11 глава

      Уж лучше бы Акджан вообще не сталкивалась с Абдуллой, несмотря на то, что она хотела с ним поговорить, чем вот так. Ведь невозможно ничего нормально обсудить, уверена Акджан, с таким посредником, как Валиде-султан. Один ее предвзятый взгляд чего стоит. Кошка в руках Акджан и вовсе не делает ей чести в глазах материала падишаха.       — Повелитель, Валиде-султан, — Акджан произнесла имена, как бы приветствуя господ.       — Кто тебе позволил во дворец притащить кота? — надменно и холодно спросила Нериман.       — Алтынджак-калфа, — сказала Акджан.       Сказав, девушка возненавидела собственный язык, ведь уже который раз, чтобы спастись и оправдаться, она заведомо говорит неправду, а после расплачивается за нее.       — Да ты что? — не поверила Нериман-султан, — Алтынджак-калфа, смотрю, в последнее время к тебе, как никто, благосклонна.       — Матушка, — вмешался Абдулла. Шепот сына успокоил мать. Но стоило падишаху изобразить иную гримасу на лице и настроить такую же надменную интонацию в голосе, властная мать вырвала бы из рук сына последний кусок, но своего бы добилась.       — Акджан, действительно, в гареме запрещено жить с животными, — спокойно, степенно объяснил Абдулла.       — Мой повелитель, когда я увидела эту несчастную на лужайке, когда я услышала ее жалобный голосок, у меня просто в сердце ёкнуло. Я очень люблю животных. Повелитель, я не могла просто пройти мимо. Я не могу. У меня просто рука не поднимется выкинуть ее на улицу. Пожалуйста, ну не надо, — Акджан начала с элементарной просьбы и даже не заметила, как плавно провалилась в откровенные мольбы. И если Нериман-султан смотрела на девушку как на сумасшедшую, то Абдулла оказался более демократичен:       — Тебе правда это так важно?       — Повелитель, — всхлипнула девушка, словно по ее реакции он должен сам догадаться, что да, конечно, важно, и просто необходимо.       — Ну в таком случае следить ты за ней сама будешь, и вся ответственность за это животное возлагается полностью на твои плечи. Это к тому, чтобы потом не возникало вопросов, почему на утро ты прикасаешься к своему любимцу, а тот холоден, как лед в океане, — сказал Абдулла, пожалуй, также, как тот самый лед — без нотки уважения в голосе, как раньше.       — Большое вам спасибо, — поблагодарила падишаха Акджан и поцеловала ему руку, усаженную перстнями.       Аромат пальцев опутал Акджан и она почувствовала себя такой слабой и беззащитной перед султаном. Это было то самое чувство, когда Акджан беззаветно влюблялась в мальчишек в соседних домах, и когда она была готова покинуть родимый дом, предавшись заоблачным разноцветным мечтам, зачастую далеким от реальности.       Если бы не этот аромат, султан Абдулла предстал бы перед Акджан одним из тех евнухов, что искоса посматривают на девушку то здесь, то там. Но теперь всплыло в очередной раз то тяжко-приятное, томительно-невыносимое чувство. И лишь на первый взгляд оно несет в себе сугубо положительные черты. А если капнуть поглубже, то это прямой путь к страданиям. Тем более, в такой шаткой обстановке.       Конечно, будь Нериман-султан наедине с девушкой, последняя бы уже наслушалась в свой адрес такого…       — В столице назревает война, того и гляди во дворец с мечом заявятся, а в гареме отводят место всяким кошкам, — фыркнула Нериман-султан, но сделала это очень красиво. Также, как делает Гюзель обычно. Словно это мать и дочь, а не свекровь и невестка.       — Не преувеличивайте, мама, — поправил женщину Абдулла.       — Повелитель, извините, а вот… Мне… — язык Акджан запутался, и она испугалась, что, потеряв терпение, султан пройдет мимо, — я больше не смогу проживать в той комнате?       Султан Абдулла сначала не сообразил, но потом вовремя опомнился:       — А. Ну я так решил. Так будет правильнее в соответствии с иерархией гарема.       И падишах направился вперед.             — Почему? — жалостливо спросила Акджан.       — Таково решение повелителя, — воспользовавшись моментом, утолила любопытство девушки Нериман-султан, следуя за сыном.       Акджан — не дурочка и знала, что решение падишаха кроется ни в какой не иерархии гарема. Она даже была уверена, что злые языки успели опорочить ее перед Абдуллой. Отношение султана заметно изменилось. На место неподдельного уважения проступила холодность и безразличие. На этом фоне даже решение о том, что кошку можно оставить в гареме, теряло свою ценность. Все потому, что Акджан не сможет жить среди рабынь в общей спальни. Это место не для нее. Тем более теперь, вместе с кошкой.       — Я не буду там жить, — пропищала себе под нос девушка, уже в общих чертах обрисовав серыми и черными красками предполагаемую обстановку в общей спальне.       — Я не буду, неа, — помотала головой Акджан. Далее к горлу девушки подступал ком, но плакать времени не было. Кому нужны ее слезы? Султан Абдулла и тот, больше не сжалится, даже засвидетельствовав столь помраченное состояние своей спасительницы.       Очень удобно, когда на жизненном пути расчерчен маршрут, в каком направлении двигаться, куда и к кому свернуть, и так далее. А когда предоставлен самому себе, да еще и в чужом месте, среди чужих лиц, ответственность за содеянное всецело спешит возложиться на хрупкие плечи одного единственного человека. Хрупкие, но выносливые плечи.       Позолоченный цилиндр плюхнулся на атласную ткань, которой был обит диван, и пробудил Бейхан-султан от увлекательного занятия. Оставив позади себя пяльцы и нежный, мягкий, словно сама султанша, платочек, Бейхан-султан поднялась на ноги и предстала в поклоне перед султаном Абдуллой и его матерью.       — Твое ведь письмо? — опустив приветствия, Нериман-султан указала взглядом на брошенный мгновение назад тубус.       Бейхан-султан, не задумываясь, подтвердила догадку Валиде Нериман-султан. Тут и Нише-хатун из соседней комнаты примчалась на голоса и звуки, уже готовая помочь господам расшифровать жестикуляцию безгласной Бейхан. Не успела появиться Нише, как за подолом платья служанки мелькнула голова шехзаде Хасана.       — Папа? — взгляд мальчишки загорелся, едва перед ним явился высокий стройный стал султана Абдуллы.       — Здравствуй, сынок, мой шехзаде, — поприветствовал младшего сына падишах. На приветствии и остановился, поскольку цель его с матерью визита к Бейхан-султан заключалась отнюдь не в праздном времяпровождении, а в разрешении спорных моментов.       — Шехзаде, — Нериман-султан улыбнулась внуку, наверное, впервые за долгое время оставив позади сквернословие и безосновательное высокомерие в сторону маленького мальчика, но после все же попросила Нише-хатун удалить наследника из покоев — негоже травмировать психику ребенка всяческими разговорами. Кроме того, еще неизвестно, насколько данная беседа окажется приятной и безобидной.       Нише-хатун передала шехзаде Хасана прислужнику, и тот отвел ребенка во дворцовую школу.       — Моя госпожа, что-то случилось? — уставилась на Нериман-султан и на султана Абдуллу Нише-хатун.       — Моей матери, — опередив Нериман-султан, включился в диалог султан Абдулла. Интонация была тверда как алмаз, а взгляд тяжел, как пушка, — недавно передали письмо, где изложено, что некая Ширин-хатун…       — Это та бессовестная шарлатанка, сынок, — пояснила Нериман-султан.       — Да, я помню. Матери сказали, что письмо написала ты, Бейхан.       Молодая женщина взглянула очередной раз на цилиндр с письмом и покивала падишаху.       — И у меня к тебе по этому случаю только один вопрос: откуда ты узнала, что эта женщина, Ширин-хатун, которую давно должны были вышвырнуть из дворца, по-прежнему пудрит мозги гарему и правоверным мусульманам? — спросил султана Абдулла, а после сделала несколько шагов в сторону столика, — на, пиши.       Нериман-султан через государя протянула руку с калемом и бумагой Нише-хатун. Нише не взяла предметы.       — Госпожа, это я узнала, — спасла свою султаншу, а одновременно с этим и себя спасла Нише-хатун. Конечно, предельно глупо излагать отцу и матери дворца (так называли среди наложниц султана Абдуллу и Нериман-султан соответственно) всю правду, как она есть. Вдруг, ее бы стали отчитывать за блуждания по гарему посреди ночи, а рабынь, что подслушивают и подглядывают, в гареме автоматически приравнивают к смутьянам.       — Как? — уточнила Нериман.       — Я просто услышала, что об этом судачат наложницы в гареме, затем решила оповестить об этом мою госпожу, и после уже родилась вот эта идея изложить вам в письменном виде наши соображения, госпожа, повелитель. А-а поскольку Бейхан-султан не может сама разговаривать…       — Все, понятно, — прервал Нише падишах, — неприятно, конечно, что в этом гареме то приказы падишаха не исполняют, как полагается, то воруют деньги и музыкальные инструменты.       Султан Абдулла вздыхал, а вот Нериман-султан внезапно даже улыбнулась, хотя, казалось бы, а что за повод? Женщина просто лишний раз убедилась, что ее сын внял словам о краже флейты Акджан. А прачка Сара-хатун, как считала Нериман-султан, так и вообще молодец — ловко наплела Абдулле о том, что Акджан украла у одной из рабынь ее кошель с золотом. Да, этого не было, но надо же было для убедительности что-нибудь еще сочинить. Падишах разочарован в Акджан-хатун. Валиде Нериман-султан успокоилась.       — Матушка, — Абдулла обернулся в сторону похорошевшей Валиде-султан, — как вы знаете, армия выступает в поход завтра утром на рассвете, и у меня нет времени разбираться в этом вопросе.       — Мой дорогой, ты об этом не переживай, я все сама улажу, — легким поглаживанием сына по щетине, Валиде-султан испарила всякие беспокойства, будоражившие ум Абдуллы.       — Прикажите обыскать дворец, заглянуть под каждую щель, под каждый камень, и найти Ширин-хатун. Ну а после… казните эту ненормальную, — распорядился Абдулла.       ----- Сахир-ага и Орландо       «Неужели из-за какой-то флейты можно в один момент поменять отношение к человеку — из доброго располагающего падишаха превратиться в шипящего змея?» — размышляла Акджан, бредя по дворцовому коридору с кошкой на руках. Возможно, если бы девушка знала, что оклеветана, подобные вопросы и не становились бы ребром в ее голове. Пусть и кошечка и служила для несчастной гостьи дворца неоценимой отрадой, но природные инстинкты животного и желание вырваться на свободу, упорхнув восвояси, изрядно накалили нервы девушки.       — Посиди ты хоть немного спокойно! — воскликнула Акджан-хатун, и сразу же, по истечении каких-то мгновений, сто раз пожалела об этом, став заглаживать вину перед зверьком, столь также плавно поглаживая его по спинке.       Девушка не просто боялась вступать в круг остальных рабынь в общей комнате, где ей и было отведено место самим султаном, но она и не видела в этом смысла, потому что ее, вместе с животным, там не примут. Не пройдет и часа, как бедного пушистика или отравят, или задушат. Может наложницы и не дошли бы до проявления подобной бесчеловечности, но вера в хорошее оставила Акджан наедине со страхами, предрассудками и неопределенностью.              — Скажите, а повелитель у себя? — будто ребенка, убаюкивая кошку, Акджан уставилась перед долговязым тощем стражем, охранявшем вход в султанскую опочивальню.       — Только что зашел к себе, — отвечал Ага.       — Можете ему передать, что я пришла? Что Акджан пришла. Скажите, что у меня очень важный вопрос. Пусть примет меня, пожалуйста, — не подобрав более убедительных изречений, Акджан плавно выпалила то, что лежало в ее мыслях на поверхности.       Вернувшись от султана, тощая шея стража склонилась, а басистый голос отвечал:       — Повелитель передал, что очень устал, он завтра рано утром отправляется с армией на войну, и не хочет никого видеть.       — М-м, — будто с издевкой, отреагировала Акджан, и немедленно развернулась в другую сторону, — ну воюй, воюй.       Покинув коридор, Акджан встретилась с Алтынджак-калфой, словно чувствовавшей, что девушку можно найти именно в этой области дворца.       — Ты к падишаху ходила? Ну зачем? Хочешь разозлить его? — спросила молодая воспитанница наложниц.       — Раз я тут всех злю, то почему вы не даете мне уехать? — обернула свой тяжелый свинцовый взгляд в сторону побледневшей Алтынджак без пяти минут владелица кошки.       — Ты знаешь ответ. Найдут твою маму, и уедешь, — напомнила Алтынджак-калфа.       — Мама не найдется, — заявила Акджан, ступая вместе с калфой.       — С чего ты взяла?       — Да все и так понятно, — вздохнула Акджан, — я только сейчас поняла… О, Аллах. Какая же я ду-у-ура!       — Акджан-хатун? — с изумленным взглядом застопорилась на девушке Алтынджак.       — Какая я дура, — дав волю чувствам, а вместе с ними, и слезам, Акджан пуще прежнего прижала к себе кошечку, желая раствориться в пучине ее мягкой шерстки.             — Объясни мне, — наклонившись к Акджан, Алтынджак-калфа дотронулась до руки девушки, которую отчаявшаяся Акджан поднесла к лицу.       Акджан внезапно осенила одна острая мысль, от которой девушке стало даже дурно: никто, абсолютно никто, с самого начала, не предпринял ни единой попытки к поиску ее матери. Ее обвели, действительно, как дурочку, вокруг пальца, заткнув ее пытливый ум и любопытство красивыми речами по типу «да, конечно, мы ищем твою маму, падишах тебе отплатит за спасение». Но сейчас вера в подобные обещания оставила Акджан. Разве что ей было стыдно за себя, за осознание того, что столь поздно она все поняла. Все эти полторы недели, что она пребывала во дворце падишаха, показались для девушки помутнением рассудка, странным и даже страшным сном. Не настал ли час пробудиться ото сна и спасаться?       Муслим-ага вбежал в галерею, а его смуглый лоб мелькал капельками проступившего пота:       — Ах, вот ты где. Алтынджак-калфа, девушки, вот клянусь тебе, всю душу мне вытрясли. Ой, Аллах, Аллах.       Поймав пальцем вопиюще катившуюся по виску капельку пота, Муслим снял чалму:       — О, Всевышний, как я устал. Уста-а-ал.       — Что случилось-то? — расставила в стороны руки от недоумения Алтынджак-калфа.       — А то и случилось! — возмутился евнух, обдувая себя головным убором, — у тебя урок с наложницами в комнате для занятий, а ты возишься все с этой кошатницей. Сара-хатун приказала найти тебя. В бельевой были, на кухне были, в хаммаме были, на этаже для фавориток были, и, вот чудо, Алтынджак-калфа там, где ее вообще быть не должно!       — Ну не кричи уже, я иду, я помню про урок, — успокоила разворчавшегося евнуха Алтынджак.       — И почему я должен бегать по всему гарему искать тебя? — не унимался Муслим-ага. Но даже его брань и причитания отдавали добротой изнутри, за что гарем и был расположен к этому смуглому причудливому забавному евнуху, у которого речи, что пахлава, сладки.       — А кто еще должен? — заиграв глазами, Алтынджак-калфа поставила локоть одной руки на ладонь другой.       — Сара пусть носится, — кивнув поодаль, отрезал Муслим-ага, поправляя свои три волосинки на голове.       — А-ха-ха. Ну, попробуй, заставь Сару. Она тебя одним только взглядом съест, а-ха-ха, — расшутилась Алтынджак-калфа. С Муслимом всегда было очень легко вести беседу, и даже в напряженной обстановке можно было подобрать такие слова, чтобы евнух стал мягок, точно подушка в султанских комнатах.       — Ты идешь, или нет? — повторил Муслим-ага.       Алтынджак в голову пришла интереснейшая мысль:       — Акджан-хатун, а не хочешь пойти со мной, с остальными наложницами пообучаться в комнате для занятий? А?       Акджан-хатун приподнялась с кошкой на ноги, точечным движением пальцев осушая пространство вокруг глаз, но ничего не ответила. Хотя нельзя не отметить, что легкий и незамысловатый диалог Алтынджак и Муслима поселил в сердце Акджан ветерок легкости и расслабленности — побольше бы вот этого, и поменьше злых взглядов от матери падишаха, ее невестки и прачки Сары.       — Девки сожрут ее вместе с кошкой, — подметил евнух.       — Муслим! — отрезала Алтынджак-калфа.       — Хы-хы-хы, — глаза евнуха свернулись трубочкой, а на лице прорисовались, казалось, сотни носогубных складок.       — Пойдем? — продублировала вопрос Алтынджак-калфа, оценив состояние девушки. Акджан выглядела успокоившейся и умиротворенной.       В то время, как Акджан-хатун уже не надеялась, что во дворце хоть какая-то деталь способна привнести в серые будни девушки сияние солнышка, обстоятельства переубедили отчаявшуюся. Кто бы мог подумать: все время, что длился урок, одна из калф почесывала за ушком мурчащее животное Акджан, с благоговением наблюдая за тем, как наложницы что-то старательно чертят на листках бумаги, внемля указаниям со стороны Алтынджак-калфы. Акджан-хатун то и дело поглядывала на молодую, точно кровь с молоком, калфу, чтобы не упустить из виду ни единой детали: а вдруг эта особа, которой доверили посидеть с кошкой во время урока, сейчас возьмет и причинит вред животному. У Акджан было достаточно оснований усматривать подвох во всем, что она видит. Н реальность приятно порадовала. Как только урок подошел к концу, женщина поднялась с подушки и передала пушистика в руки Алтынджак-калфы.       — Возьмите.       — Благодарю.       Калфы обменялись добрым словом, пока рабыни наложницы собирали учебные принадлежности.       — Кошатница, — фыркнула одна из девушек. По удалении из комнаты попутно ткнула Акджан плечом, и явно нарочно. Акджан наклонилась и подняла с пола выпавший листочек с конспектами.       Пожалуй, это единственный негативный выступ, который был обращен к Акджан во время урока. Перешептывания, которые время от времени пресекались Алтынджак-калфой на уроке, девушка не брала в счет — она к ним привыкла. Кроме этого, когда Акджан прищурилась, она узнала в недоброжелательнице знакомое лицо — то была Гюльджие — фаворитка падишаха. Наверное, Акджан пока мало знает о жизни в гареме, да и о жизни в целом, но проявление на ровном месте агрессии к человеку, который тебе ничего плохого не сделал, было за пределами понимания новоиспеченной ученицы. И это не считая того, что Гюльджие уже вернули ее комнату по праву, которую ранее отдавали Акджан. А проявление неприязни все прежнее.              — Как тебе урок по каллиграфии? — держа на руках кошку Акджан, обратилась к новой ученице Алтынджак.       — Знаешь, наверное, это единственное место, где я почувствовала себя человеком, — протянула Акджан, переосмысляя течение урока.       — Правда? — приятно удивилась Алтынджак-калфа, стараясь успокоить ерзающее животное.       — Только вот, правда, у меня очень плохо получается писать букву «эфэ» и «зэ» как будто куда-то в сторону смотрит, а-хах, — поделилась своими недочетами Акджан, указывая на листочек.       — А ты приходи почаще, — с трудностью выговорила Алтынджак, продолжая попытку усадить животное на руках, — и будешь больше знать. Ау!       Кошка внезапно спрыгнула с рук калфы и укрылась под подолом платья Акджан.       Алтынджак-калфа с опасением всмотрелась в тыльную сторону ладони, на которой багровела царапина, а затем переключила осуждающий взгляд на Акджан.       Акджан же, ни с того, ни с сего, вспомнила сейчас, как эта калфа ошпарила ее руки кипятком за воровство флейты. Не то, что бы Акджан текущую ситуацию восприняла за возмездие, но так хотелось посчитать это именно так. Порой Акджан сама стыдилась своих мыслей.       — Алтынджак, ты все-таки рассказала Абдулле про флейту, да? — внезапно для калфы спросила Акджан.       — Какая флейта? Я сказала, что не скажу никому, значит не скажу, — обозленно проговорила Алтынджак-калфа, изрядно повысив голос — еще бы, не каждый день острый коготь проходится по нежной коже, — я тебе говорила, что в гареме везде глаза и уши. Кто-то о чем-то догадался и поспешил доложить падишаху. Пойду обработаю.       На этих словах Алтынджак-калфа оставила учебную комнату, удалившись в лечебное крыло. Акджан же окинула взглядом комнату и неволей случая вспомнила дни своей учебы в медресе — так же расставлены столы, та же атмосфера на занятиях.       Вроде бы Алтынджак-калфа действительно была тем человеком, который относится к Акджан по совести, иногда даже более, чем, но отъезд падишаха на войну воспламенял землю под ногами девушки. Все остальное становилось неважным. Неизвестно, насколько повелитель уезжает. Самое скверное, что с Абдуллой даже невозможно поговорить. С этими мыслями Акджан-хатун решительно обогнула вместе со своим животным общую спальню, даже не думая там появляться, несмотря на то, что это отведенное ей место в гареме, и снова, в очередной раз направила путь к султану Абдулле.       На этот раз любопытная Акджан изволила сменить маршрут и посетить другие коридоры гарема. На самом деле она уже приняла решение: ей больше нечего делать в этом дворце, и если пока не осознанно, то подсознательно девушка стремилась к поиску выхода из владений султана. В прямом смысле слова. Вдруг где-нибудь найдется так называемый черный ход, ведь, как известно, главные ворота дворца охраняются стражей, через которые и мухе запрещено пролетать.       На протяжении галереи располагалось только две двери. И если две из них были закрыты, то последняя раскрыта нарастопашку. К этой двери Акджан и пошла, ведомая некоторым голосом изнутри.       — Ой, добрый день, — притормозив, невысокая очень молодая девушка, словно подросток, с длинной челкой до глаз, поприветствовала Акджан-хатун, и увидела в ней знакомое лицо.       А вот Акджан пришлось приложить усилия, чтобы вспомнить, кто перед ней. Правда, так и не удалось вспомнить. Либо, они просто еще не пересекались.       — Ты Акджан, верно? — уточнила Нише-хатун.       — Я… Да, верно, — почти не задумываясь, ответила та.       — Ой, ой, — вздохнула рабыня, — возьми, пожалуйста, вот это, — Нише вручила в свободную от кошки руку Акджан канделябр, — и отнеси в комнату к моей госпоже, а я пока сбегаю, принесу ей с кухни шербета. Я просто не успеваю. Я тебя благодарю!       Уже отдаляясь в беге, поблагодарила Акджан Нише.       Акджан-хатун подумала «ну ладно», вошла тихонько в комнату, и засвидетельствовала милую картинку: молодая женщина сидит на тахте, что-то старательно вышивает на платочке, а мальчик сидит за столиком возле окна, и столь же старательно что-то пишет на листке бумаги.       — Здравствуйте, — произнесла Акджан, — куда это поставить?       Как только Бейхан подняла взгляд, Акджан тут же узнала ее — это та самая добрая и приятна султанша, по определению самой Акджан. Она помнила госпожу еще с того эпизода во дворцовом саду. А пока ставила по указанию жеста Бейхан-султан подсвечник, еще и вспомнила, что это та самая госпожа, которой отрезали язык. Неожиданная для Акджан встреча. Но еще более неожиданным было приглашение Бейхан-султан присесть Акджан рядом. Мать младшего шехзаде действительно, постукиванием пальцев рук, символично позвала к себе девушку. В некоторой степени таскаться с кошкой по дворцу Акджан утомило, но она и понимала, что иного выбора не было.       — Вы же та госпожа, которой отрезали… ну то есть, — начала интересоваться Акджан, но восприняла свой вопрос бестактным. И прервалась.       Бейхан-султан с огорчением в глазах покивала головой.       — Я вам сочувствую, — произнесла Акджан, опять же, за неимением других слов. Ситуация нестандартная и русоволосая девушка даже не догадывалась, какая интонация в состоянии возродить Бейхан-султан к жизни. Кажется, это пока единственный человек, с которым Акджан абсолютно комфортно находиться рядом. А не так давно таким человеком был султан Абдулла Хан.       Бейхан-султан очень хотела поговорить с Акджан, и предприняла попытку жестами изобразить свое обращение. Акджан смекнула и оперативно сообразила — мать младшего шехзаде попросила рассказать о себе.       — Мама, я закончил домашние задания, можно выйти погулять? — поднявшись с софы, шехзаде Хасан отпрянул от скучных уроков, и подошел к женщинам.       Бейхан-султан изобразила «молодец, сынок», одними лишь глазами выразила, что довольна своим сыном, но отпускать наследника на прогулку не планировала — следует дождаться служанку Нише-хатун для начала.       Пока Акджан любовалась воистину ласковыми сценами жизни в покоях Бейхан-султан, женщина с трагичной судьбой почесывала горлышко кошки, так славно мурчавшей в ответ на прикосновения.       — Госпожа, — протянула Акджан, ярко улыбнувшись. Если бы только таких моментов в стенах дворца было побольше, девушка бы даже не задумалась о том, чтобы без позволения дворцовой элиты покинуть гарем. Но она уже все решила.       — Я даже не знаю, что рассказать, — засуетилась Акджан, но хотя бы ей хватало воздуха между каждой произнесенной фразой, чего нельзя сказать в моменты общения с падишахом. С Бейхан Акджан не боялась оконфузиться или оговориться. А про непослушные пряди, которыми девушка в очередной раз изрядно раздосадована, она и вовсе забыла. Предстань перед ней сейчас повелитель, девушка бы уже извертелась в надежде приукрасить хоть так, хоть эдак, свое лицо. Но только и это потеряло уже необходимость.       — Когда мне рассказали, что вам отсекли язык, я поняла, насколько суров этот дворец. Нельзя ли отсюда сбежать?       Речь Акджан опередила мысли. Но она и не переживала.       Бейхан-султан покрутила плечами и указала на шехзаде Хасана, что игрался со стразами на кончике платья матери.       — А, у вас сын, — сообразила Акджан, — кошмар… Мне не с кем поговорить в этом дворце. Все позабыли о том, что я когда-то спасла падишаха. Да, собственно, меня не это заботит. Султан Абдулла обещал найти мою маму. Оказалось, что мама погибла в том страшном беспорядке в Айя-Софии. Ну, точнее, все указывает на то, что она погибла. И у меня никого нет во дворце, кроме нее.       На последних слов Акджан посмотрела себе под нос и поцеловала кошечку в нос. Кошачья мордашка сморщилась и отвернулась.       Бейхан-султан изобразила серию очередных жестов. Оказывается, госпожа не против, чтобы кошка Акджан осталась у нее в покоях. Девушка даже не поверила сначала, но очень быстро согласилась, потому что ситуация ясна, как белый день: спасительница правителя больше не планирует оставаться в этом дворце, а сбегать с кошкой на руках довольно проблематично. Подвернулось довольно удобное разрешение вопроса, которым Акджан и воспользовалась.       — Спасибо вам, надеюсь, вы позаботитесь о ней. Я уже привязалась так к ней, а имя все так и не придумала, — усмехнулась Акджан, самокритично оценив своих действия.       Перед уходом собеседницы Бейхан-султан быстренько набросала на чистом листке бумаги, лежавшей среди уроков сына, несколько строк, и вручила бумажку Акджан.       — Что это? — с глазами, наполненными надеждой, уточнила девушка, на что Бейхан доброжелательно поулыбалась.       «Ты очень хорошая девушка, Акджан. Не теряй веры в светлое будущее. С помощью Всевышнего оно обязательно наступит для таких, как я и ты. Аллах с тобой" — было изложено, пусть и корявым, почерком на записке для Акджан.       Обернувшись на дверь комнаты, которую Акджан только что покинула, девушка загорелась той самой верой, о которой написала Бейхан. Так загорелась, так засияла. Она узнала, что расплакаться можно и от радости, от приятных, а не только от негативных эмоций. Возвращавшаяся со стаканом шербета Нише-хатун зависла на месте, никак не понимая, что происходит с Акджан.       — Госпожа, — вернулась Акджан в комнату к Бейхан и немедленно обняла женщину. Наконец исчезли поводы стесняться и зажиматься, чтобы пустить наружу накопившиеся слезы. И мир сразу стал чуточку справедливее. Жаль, что этот момент, считала Акджан, нельзя растянуть на длительный, неопределенно длительный срок времени…       Уже довольно давно стемнело, и пытливая Акджан, казалось, вошла в ту галерею, где ее еще не было. Позади столько закоулков и ни одного нормального, то есть намекающего на возможность вынырнуть из дворца так, чтобы никто не заметил. Блуждания по гарему ночью уже не страшили девушку. На случай, если ее поймают, Акджан отмахнется желанием пить. Девушка еще плоховато знает дворец, спросить ей не у кого, и потому сама решила предпринять попытку, чтобы утолить жажду. В конце концов, можно ответить, что она ищет кухню.       Буквально еще несколько шагов и… что-то невероятно знакомое взбудоражило память Акджан. Девушка окинула взглядом массивные красные шторы и смутно припоминала, как во время экскурсии ненавистная прачка Сара-хатун поспешила как можно скорее увести девушку с этого места. Да Акджан еще даже тогда словно потянуло к этим шторам. Как и тогда, сейчас Акджан воспринимает подобное влечение нелепым.       Уступив место смелости и отваге, Акджан плавным движением рук приоткрыла себе вид на то, что же скрывается там, дальше. Лестница, ступеньки которой книзу все омрачались и омрачались ввиду отсутствия света, не отпугнули, а напротив, обнадежили Акджан. Кто знает, вдруг это выход из дворца, который все так тщетно и стремятся сокрыть от глаз. Толстые шторы посреди галереи тому относительное доказательство.       Оставив позади ступеньки, Акджан погрузилась во тьму. Если бы только свет от огня в факелах проникал сюда, но он просто не доставал, увы. Зато прямо перед носом Акджан заприметила старую деревянную дверь. Убеждение в том, что это тот заветный выход, который и старается отыскать Акджан, крепко вписалось в мыслях.       Недолго думая, Акджан прикоснулась к двери и до ужаса звонкие волны скрипа заколотили сердце девушки, ведь она меньше всего стремилась к тому, чтобы издавать какие бы то ни было звуки.       — Заходи, хатун, заходи, — неожиданно протянул женский голос. На место панике в сердце девушки проникло, как ни странно, успокоение. Облокотившаяся всем весом на маленький деревянный столик черноволосая женщина, куча флакончиков, склянок и сосудов, коренья и травы, свисавшие откуда-то сверху, так и всматривались в застеснявшуюся Акджан. Девушка окинула взглядом комнатку, тихонько прикрыла за собой дверь и столь же медленно и степенно приблизилась к гадалке — к столу Ширин-хатун.       Утро принесло в столицу Османской империи волну переживаний. Едва рассвело, а трепетавшие женские сердца в комнатах Валиде Нериман-султан обрисовывали атмосферу, которая так и отдавала печалью. Хоть и действительного повода для печали не было, провожание в военный поход султана Абдуллы уже по определению печально и тяжело. Еще тяжелее от того, что даже сама Валиде-султан, будучи самым уполномоченным лицом в гареме, его матерью, не способна изменить этого.       — Муфида, как там моя птичка? Не приехала Шафак-султан во дворец проводить султана, да? — поднесла рот к уху хазнедар гарема Нериман-султан. Ответ был ожидаем для госпожи:       — Увы, Валиде-султан. Я отправляла Шафак-султан письмо, написала, мол, не желаете ли приехать сегодня утром в Топкапы, проводить государя на войну, но госпожа не пожелала почтить дворец своим присутствием.       — О, Аллах, ну что ей делать в этом большом дворце одной в такой день, — распереживалась Валиде Нериман-султан.       — Матушка, все хорошо? — уточнил султан Абдулла, параллельно ожидавший прихода Гюзель-султан в комнату. Только ее и ждут для начала церемонии.       — Да вот обсуждаем, почему Шафак не приехала во дворец, мой лев.       Размышления падишаха в отношении текущего вопроса прервались внезапным визитом в комнату Валиде-султан прислужника. Стражник вручил сверток письма государя и поспешил удалиться из комнаты, ведь, как никак, падишах прощается с семьей, и нарушать обстановку хотелось меньше всего. Султан Абдулла даже предположить не мог, от кого это, и что в письме. Единственное, что всплыло в голове государя, — сведения в письме однозначно связаны с политической обстановкой. В том же была уверена и Нериман-султан, в нетерпении ожидавшая услышать о содержании письма.       Сокрушив залу тяжелым вздохом, султан Абдулла уткнулся в письмо.       — Что там такое, сынок? Что пишут? — не успел Абдулла лишь приступить к чтению, как Нериман уже все пуговицы на платье истерзала от волнения, осыпая сына вопросами.       Вначале непросто было понять, о чем изложено в строках, наблюдая за реакцией и мимикой османского падишаха. Правда несколько секунд спустя можно было сделать четкий вывод — Абдулла определенно не расстроен, не опечален и даже не разозлен. Напротив, на молодом симпатичном лице турецкого правителя уже проступала кроткая улыбка.       Наблюдение за реакцией султана, точно ритуал, прервала Гюзель-султан. Госпожа, пусть и с опозданием, но пришла, сопроводив визит извинениями, а после чего быстренько заняла отведенное ей по иерархии место среди госпожей.       Когда Нериман-султан в очередной раз окинула взглядом сына, падишах уже не просто улыбался — он был счастлив.       — Что такое, матушка? — спросила Гюзель-султан шепотом.       — Сама ничего не понимаю, — более громким шепотом ответила невестке Нериман-султан. По правде говоря, логично предположить, что, раз письмо вручили прямо накануне отъезда в военный поход, возможно, ситуация урегулировалась, и падишаху и вовсе не следует выступать на войну. Иного объяснения счастью на лице Абдуллы Нериман найти не могла.       — Может быть войны не будет, и Абдулла во дворце останется, — поделилась своими соображениями с Гюзель Нериман-султан.       — А такое возможно? — выпучила глаза та.       — Не знаю.       — Матушка! — разбил тишину и гул шепота своим звонким голосом султан Абдулла, свернув бумажку, — представляете, мать Акджан-хатун нашлась! Здесь пишут, что ее нашел некий… эм… шейх Ирек. Пишут, что не сегодня, так завтра, этот шейх привезет мать Акджан-хатун сюда, во дворец. Следует оповестить об этом девушку. Ее мама жива!