вопроса, гораздо проще, когда физически нет возможности разговаривать.              Нериман-султан словно предалась забвению, рассматривая пейзаж в окне: где-то шафрановые, где-то рыжие, багряные, а иной раз и вовсе иссохшие бурые, листья, укутывали каменистую площадку подле сада. Всякое садовое дерево с каждой последующей минутой прощалось с оранжево-багровым одеянием, а сухие листочки подхватывались потоком воздуха, веером взмывая над ветвями. А порывы ветра только помогали превратить некогда изумрудный радужный сад в листопадную лужайку с корягами. Сегодня природа объявила, что зима близко. И наступит она, вероятно, несколько раньше, чем спрогнозировала Нериман-султан. Как природа день за днем засыпает, так и Нериман мечтала укрыться, точно эта лужайка, от всех невзгод и неприятностей.       — Моя госпожа, — покой матери падишаха растворился в воздухе благодаря звонкому, как призыв к намазу, голосу.       — Сара? — Нериман-султан расправила плечи, весьма очевидно задумалась, а потом поднялась с тахты, — ты от Абдуллы?       — От… — задумалась и застопорилась прачка — о чем ей говорит мать султана, она не знала, ведь понимала, что и не может знать, потому что общалась с повелителем, — я к вам по одному вопросу.       — Ой, — Нериман-султан словно вспрянула ото сна, — я совсем задумалась о своем. Что тебя привело сюда?       И, думая только о собственной выгоде и интересах, Сара-хатун предпочла опустить детали, и перейти к основе:       — Моя госпожа, помните тот случай с флейтой, которую украла Акджан-хатун?       — Да, — уверенно ответила Нериман, так и просившая продолжения.       — Помните, она сказала, что Алтынджак-калфа подарила сделала ей подарок? Оказывается, это ложь. Девчонка нас обманула. Никто ничего ей не дарил. Она украла, госпожа. Эта девушка — воровка. Знаю, она уберегла повелителя от гибели в тот день, но такой поступок…       — Подожди, а как ты узнала? — озадачилась Нериман-султан, — ты уверена?       — Госпожа моя, клянусь Вам, это она. Сведения верные, — отказавшись от изложения подробностей, Сара-хатун ограничилась сухими фактами. Иначе и быть не могло: реальность всегда одна, несмотря на то, кто и как будет к ней относиться. И довольно часто, как и сейчас, объективные данные искажают в угоду собственным потребностям. Сара-хатун сочла, что ей повезло, ведь Нериман-султан не настаивала на подробностях, и сочинять ничего на ходу не пришлось.       — Ну теперь я точно должна увидеть повелителя, — объявила Нериман-султан, собралась сама, собрала мысли в порядок, и направилась к двери, подзывая за собой улыбающуюся Сару.       — Госпожа, — немедля склонилась Гюзель-султан, увидев Нериман-султан в дверях ее комнаты.       — Гюзель, у тебя ничего срочного, надеюсь? — спросила Валиде-султан, не желая задерживаться в покоях.       — Как сказать, госпожа, — пожала плечом Гюзель-султан, окинув взглядом круглое лицо прачки, а после из-за плеча взглянула на Марьям-хатун.       — Давай потом, — Нериман-султан сдвинулась с места, коснувшись плеча невестки.       И что-то внутри султанши толкнуло ее словно вперед, придав смелости и решительности. И Гюзель-султан, впечатленная разговором с провидицей, пошла на поводу у этого мотива.       — Акджан-хатун тогда солгала нам. Ту флейту она все-таки выкрала, — призналась Гюзель, а сама смотрела в спину матери падишаха.       Кто увидел Сару, подумал бы, что женщина нашла способ избавить себя от лишней массы тела, или что ей досталось состояние от предков, а то и не одно — настолько она засветилась.       — Тоже знаете? — протараторила она в сторону Гюзель и Марьям.       — Моя служанка, Марьям-хатун, видела, как Акджан в комнате для занятий подозрительно себя вела, — описала ситуацию матери падишаха Гюзель.       — А, да-а-а, и я вспомнила, — встряла Сара.       — То крутилась из стороны в сторону, то наклонялась. Думаете, чтобы оправить подол? Не смешите меня, — добавила Гюзель-султан, изо всех сил настраивая всех рядом против Акджан.       Теперь Нериман-султан уже ничто не могло разубедить — в провинности «скромницы» она ни минуты не сомневалась. Еще бы, когда свидетели налетели один за другим, словно пчелы в соты.       — Пошлите все со мной, поговорим с повелителем, — Нериман-султан, заряженная энтузиазмом и надеждой на светлое будущее, поспешила в следующую галерею.       Марьям-хатун и Гюзель-султан обменялись улыбками и были готовы даже обнять друг друга.       — Но, Валиде, а если падишах не согласится нас принять? — обеспокоилась Гюзель-султан.       — Почему же? Мать он обязательно примет, обязан принять, — уверенно произнесла Нериман-султан.       Акджан-хатун повторяет шаг за шагом за Алтынджак-калфой, и совсем не слушает, как воспитанница наложниц описывает дворцовый сад, активно жестикулируя, говорит что-то про природу, про свежий воздух, про деревья, и, кажется, снова про сад… Акджан уже не знала этого, потому что не слушала ее: девушка хотела зафиксировать в памяти, да покрепче, момент, в котором к ней во дворце относятся искренне, по-доброму, ничуть не принижая абсолютно на беспочвенной основе. И если бы только Акджан не спешила ударяться с головой в теплые и добрые помыслы, то наверняка бы встретила завистливый взгляд Гюльджие-хатун. Гюльджие начала утомлять жизнь в общей спальне среди остальных наложниц. Справедливости здесь нет и в помине, она считала: фаворитку скинули с соответствующего этажа, а какую-то, фактически, бродягу, поселили в ее же комнату без причины и повода.       — Как она меня раздражает, — прошипела вслед Акджан-хатун Гюльджие, то на ее удаляющуюся спину смотря, то на пяльцы в руках.       — Да не расстраивайся ты, — поддержала ее подруга, положив руку на запястье.       Гюльджие одернула руку — так резко это сделала, что отбила всякое желание у остальных продолжать с ней разговор. Не только сама Акджан приносила нарастающий дискомфорт Гюльджие, но угасающей фаворитке и «рожи видеть одни и те же каждый день надоело».       Кажется, шлейф сырости в разграбленном доме Акджан клинком вдолбился в память девушки, вынудив на несколько секунд забыться. Кроме того, Алтынджак-калфа наверняка ничего интересного больше не поведает, а полюбоваться красотами дворцового парка Акджан и сама без труда способна. Все бы хорошо, но отрываться от реальности порой не просто бесполезно, но и вредно. Акджан четко поняла это, когда ощутила на ладони хлесткий удар. Ударили рукой. Но зачем?       — Немедленно склони голову, — громко прошептала Алтынджак-калфа, ожидая, как ее жест пробудит Акджан от грез, — Валиде Нериман-султан идет.       — Ой, — растерялась Акджан, потом расправила плечи, после шмыгнула носом, и уж теперь поклонилась.       Гюзель-султан словно попала в кукольный театр для детей, когда, глядя на примитивные постановки, взрослый человек просто не может не рассмеяться от наивности и наигранности. Также и Гюзель: нет ничего лучше, чем любоваться картиной, где потенциальный соперник, а по совместительству без трех дней нахлебник, не подозревает о том, что его судьба уже предрешена. Словно некая невидимая тень ткнула в Гюзель-султан, и изо рта госпожи вылетела усмешка, и вместе с тем послужила первой жемчужиной в обмазанной ядом цепочке: вначале реакцию Гюзель подхватила ее служанка Марьям-хатун, затем Сара, которая живого места не оставила на Акджан, обстреляв ее огромными зенками. Ну а замкнула цепочку Нериман-султан, которая нарисовала в голове незаурядную картинку: Акджан-хатун под руки хватает пара черных косматых евнухов, девушка тщетно сопротивляется — еще бы, жалко расставаться с мягкими подушками и вкусными яствами по три раз за день, а то чаще. Да к тому же, тебя тут и холят, и лелеют. Разве жизнь? Не жизнь, а сказка. Как известно, всему хорошему в мире неизбежно приходит конец. Резиденция подчиняется сильным мира сего. Так неужели на какую-то дрянную девку не найдется управы?       Таким образом, Нериман-султан нисколько не сомневалась в себе.       — У-ф-ф, — выдохнула Акджан. Да причем с таким облегчением. Взгляды султанш скрылись за каменными колоннами, и дышать стало свободнее. Все, кому только не лень, вольно, а может и невольно, кинули острые неоднозначные взгляды на ничего не подозревавшую Акджан. Калфа, которая протирала в уголке спальни запыленные и засаленные временем лампады, и та зачем-то вкрадчиво вглядывалась искоса на Акджан.       Под ногами шипели комья опавших листьев, а а благодаря потоку воздуха ветви кустарников и деревцев окончательно оголились. Ныне осень взяла бразды правления в свои руки. Некогда разноцветная в буквальном смысле придворовая лужайка облысела и раскрасилась в багряно-рыжие тона. Так простенько, так мало, но вместе с тем настолько сакральный смысл заключен в этой обстановке, что больше ничего и не надо. Все на своих местах. Осень, вообще, самое сокровенное время года. Любимое время года Акджан. Посему, когда девушка прогуливалась средь облыселых коряг, ее вдохновляло не очередная лирика Алтынджак-калфа, насколько прекрасен дворцовый сад, а спектр необъятных грез. Неизмеримых! Если бы только можно было убежать и скрыться в этих грезах, как в шторме теряются путешественники. И пусть волна несет тебя туда, куда суждено.       Акджан-хатун не находила смысла вслушиваться в речи Алтынджак. Ей достаточно было, что хоть одна из работниц гарема относится к ней пока положительно — так пусть она рисует своими красивыми речами не менее прелестные картины сада, сколько пожелает. Но и здесь не все гладко: случай с флейтой — неоценимый козырь в руках Алтынджак против Акджан-хатун.       В пучине листьев что-то зашуршало, будто кто-то скребется.       Акджан высвободила руку от Алтынджак и зависла на кучке. Определенно, листья шевелились. Так интенсивно. И ветер, который едва колыхал локоны Алтынджак и подкидывал челку Акджан, однозначно не в силах сотворить с влажными загрязненными листьями подобное.       Акджан запаниковала, посмотрев на калфу:       — Послушайте, а там не змея?       — Где? — испугалась молодая милая женщина.       — Ой, какая пре-е-елесть! — растворилась в умилении Акджан, присев на корточки.       Четвероногое пушистое создание, наконец-то, освободилось от пучины отсыревших кленовых и каштановых листьев, и уверенно шагать своими пухленькими лапками.       «Бульк, бульк, бульк» — топало милое существо, удаляясь в сторону.       Недолго думая, Акджан-хатун подбежала к кошечке, откинула рукав платья и прошлась рукой по нежной серо-бежевой шерстке животного.       — Ну и что это за позор? — словно судья, Алтынджак-калфа уставилась над Акджан.       — В каком смысле позор? — несколько агрессивно отреагировала Акджан, подняв голову на Алтынджак. Ни мягкости на щеках и в уголках губ, ни снисходительности в глазах молодой женщины Акджан больше не видела. А ведь, фактически, что такого произошло?       — Оставь кота в покое, и пойдем уже. Вот ты к нему прикоснулась, и теперь руки нужно мыть. Не допусти Аллах, ты наткнешься на Гюзель, или на Нериман-султан, и вынуждена будешь целовать им руку. Не смей этого делать. Лучше скажи, что прикоснулась к грязному животному и попроси разрешения омыть руки, — сказала Алтынджак-калфа.       Такого эксклюзивного заявления Акджан-хатун в своей жизни давно не слышала. Пусть она с рождения правоверная мусульманка, и знает, что к кошкам в исламе специфическое отношение, но чтобы так предвзято, с такой брезгливостью относиться к вполне чистому и милому животному…       — Что я такого сделала? Ты разговариваешь со мной, как Сара прям, — с неподдельной обидой в голове произнесла Акджан. Она успокаивалась мягкой, теплой шерстью животного, и подозревала, что в мире еще есть хоть что-то святое, хоть она сама отнюдь и не святая.       — Акджан, у нас не принято в гареме держать животных. Котов, в том числе, — сбавила пыл Алтынджак-калфа, и просто не могла не поделиться с девушкой одним из важных аспектов в обычаях дворца. Сами обстоятельства тому послужили толчком.       — Может это кошка? — озадачилась Акджан, принявшись крутить животное то так, то эдак, на руках, — а-а, это, кажется, кошечка.       — О-ой, — тяжко выдохнула Алтынджак, — ну какая разница, кот или кошка? Пусти его ее на землю, и пойдем уже.       Не было никакого смысла затевать ссору практически на пустом месте. Зачем мутить синие воды, когда понимаешь, что недолговечна та чистая и прозрачная гладь… Но Акджан знала: только не в этом случае. Как бы она ни хотела, как бы себя ни упрашивала, но вот оставить такое милое, пушистое, мягкое, с большими потерянными глазками, существо, Акджан не могла. Вероятно, из-за любви к кошкам с детства. У них с мамой дома в свое время тоже жила кошечка. В один момент, когда ничего не предвещало беды, кошка Лина (так нарекла животное мать Акджан) покинула родные стены.       — Я хочу ее взять к себе в комнату, — заявила Акджан. Твердости в голосе девушки можно было только позавидовать — всем бы такую уверенность, особенно султанам, на важных государственных собраниях.       Алтынджак-калфа взмыла вверх глаза, но после взяла себя в руки и уставила скрепленные воедино три пальца — указательный, средний и безымянный — у изголовья девушки:       — Над тобой в гареме будут смеяться — это раз. В гареме для содержания кошки необходимо оборудовать определенную комнату — это два.       — Зачем комнату? — насупилась Акджан.       — А что, это существо должно нам с тобой на голову спускать свою нужду?! — возмутилась калфа.       — Нет.       — Да Нериман-султан тебе не позволит этого сделать! Как только она услышит о том, что ты взяла в гарем животное, она рассвирепеет. Ты вроде бы умная девушка, знаешь, что у тебя с Валиде-султан отношения нехорошие, но ты все равно делаешь так, чтобы тебя в этом дворце возненавидели настолько, чтобы каждый начал желать тебе смерти, — предостерегла Акджан Алтынджак-калфа, — да, этот гарем и его устои еще более суровые, чем ты думаешь.       Никакие устои гарема тому не объяснение. Алтынджак искренне стремилась минимизировать влияние негативных факторов во дворце на Акджан. В конце концов, она не слепа, в гареме не первый год, и понимает, чем может все закончиться, если Акджан не образумится.       Акджан же устала постоянно слышать, насколько жесток этот дворец. Словно ей должно стать от этого легче.       — Ну хорошо, а султан Абдулла? — вспомнила вдруг Акджан, самодовольно приподняв голову, — он даст разрешение оставить кошку в комнате?       — М-мяу! — звонко произнесло животное, пригревшись на руках Акджан, но вот животный инстинкт превалировал, и кошка поспешила шмыгнуть с рук. Акджан пришлось удержать непоседу.       — Ой, делай, что хочешь! — всплеснув руками, Алтынджак-калфа обогнула непробиваемую девушку, направившись в сторону дворца. У нее больше не осталось сил, чтобы разворачивать Акджан лицом к благоразумию, в то время как та упрямо смотрит на верхушки безмятежных манящих замков, не осознавая, насколько они воздушны и пусты.       — А я, между прочим, не просила меня силком тащить в ваш прекрасный и одновременно жестокий дворец! — вспыхнула Акджан, — я спасла вашего султана, но не хотела приезжать во дворец. Это решение султана Абдуллы! Я бы давно отсюда уехала и не мешала бы никому!       — Хм, можно подумать, я мешаю, что за бред, — пробурчала уже себе под нос Акджан, смотря на кошку, и поглаживая ее шерстку, чтобы зверь не убежал.       Но как же пожалела теперь Акджан: в память врезалась в очередной раз ситуация с флейтой. Кто кто, но Алтынджак-калфа совсем не тот человек, при разговоре с которым можно позволять себе грубости. Жаль, что сказанное слово уже не вернешь назад. Вдруг она возьмет и, чтобы залечить задето самолюбие, выдаст Акджан Нериман-султан или повелителю…       Акджан набрала в легкие воздуха, и выпустила из рук пушистика. Пушистик не уходил. Встал, как истукан, и с места не сдвинулся. Акджан любовалась милой мордашкой и улыбалась ей. Гостья гарема прищурилась и убедилась, что Алтынджак-калфа довольно прилично удалилась и, недолго думая, схватила животное, снова набрала в легкие воздуха и мысленно обратилась к кружащим в округе листьям. Половина дня позади. Янтарное солнце выглянуло из-за густых облаков. Акджан шла по пути этого солнца, представляя, как она не ко дворцу шагает, а в райский уголок устремляется. С каждым последующим днем девушке не хватало прикосновений и ласковых пожеланий матери все отъявленнее. Некогда порицания матери, которые давили и в ответ на которые хотелось огрызнуться, вроде «Ну вот почему ты снова выходишь в люди без паранджи? Я зачем покупаю тебе дорогие вещи? Чтобы свалку дома устраивать?» казались Акджан самой манящей и сахарной ячейкой из прошлого, которое потерялось среди времени. Оно выпало из времени, ведь непонятно, где искать атрибуты этого прошлого. В прошлом ли они? А может все только начинается?       Гюзель-султан переживала, что она не успеет ворваться в комнату любимой свекрови и та запрет покои. Протиснувшись чуть ли не сквозь Муфиду, Гюзель-султан подала знак служанке, и вошла в комнату одна, оставив рабыню за дверьми.       — Госпожа, как вы считаете, какое решение примет повелитель? — переживая и терзаясь, спросила у Нериман Гюзель.       Нериман-султан с изумлением обернулась — она думала, что это Муфида идет, а тут не только Муфида, но и невестка забежала. Забежала, но своим присутствием ничуть не напрягла Нериман, и стильно одетая мать султана аристократично принялась снимать с себя накидку, попутно отвечая:       — Сын прислушается ко мне.       — Но… Он ничего не ответил, — подметила Гюзель.       — А глаза ты его видела? — бодрым голосом отозвалась Нериман, отсылая Муфиду.       Гюзель озадаченно качнула головой.       — Сара так ему внушительно все рассказала, — оставшись под впечатлением, сказала Нериман, — и про их прогулку по гарему, и про ситуацию в комнате для занятий, и про сам эпизод кражи флейты. Она выложилась как полагается.       — Да, Сара молодец, — восхитилась Гюзель-султан.       — Сын ничего не ответил, а это значит, что, как минимум, он нам точно поверил, — еще пуще подкрепила уверенность в Гюзель мать государя.       — Будем надеяться, — кивнула Гюзель.             Нериман-султан пронеслась глазами по покоям и невольно застопорилась на тубусе — Бейхан о чем-то там написала ей. Если бы только Валиде-султан относилась к нелюбимой немой фаворитке сына чуть более сносно, то давно бы с рвением открыла и прочла каждую строчку записки. Но на этот раз интуиция подсказывала султанше, что тянуть не стоит.       — Я бы хотела отдохнуть, — тонко намекнула Гюзель-султан Нериман, что желает побыть одна.       — Конечно.       — Посмо-о-отрим, — удобно поместившись на тахту возле камина, который двое длинных, как черенки лопат, слуг уже старательно разжигали, Нериман-султан ожидала Муфиду-хатун.       Седовласая женщина протянула в сторону госпожи обрюзгшие от старости пальцы, в которых заключен позолоченный легковесный цилиндр, куда и было помещено письмо.       «Достопочтенная Валиде Нериман-султан, мне бы не хотелось приносить вам столь скверные и неприятные известия, однако я обязана уведомить Вас о том, что слышала. Уверяю, что источники проверенные, иначе бы я не осмелилась Вам писать. Валиде-султан, стало известно, что не все ваши приказы исполняются так беспрекословно, как Вам бы хотелось».       И последняя прочтенная строчка вынудила Валиде-султан не на шутку взлонваться. Уже и письмо развернула, уже и с половиной его содержания ознакомилась, а за спиной все продолжался вопиющий скрежет кочерег.       — Скажи им, чтобы заканчивали уже, — занервничав, Нериман-султан изрядно утомила возня слуга вокруг камина, и она поспешила избавить себя от посторонних шумов.       Муфиде-хатун достаточно было совершить один единственный кивок, чтобы скрежет прекратился и комнату освободили все лишние и ненужные здесь в данный момент времени люди.       «Например, Ширин-хатун. К сожалению, я очень мало знаю чего-либо об этой женщине, поэтому поделиться какими-либо сведениями в ее отношении не могу. Однако я очень хорошо помню одну скандальную сцену, когда эту шарлатанку по Вашей воле должны были изолировать из дворца. И буквально совсем недавно до меня дошли сведения, что эта женщина не покинула дворец. Она никуда не уехала. Более того, к ее словам и ложным предсказаниям прислушиваются рабыни. Наложницы сходят с ума из-за ревности, потому что эликсиры, которые готовит для них эта женщина, обладают одурманивающим эффектом. Я считаю, что только вы и наш повелитель, сможете избавить империю от таких врагов религии. Я всегда готова помочь вам. С наилучшими пожеланиями, фаворитка султана и мать шехзаде, Бейхан-султан».       Подчеркивать лишний раз, что Бейхан фаворитка и мать наследника, может и не стоило, но зато эти слова немного поддели Нериман-султан. Правда сейчас было даже не до этого. Содержание письма оставило на лице Нериман-султан озадаченность, а ее реакция на прочитанное осталась неоднозначной.       — Хм, — кротко усмехнулась Нериман-султан, переваривая в голове прочитанное, и возвращаясь снова и снова к строкам, продирая их чуть ли не насквозь пытливым любопытным взглядом.       — Что пишет Бейхан-султан? — поддавшись любопытству, подошла Муфида-хатун.       Но Валиде-султан ничего не сказала. Согнув в локте свободную руку, Нериман-султан принялась почесывать подбородок, рисуя под ним волны пальцем.       — Довольно странное письмо, — протянула Нериман-султан, — пишет, что Ширин… ну, та ведьма, Ширин-хатун, она оказывается не покидала стены дворца.       — Как? — застопорилась Муфида-хатун, подозревая, что раздосадованная Нериман-султан спустит всех собак на нее, — в книге гарема на учете стоит каждая комната. Ни в одной из комнат не фигурирует имя этой прокляты.       — Да она не в гареме живет, — смекнула Нериман-султан, огибая пальцем двадцатую волну под подбородком, — судя по всему, она прячется во дворце.       Чтобы как-то отвести подозрения от себя, несмотря на то, что мать султана даже не думала сомневаться, Муфида-хатун предположила:       — Не вводит ли Бейхан-султан вас в заблуждение?       — И это может быть, — согласилась Нериман-султан и поставила себе цель разобраться в столь скверном вопросе.       Когда Акджан-хатун вошла в гарем с кошечкой на руках, то ей были безразличны судачества со стороны наложниц. А те судачили, еще как.       «Она дура? Кошку принесла? Это что, кошка? Ненормальная. А ей разве не сказали, что с животными нельзя в гарем? Девочки, что начнется…» — доносилось от защебетавших наложниц. Одни осуждения и порицания, и ни единого доброго слова.       Поднявшись на этаж для фавориток, Акджан-хатун встретилась с Алтынджак-калфой. Сегодня у Акджан настоящий день осуждений.       — Ты все-таки притащила кота во дворец? — изумилась Алтынджак-калфа, потому что вверила Акджан ее совести. Но, как считала калфа, это априори бесполезно.       — Это кошечка, — поправила женщину Акджан.       — Я тебя предупредила. Помочь тебе избавиться от плачевных последствий даже не проси! Они тебе обеспечены, — подметила Алтынджак.       — Делать мне больше нечего, — пробурчала Акджан, отпирая дверь своей комнаты.       — Что? — насупилась калфа.       Неприятности в жизни Акджан не стремились заканчиваться. Напротив, они интенсивным потоком влились в судьбу текущего дня. Комната, которую спасительница падишаха покидала еще рано утром, и комната, в которую вошла она сейчас — это почти два разных по обстановке помещения.       — Добрый день, — источая лучики света, за которыми скрывается чернь зависти, поприветствовала вошедших Гюльджие-хатун.       Акджан-хатун посмотрела в угол — ее платья, личные принадлежности и прочие мелочи были свалены в одну некрасивую кучу.       — Гюльджие, а что ты здесь делаешь? — спросила Алтынджак-калфа.       — А что у нее в руках делает кошка? — увидев, как уставшее животное стремится покинуть человеческие руки, Гюльджие забыла обо всем.       У Алтынджак-калфы голова кругом пошла от всех событий. Вздохнув, она сказала:       — Ответь на мой вопрос.       — Потому что это моя комната, — заявила Гюльджие.       — Что происходит? — умоляющими глазами Акджан-хатун посмотрела на Алтынджак-калфу, словно почувствовала себя выкинутой на чужбину.       — Тебя удивляет, почему я вернулась в свою личную комнату, а не почему рабыня приносит во дворец нечистое животное? — с иронией проговорила Гюльджие, обращаясь к Алтынджак, — ты у повелителя спроси.       На слове «повелитель» Акджан зависла. Последняя ниточка выскользнула из руки и сейчас девушка в мыслях летит в черную глубокую яму.       — Подожди, повелитель приказал тебе сюда вернуться? — уточнила Алтынджак-калфа.       — Ну, успокойся-а, — унимала пушистика Акджан, словно и без того не хватало проблем.       — Уж не знаю, рад повелитель тому, что его фаворитка вернулась в свою личную комнату, или нет, но только Акджан падишах повелел освободить эту комнату, — объяснила Гюльджие-хатун.       Алтынджак-калфа поверила этим словам и, как ни прискорбно, Акджан тоже поверила в эти слова. Когда с каждой последующей минутой теряешь беспечный лучик света, то уже не особо удивляешься мгле, окутывающей все вокруг.       — Повелитель приказал, — Алтынджак-калфа взглянула на Акджан, и пожала плечами.       — Ясно, — выдавила Акджан и почувствовала, как что-то тяжелое внутри ее тела опускается вниз, к бедрам, в ноги… Веки тяжелеют, а губы готовы впасть в безмолвие. Султан Абдулла был и единственной, и одновременно последней утешительной ласточкой в пучине дворцовых орлов-кровопийцев.       Депрессию Акджан враз развеяла кошка. Она так внезапно соскочила с ее рук, что лишь громкий возглас Гюльджие «Эта животинка сейчас нагадит в мои вещи!» вернула Акджан к реальности. Девушка схватила животное.       — Выведи эту рабыню отсюда, Алтынджак-калфа, и напомни ей еще раз ее место, — возомнив себя госпожой, в приказном порядке выразилась Гюльджие, откидывая за плечи белокурые пряди, — и пусть выкинет из дворца эту… Алтынджак, как ты допустила такое?       — Разберемся, — порядком утомленная надменностью Гюльджие, Алтынджак поторопила Акджан-хатун к выходу.       — И что теперь делать? — тихонько промолвила Акджан, едва услышала звук закрытия дверей.       — Сам повелитель приказал освободить комнату, что я могу поделать? — снимая с себя всяческую ответственность за происходящее, что, вполне логично, отозвалась калфа, — будешь среди наложниц в гареме жить.       — Что? Среди этих рабынь спать? В этой тесноте? — возмутилась Акджан.       — Да, среди рабынь и в тесноте. Как же ты разнежилась! Ты и есть рабыня, Акджан. Да неужели ты до сих пор этого не понимаешь? Ну не делает тебя Всевышним твой самоотверженный поступок. У нас в гареме иные правила! — кошка Акджан даже голову прижала к телу от возгласов калфы.       — Все с вами ясно, — прошептала Акджан, соскочив с этажа вниз по лестнице.       — Ты куда? — не поняла ничего Алтынджак.       Акджан-хатун покрепче сжала животное, пронеслась через гарем, пронеслась через сплетни, усмешки, осуждения челяди дворца, и особенно, наложниц, и, вдохнув почти полной грудью, устремилась в коридор, что ведет к выходу из дворца.       Неловкость перемешалась вместе с нерасторопностью в повадках девушки, когда отчаявшаяся Акджан столкнулась с султаном Абдуллой. Уж радоваться ли, или плакать, Акджан не знала. Но почему-то столь внезапная встреча с падишахом вселила в Акджан надежду на благоприятный исход. Кошка же прыгала взглядом то туда, то сюда.       — П-пх, — не смог сдержаться султан, и усмехнулся. Вероятно, тому причиной милое создание, крепко сжатое в руках девушки.       Акджан подняла голову, закончив поклон, и лишь сейчас заметила фигуру за широкой спиной как никогда симпатичного султана Абдуллы. За падишахом скрывался тяжелый взгляд Валиде Нериман-султан.