12 глава

      Султан Абдулла охватил взглядом женщин в комнате, но вместо ответной легкости и радости на лицах ему предстали похмурившиеся и даже, казалось, ссутулившиеся госпожи — что мать — Нериман-султан, что мать шехзаде Коркута (его старшего сына) — Гюзель-султан. Только Бейхан-султан разделяла с падишахом радость от полученного известия.       — Увы, матушка, война будет, — словно отвечая Нериман-султан на ее пытливые догадки, заключил султан Абдулла, — так давайте хотя бы порадуемся другой, тоже вполне хорошей новости.       Как ни странно, но Нериман-султан настолько привыкла по умолчанию относиться к Акджан-хатун предвзято, негативно, что даже не вдумалась, что новость вовсе не ужасная. Да, действительно, это отличная новость. Сначала это поняла Нериман, заметно встряхнувшись, а затем ее повадки подхватила и Гюзель-султан.       — Мы просто не ожидали, сынок, — сказала в оправдание своего поведения Нериман-султан, — значит, все, Акджан-хатун может, наконец, вернуться к себе домой?       — Ну, подождите, мама, нужно же сначала дождаться этого шейха Ирека, пусть приедет во дворец, привезет мать, мы разберемся, что к чему, — рассудил султан Абдулла, — кроме того, мы были в доме у Акджан. Дом разграбили, и условия для жизни там не очень подходящие.       — Сынок, что тут рассуждать? Ты отплатил этой хатун за твое спасение и отыскал ее мать. Все, эта история закончилась, — напомнила Нериман-султан, — а кроме того, не забывай, что Акджан провинилась. Воровать золото и вещи… Это просто неслыханно. Ну, бывает всякое, конечно.       Султан Абдулла уже не просто подозревал, — он был уверен в предвзятом отношении к Акджан со стороны своей матери. Это легко проверить: если бы Валиде-султан стала относиться к Акджан с неприязнью уже после случая с кражей, то это было бы не только понятно, но логично и вполне целесообразно. Но стоило Акджан сделать один единственный шаг во внутреннее пространство резиденции османов, как языки злобы и укоров готовы были сожрать девушку.       Неоднозначно прищурившись, столь так же двусмысленно изобразив на лице ухмылку, Абдулла так вкрадчиво спросил у своей мамы:       — Матушка, а вы не боитесь, что Акджан вас сместит с пьедестала?       — Что? — не сдержав смеха, Нериман-султан, так и быть, рассмеялась.       — Ну так а как иначе объяснить ваше плохое отношение к этой девушке?       — Дорогой мой Абдулла, я уже стольких рабынь повидала и до тех пор, еще во дворце в Манисе, когда ты вступил на престол после твоего покойного отца, и уже после всего этого, то есть в этом дворце… Ой… И поверь мне, я чувствую, где серая мышка, а где девушка с немерянными амбициями, — поделилась жизненным опытом и соображениями Нериман с собственным сыном.       Присутствовавшие в покоях, а это Гюзель, Бейхан, Муфида, подошедшие Алтынджак-калфа с Муслимом-агой, иная прислуга словно наматывали на ус текущую беседу.       — А разве плохо, что девушка с амбициями? — не понял Абдулла, обратившись к Валиде.       — За амбиции дорого платят, — немедля отвечала та.       — О, Аллах, — вздохнул султан.       — Я не могу закрыть глаза на то, что девушка воровка. Знаешь, как бывает, сынок? Своровала один раз, значит сворует и второй, а там и третий, — не отступала Нериман-султан. И никакие уже не личные негативные оттенки в сторону Акджан, а объективные данные выступали поводом к такому отношению к Акджан со стороны Нериман.       — Я согласен с Вами, матушка, — несказанно обрадовал Валиде-султан Абдулла, — поэтому и приказал ей освободить покои. Да и у меня после этой ситуации желания разговаривать с девушкой не было.       — Вот и правильно, мой славный.       Покрутив туда-сюда в руках свернутую в спираль бумагу, Абдулла принял решение:       — Мама, Гюзель, вы ожидайте меня здесь, а я пойду сообщу Акджан, что ее мама нашлась.       — Нет, нет, нет, — даже сдвинулась с места Нериман-султан, направившись в сторону падишаха, — паши и беи уже заждались тебя. Да и мы так долго ждали… Ты не утруждай себя. Мой могущественный, я буду молиться за тебя день и ночь, я… Муфида, почему по-прежнему не читают Коран? Когда я тебе говорила про это?       Пожилая женщина опустила голову от осуждающего взгляда своей госпожи и поняла, что провинилась:       — Госпожа, извините, я сейчас схожу. Извините.       Кинув взгляд на Алтынджак и Муслима, Муфида-хатун позвала их за собой, вероятно, чтобы помогли все организовать для чтения молитвы.       — Я сообщу Акджан после твоего отбытия о том, что ее мать отыскали, — уверила сына Нериман.       — Жаль, что я сам не успеваю, — опустил взор Абдулла, — но, прошу Вас, — и снова поднял, — вручите шейху, ну, тому, который разыскал мать, соответствующую награду. До моего возвращения из похода Акджан и ее мать останутся в гареме. Я надеюсь, вы все сделаете в соответствии с каноном?       — Ну конечно, — буркнула Нериман. Султанша отлично знала, что Абдулла не горит желанием отпускать девушку из дворца. Но больше всего пожелание Абдуллы отчаяло Гюзель-султан: она искренне не понимала, почему девушку вместе с матерью нельзя отпустить домой. Это уже плен какой-то.       Абдулла не доверял матери, совсем. Но выбора у него не было, потому что война не ждет.       Когда Акджан скинула с себя одеяло, то, судя по щебетанию и суетливости наложниц, сразу же сообразила, что припозднилась сегодня, пробудившись ото сна, вероятно, уже к обеду. Первая ночь в общей спальне среди остальных обывательниц гарема пока отдавала неопределенностью. Но отсутствие негативных выступов со стороны остальных тоже неплохой знак. Но, конечно, до определенного момента…       — О-о-о, вы посмотрите, кто снизошел к нам! — увидев среди своих новое лицо — Акджан — усмехнулась высокая, кучерявая рабыня.       — М? — с любопытством вопрошали остальные.       — Да вон! — указала кучерявая на смущенную Акджан.       Девушка с толстой, массивной косой бухнулась на колени на соседнюю постель и обратилась лично к Акджан:       — С этажа для фавориток выгнали? А?       Речь девушки была поддержана смешками со стороны остальных обывательниц гарема.       Что ж, подобное поведение наложниц заставило усомниться Акджан-хатун в правильности сделанного выбора. Девушка поднялась с постели и прямиком, не переодеваясь в повседневную одежду, быстрыми шагами стала покидать общую спальню.       — Э! А постель кто заправлять будет? — с претензией заявила рабыня.       — Надо Саре-хатун на нее пожаловаться, — отметила следующая, а после хихикнула.              Спрятавшись за каменной, словно целая стена, массивной оградой, Акджан-хатун глубоко, часто-часто задышала. С одной стороны, она лишний раз убедилась в том, что оставаться в этом месте, как ни крути, но для нее нельзя. А с другой стороны все-таки пожалела о том, что послушала советов причудливой гадалки, к которой совершенно случайно забрела ночью, шастая по дворцовым галереям. И все же, чтобы принять окончательное решение, гаремная скиталица перемотала у себя в воображении еще раз ночную встречу с Ширин-хатун, попутно вынув из кармана маленький, совсем крохотный флакончик с содержимым янтарного оттенка.       — Заходи, хатун, заходи, — позвала к себе девушку массивная чернокудрая дама, не двинув ни единой мышцей на своем ярком лице. Ярким оно воспринималось за счет жирно подведенных черной тушью глаз и алых губ. Они так и контрастировали с общим бледным ликом провидицы.       Ноги сами повели Акджан, и та присела за стол. Сложилось ощущение, что все стоит настолько зыбко, что она даже дышать лишний раз боялась, чтобы ничего не повредить ненароком. Да и комнатка до жути маленькая, даже разойтись негде.       — Что тебя привело ко мне? — задала вопрос женщина, но далее сама же и обесценила свой вопрос, — впрочем, не говори, и так понятно.       — Простите, а кто вы? — выпустила наружу до боли занимавший Акджан вопрос. Она считала, что теряет время, причем скоропостижно. Ей надо бежать из дворца, а не рассиживать с незнакомыми тетями, к тому же, еще и в таких неординарных условиях и обстоятельствах.       — Я помогаю людям, — ласково и располагающе к себе произнесла дама.       Когда в очередной раз беспечная речь Акджан поспешила опередить здравые мысли, девушка вовремя проконтролировала себя и, можно сказать, не дала себе же и высказаться. Не говорить же ей незнакомому человеку о том, что она тщетно ищет выход из дворца, чтобы раз и навсегда оставить его.       Ширин долго осматривала Акджан. Просвечивала своими темно-зелеными глазами ее сухие и беспорядочно лежащие волосы, ее стыдливое, неуверенное лицо, ерзающие взад-вперед, влево-вправо губы. Завершив энергетический осмотр неуспешной беглянки, Ширин-хатун протяженно выдохнула. Очень плавно, будто с тяжестью выдохнула. Оправив кольцо на безымянном пальце, провидица поделилась с Акджан своим выводом:       — Интересная ты девушка.       — Интересная? — не поняла та.       — Сильная, — добавила Ширин-хатун. После этого слова данная внеплановая встреча заиграла для Акджан совершенно иными красками — чувство гордости за себя переполняло девушку. Поскольку в этой даме она подсознательно ощущала авторитет и багаж жизненного опыта, ее это фраза «сильная» звучала особенно внушительно и эпично.       — Одну минутку, — произнесла провидица и, облокотившись крупными руками, на которые насажены кольца, на хрупкий столик, она встала и развернулась в иную сторону.       Перламутровый камешек, невинно прятавшийся на столе среди флакончиков, бутыльков и иных камней словно сам нашел глаза Акджан. Поодаль разместился еще один, точно такой же. Не только какие-то маленькие камешки, но и прочие атрибуты комнаты кружили голову Акджан — все так утонченно, таинственно, сакрально и неоднозначно. Акджан-хатун осталось в очередной раз кинуть взгляд на спину женщины, чтобы убедиться, что она все еще копается с чем-то, и уже теперь потянуть руку к украшению. По форме и расцветке камешек безумно напоминал камешки в ожерелье, что носила в свое время мама Акджан. С этими, согревающими душу воспоминаниями, Акджан ухватила со стола перламутр — вокруг полно еще точно таких же, и вряд ли у женщины такое обилие украшений состоит на строгом пересчете.       Пряча камешек за пазуху, Акджан и не подозревала, насколько она ошибается насчет всего, о чем только что подумала.       — Можешь взять себе, но будь готова потом заплатить за него, — по-прежнему копошась с чем-то, произнесла, словно учительница, Ширин-хатун.       Акджан ожидала от гадалок всего, но чтобы вот так… В голове ребром установился лишь один вопрос: «Как она увидела, если стоит ко мне спиной?».       Молча, без лишних телодвижений, Акджан вынула перламутровый камешек и вернула его на изначальное место, на столике. Лицо девушки чуть ли не горело от стыда. И, конечно, как и в любой казусной ситуации, у нее стало пересыхать в горле, а голос при разговоре становился похожим на детский неразборчивый лепет, что невероятно занимало Акджан.       — Знаешь же, как работает наш мир? — возвращаясь к столу вместе с ножницами и позолоченным сосудом, жидкость которого мерцала в свете тусклых свечей, сказала Ширин-хатун. Усевшись, сама же и ответила:       — Это просто: за все, что мы получаем, нам приходится расплачиваться. Ты готова платить?       — За что? — уточнила Акджан. Так и оказалось — она словно не сказала, а пропищала, что слегка раздражало девушку, и на что совершенно было безразлично провидице.       — За то, что ты хочешь присвоить себе, — объяснила ей, уже чуть более грубовато, Ширин.       Акджан сочла, что отвечать ничего не надо. Кроме того, невольно вспомнила о случае с флейтой, и поняла, что она так и не усвоила того урока. В какой-то момент девушка даже стала бояться саму себя. Ее желания уничтожат ее быстрее, чем враги и недоброжелатели. Она отдавала себе отчет в этом.       — Возьми-ка, и отрежь маленькую прядку своих волос, — Ширин-хатун протянула Акджан ножницы.       — Зачем? — удивилась Акджан, всунув пальцы в кольца.       — Давай, давай, — поторопила ее провидица.       Пока Акджан возилась с волосами, Ширин-хатун добавила в позолоченный сосуд несколько капелек из одного флакончика, а затем, примерно такое же количество, из другого, объемного бутыля.       Застенчиво протянув русую пушистую, буквально десятисантиметровую, прядку, провидице, Акджан с замиранием духа наблюдала за каждым действием женщины.       Прыгнувшая в сосуд прядь волос спровоцировала чуть ли не целую бурю в комнатке, чем очень напугала Акджан: что-то очень звонко зашипело, нарастая, а из чаши повалил тонкой стройной полоской то ли пар, то ли дым. Трудно было точно установить. Кроме того, ничем не пахло, но пар быстро опутал где-то треть помещения.       — Что это такое? — отодвинувшись от стола, испугалась Акджан.       — Это ты, — с абсолютной серьезностью ответила провидица. Ее голос затухал пред звуками шипения, а лицо терялось на фоне тучки пара. У Акджан создалось впечатление, словно в сосуд опустили что-то очень холодное, и это спровоцировало подобный шум и испарение. Она вспомнила, как изучала эти процессы еще в медресе и как челеби-эфенди демонстративно иллюстрировал ученикам похожий опыт с кипятком.       — Как это я? — усмехнулась Акджан.       — Видишь, как замутились воды? Ты — огонь, хатун, понимаешь? Посмотри, что, вон как парит, — словно нарочно хотела запутать Акджан провидица, но это лишь от нехватки соответствующих знаний со стороны девушки.       Перестав мучить посетительницу обрывками выводов, Ширин поставила шипящий сосуд на краешек камина и обернулась к Акджан, чтобы из мешанины полученной информации воссоздать стройную цепочку; уже в привычной позе — оперевшись всем весом на деревянный столик, скрепив руки в замочек:       — Все мы пришли в этот мир с какой-то задачей. Это задача нам дана еще в самом начале нашего жизненного пути — буквально перед приходом в этот мир.       — Но разве это не противоречит нормам ислама? — тут же наткнулась на непонимание Акджан, не сумевшая промолчать. И пусть она наизусть не знала догм религии и содержания Священного Корана, зато интуиция указывала Акджан на то, что ее как будто дезинформируют.       Ширин-хатун улыбнулась:       — Слушай меня, деточка. Мне приходилось встречаться в жизни с такими людьми, как ты. И, поверь мне, их судьбе никто не позавидует. Ты считаешь, что проживаешь обыденную жизнь, такую же, как все.       — Но я наоборот так не считаю, — поправила Акджан.       — Не перебивай меня, пожалуйста, — отнюдь без хамства, а ласково попросила хатун провидица, — неважно, о чем ты мечтала, или чего ты хотела доселе. Если тебе суждено остаться в стенах этого дворца, ты останешься.       Чтобы не вмешиваться в разговор, Акджан-хатун ограничилась взглядом и, словно спросила у провидицы глазами: «Неужели именно так?»       — Да, деточка, — немедля удовлетворила любопытство Акджан Ширин-хатун, — ты можешь метаться, кричать, стонать в попытках сбежать из этого места, но…       Колдунья поджала губы.       — Не может быть, — осела Акджан-хатун, напрочь разочарованная во всем, о чем еще сегодня мечтала и на что еще, пусть и тщетно, надеялась.       Но Акджан так легко не сдавалась — это не в ее духе.       — Но, простите, на каком основании я должна оставаться в этом дворце, если я этого не хочу? — с глубокой претензией в адрес колдуньи выпалила Акджан, уязвленная столь вопиющей несправедливостью. А слова «я этого не хочу» девушка произнесла, полностью освободив грудную клетку от воздуха, чтобы создать эффект возмущения. Однако провидице чихать было на подобное — и не таких бунтарей она за жизнь повидала.       — Я же тебе сказала, что каждый из нас должен чему-то научиться в жизни. И чтобы ты усвоила свой жизненный урок, тебе просто необходимо пройти через султанский дворец. Будет это в тягость, или в удовольствие для тебя, решать только тебе. Я хочу сказать, что сколь много раз ты бы ни убегала отсюда, как бы ни пыталась скрыться, но судьба и жизненные обстоятельства будут возвращать тебя сюда, пока ты не усвоишь какой-то урок, — объяснила Ширин.       — С чего вы взяли, что именно так и будет? — усомнилась в услышанном Акджан.       — В сосуде увидела, — женщина кивнула головой взад — позолоченная чаша уже практически не издавала ни шипения, ни испускала пар, — да и почувствовала, едва только ты вошла сюда.       — Что ж, — сделала губы уточкой Акджан, но больше не знала, что еще сказать.       Но вдруг, совершенно неожиданно, Ширин-хатун, как родная мать, с теплотой души и открытым сердцем положила свою пухлую руку на ладонь Акджан, дополнив:       — Будет тяжело…       Акджан испуганно взглянула на колдунью.       — Будет больно, — продолжала Ширин.       Акджан сильнее испугалась.       — Но справишься, — самоуверенно заявила Ширин, отпрянув от девушки, — чувствую.       Акджан не знала: то ли гордиться за себя, то ли кричать о помощи, потому что она не хотела заведомо страдать. Никто не хочет страдать. Никому не нравится, когда тяжело или когда больно.       — Возьми, — провидица протянула девушке маленький, даже меньше большого пальца, флакончик, — когда будет совсем плохо, капнешь буквально одну, ну вот одну, капельку в стакан, разведешь водой и выпьешь.       — И что будет, когда выпью? — протянула Акджан, осторожно забирая предмет из рук чернокудрой дамы.       — Увидишь, — улыбнулась Ширин. А в конце добавила:       — Но не советую сбегать отсюда. Не время еще. Тебе это ничего не даст. Поверь мне.       Пока стройные ряды горожан, вышедших проводить султана Абдуллу и государственных чиновников на войну, в роскошных покоях Валиде Нериман-султан читали суры из Священного Корана. Женщины облачились в разноцветные платки. По традиции на любые важные события по типу церемонии обрезания, различных празднеств или провожания падишаха на войну дамам полагалось облачаться в платки из кемхи (особого вида ткани) в любые цвета, какие только женщина пожелает. Не разрешалось лишь использовать платки черного цвета, ведь они предназначались сугубо для траурных процессий.       — Долгих тебе лет жизни, султан Абдулла Хан! Да будет острым твой меч! — в один голос повторяли, кажется, сотни, тысячи граждан, расположивших в два стройных ряда поодаль от парадных ворот дворца Топкапы.       На роскошном буланом коне с гордо поднятой головой устремил взгляд в непроглядные дали молодой прекрасный султан Абдулла Хан. Неплохо сложенный молодой мужчина не случайно подбирал себе, и особенно для торжественных случаев, приталенные кафтаны. Так он подчеркивал свои достоинства, в том числе, относительно широкие плечи.       Махмуд-паша — Великий визирь Османского государства — напротив, насупил свои густые черные брови, и, хоть и шагал подле султанского коня, а мыслями как будто был совершенно в другом месте. Но это лишь иллюзия. Сосредоточенность на предстоящих военных действиях и проработка стратегии войны — вот, чем жил и дышал в последние недели визирь государства. Ему не до выкриков среди народа была. Кроме того, преждевременная гибель Гюрбюза-паши от отравленной стрелы наизнанку перевернула все планы Махмуда-паши. Он и не мечтал о том, что когда-то станет правой рукой султана Абдуллы. Война — это всегда неопределенность, это осознанный, но априори необходимый риск. Как раз это и читалось на типично восточном лице молодого Махмуда-паши.       В то время, как телохранитель покоев Али-бей при любых условиях вселял веру в победу и в светлое будущее, сегодня как будто бы сдулся. Сейчас ему будто бы самому требовался щелчок по спине со словами: «Ну, встрепенись же, на войну идем!» Солнце было в зените, а посему так и подмечало опущенные веки мужчины, и тонкие бледные губы на не менее бледной и худой физиономии, покрытой тонкой бородкой. Будто бы Али-бей вовсе не горел желанием становиться стеной напротив своего падишаха, заслоняя владыку от вражеских стрел и мечей. Раньше всегда так и было. После смерти Гюрбюза-паши в сердце Али поселилась мнительность. О чем, или, скорее, о ком думает Али-бей, щурясь от последних лучей осеннего солнца, трудно было догадаться. Валиде Нериман-султан, Гюзель-султан, остальные госпожи и, конечно, Шафак-султан, остаются в столице государства, в тепле, среди атласных тканей и вкусных яств. Жаль, что Али-бей — не госпожа, и у него просто нет возможности задержаться в столице.       Именно с такими утопическими помыслами шагал султанский телохранитель рука об руку с Хасаном Акари — шариатом в людском обличье. Пожилой улем, без детей и без жены, посвятил всю свою сознательную и продолжительную жизнь изучению норм и права Османского государства. Некоторое время назад он даже разрабатывал проект по вопросу пересмотра закона Фатиха — самого неприятного правового акта в государстве османов. Бесчеловечные строки этого многовекового указа промочены слезами тысячей несчастных матерей, которые остались без сыновей. Если шехзаде восходит на престол, ему надлежит умертвить всех своих, доныне живых, братьев во избежание смуты и беспорядка — вот стержневой посыл закона Фатиха. И если Хасан Акари как в молодом возрасте, так и теперь, с тросточкой, на склоне лет, рьяно выступает против этого закона, то султан Абдулла акт поддерживает.       В правой рукой у пожилого мудреца глянцем покрытая палка-трость, а в левой — незамысловатая шкатулочка. Как повелел ему однажды падишах, так Хасан и сделал: он даже сейчас не расстается с вражеским символом, помещенным внутрь. Деревянный крест, что выпал в Айя-Софии в день покушения на Абдуллу, следует вернуть его владельцам. Но можно было более дипломатично это сделать. Однако, поскольку Папа Урбант путем заговоров и интриг подло провел предателя в сердце Османской империи, не менее подло с помощью Орландо ввел стражника Сахира-агу в заблуждение, для дипломатии места не осталось. Потревоженный покой, считал султан Абдулла, осталось вернуть только путем меча и пушек.       Морские просторы остались полностью под властью и острым умом двадцатитрехлетнего Догана Реиса. В государстве за ним закрепилось звание второго повелителя — повелителя моря. Матросы по наводке Папы нанесли удар туда, откуда не ждали. И такой амбициозный и прыткий стратег как Доган Реис, можно сказать, прозевал, как свыше десятка галер и лодок, припортованных у мыса, оказались на морском дне. А судна с провиантом были разграблены. Если на суше переговоры с вражескими силами не обернутся миром, то Доган Реис, слезами у покойного отца выпросивший когда-то эти галеры, готов выпустить весь свой гнев. Даже если этот гнев будет граничить с безумием. В чем султан Абдулла и паши не сомневались, так это в желании Европы воевать. Иначе бы они не позволили себе столь дерзкие выступы, несмотря на то, что не так давно падишах отпраздновал победу. Объяснение тому было только одно — монархии Запада жаждут реванша.       Не дожидаясь, пока в комнате все приберут после чтения Корана, Нериман-султан освободила лицо от платка, кинув его в сторону, и поспешила развернуть письмо, которое только что доставили госпоже лично в покои.       «Мама, у меня все хорошо. Вы спрашивали, скучаю ли я в этом дворце. Нет, совсем нет. В библиотеке покойного Гюрбюза-паши я отыскала книги по философским трудам прошлых столетий. Я изучаю их. Мне это нравится. Единственное, о чем я бы хотела вас попросить, — рабочие руки. В столь немаленьком дворце не хватает служанки. А так, повторяю, у меня все хорошо. Жду возвращения моего брата, султана Абдуллы, с военного похода. Молюсь за нашу армию каждый день. С любовью, Шафак-султан».       — Валиде-султан, что пишет госпожа? — закончив помогать слугам с уборкой комнаты, Муфида-хатун подошла к матери падишаха с вопросом. Она уже не стеснялась без предварительного разрешения зачинать беседу с госпожой — Муфида на службе у Валиде-султан уже не первый и даже не второй десяток лет состоит.       — Моя птичка просит служанку к ней во дворец, — посмотрела на Муфиду Нериман-султан, — а так у нее все хорошо. Пишет, что читает книги.       Нериман-султан гордилась дочерью, сопроводив сие чувство теплой улыбкой. Хорошо, что хоть в чем-то повезло Шафак-султан, несмотря на неудачи в личной жизни, в том числе внезапную кончину Гюрбюза-паши.       — Служанку? — морщинистые веки Муфиды-хатун заерзали от озадаченности, — ой, кого же можно отправить к ней?       — Вот и я не знаю, — призадумалась Нериман-султан, еле заметно вздохнув, — да лучше бы она вообще к нам приехала. Соскучилась я уже.       Мысли о дочери совсем завели госпожу в дебри, далекие от гаремных хлопот, и Нериман словно опомнилась, обратившись к пожилой хазнедар:       — Муфида, а ты же приказала калфам и Агам обыскать дворец? Надо же найти эту гдкую шарлатанку, о которой Бейхан писала.       — Ой, госпожа, я совсем забыла, — виновато опустила глаза женщина.       — Муфида, — осуждающе-угрюмо произнесла Нериман, посмотрев вверх, — сегодня же распорядись начать обыск в гареме. Пусть под каждую щель залезут.       Разговор женщин прервал стук в дверь. Словно увидевший залп пушек по дворцу, Муслим-ага снял чалму, лишь бы не утонуть в ручьях пота, и сделал молниеносный поклон в сторону матери государя.       — Муслим-ага, что там такое? — взглянула на смуглого евнуха Нериман.       — Валиде-султан, там во дворцовом саду гости прибыли. Стража спрашивает у меня, как быть и что делать, — отчитался Муслим, не углубляясь в детали.       Акджан-хатун сочла, что будет как-то по-предательски оставлять животное вдали от своего внимания, ласки и теплых поглаживаний. Поэтому она решила совместить приятное с полезным — навестить свою кошечку, а заодно насладиться приятным времяпровождением с Бейхан-султан, у которой кошку и оставила пока. Пусть госпожа нема, но это вовсе не умаляет ее достоинства. Скорее, даже подмечает благородство этой женщины. Ни с кем еще во дворце Акджан не было так уютно и по-домашнему, как с ней.       Сын Бейхан — шехзаде Хасан — тоже быстро подружился с кошкой Акджан. Дети в его возрасте пытливы и находчивы: обвязав деревянную фигурку птички пояском от старого платья матери, он с помощью служанки Нише закрепил пояс с игрушкой на дверной ручке. Счастью кошки не было предела: пушистик только и успевал прыгать за фигуркой, чем несказанно радовал ребенка, Бейхан, ее служанку и присевшую рядом на тахту Акджан-хатун. Девушка не беспокоилась о своем питомце: Нише-хатун поделилась, что они уже и помещение выделили, где кошка справляет нужду, и с поваром Хикметом-агой на кухне договорились, чтобы оставшиеся куски свинины и говядины не выбрасывал, а отдавал Нише. Акджан считала, что это наиболее удачное решение, ведь в гареме, в этом девичьем гадюшнике животному бы жизни не было. И все знали владелицу кошки.       Смотря на причудливые и забавные скакания пушистика, Акджан горестно прошептала:       — Пусть ее зовут Фелиде.       Бейхан вопросительно обернулась на девушку, а Нише добавила:       — Почему Фелиде?       — Так звали мою маму, — пояснила Акджан.       — Войдите, — крикнула Нише-хатун, потому что в двери внезапно постучали. Стук отпугнул кошку и животное отбежало в сторону. Шехзаде Хасан не терял ни минуты — соскочил с тахты и принялся тискать милое создание, у которого теперь есть не только любящие хозяева, место для туалета и еда, но и имя.       Вошла Алтынджак-калфа. Хотела бы Акджан обрадоваться ее визиту, но, как ни крути, не ассоциировалась больше Алтынджак у девушки с подругой. Может, потому что на фоне добродушия Бейхан-султан все остальные действительно начинают казаться чужими. Ворчание калфы только убедило девушку в верности своих мыслей:       — Вот ты где. Весь гарем обыскала, пока тебя нашла.       Алтынджак всплеснула руками, а после для приличия поклонилась Бейхан.       — А в чем дело? — поднялась с тахты Акджан.       — Да мама твоя нашлась, — немедленно доложила Алтынджак, и уставила руки в бока, — ой, весь гарем уже переполошили.       — Как так? — насупилась Акджан. Сама насупилась, а уголки губы так и стремились потянуться вверх.       — Муслим-ага приходил, — предпочтя адекватный размеренный тон заполошности, сказала Адтынджак-калфа, — сказал, что какой-то мужчина привел во дворцовый сад твою мать.       Акджан ни слова не проронила, лишь спустя десяток секунд, будто с возмущением, спросив:       — Да как так-то? Почему вы решили, что это моя мама?       — Я тебе точно говорю. Муслим-ага был так уверен. Послушай, ну зачем кому-то врать. Если с такой твердостью заявляют, что это твоя мать, значит так и есть, — призвала к благоразумию Акджан калфа.       — Не может быть, — Акджан невольно усмехнулась, а глаза тут же заблестели. Не каждый день такое услышишь, — моя мама, да? Она здесь? Где она?       — Во дворцовом саду, — уточнила Алтынджак.       — Получается, султан Абудлла все-таки искал мою маму, — разогнав в стороны все предрассудки, которые прежде терзали девушки, сделала вывод Акджан. И стоило только освободиться от оков обиды, как сразу же стало легче дышать. А она действительно считала, что падишах ее обманывает насчет поисков матери.       Акджан заслонила рот руками, поскольку это был тот смех, который вырывался наружу, и который даже усилием воли было проблематично остановить.       — Не может быть, — невольно захлопав в ладони, Акджан накинулась на Адтынджак-калфу, опутав ее тело руками. И пусть калфа воспринимает ее за дурочку, но разве это так важно, когда после стольких серых будней на фоне такого известия мир расцветает подобно тюльпанам и розам в садах. И сам дворец Акджан в одно из мгновений перестал восприниматься мученическим местом — она даже здесь может порхать как бабочка, и чувствовать себя так же легко, как все эти работники и госпожи, живущие здесь.       Бейхан-султан смотрела в спину Акджан, на ее распластавшиеся локоны и искренне радовалась за девушку, хоть и сама не ожидала столь внезапной новости, а после с удовольствием приняла в свою объятия Акджан, приобняв смеющуюся девушку в ответ.       — Мы пойдем во дворцовый сад? — озаряя комнату сиянием, поднялась Акджан, взглянув на Алтынджак.       — Да, но прежде есть одно дело, — вселила пучок сомнения в Акджан калфа.       — Но я же увижу маму? — едва не наступая на двери комнаты Валиде-султан, все повторяла Акджан у сопровождавшей ее Алтынджак.       — Я же сказала, что увидишь. Но сначала следует поговорить с Нериман-султан. Госпожа распорядилась привести тебя, — уже также не в первый раз повторила мнительной Акджан калфа. Женщина открыла двери в покои матери султана, пригласив войти Акджан.       — Нашлась твоя мама, Акджан-хатун. Она во дворцовом саду сейчас, — безэмоционально, не видя в этом нужды, оповестила девушку Нериман-султан. Попутно она взглянула на невестку. Гюзель-султан расположилась в полушаге от матери возлюбленного падишаха. И только Акджан не понимала, зачем здесь еще и Гюзель. Но все эти моменты даже упоминания не стоили на фоне приподнятого настроения Акджан.       — Мне сказали, госпожа, — уверенно и твердо, радостно ответила Акджан, так и вторя своим поведением, что она победила. Девушка и впрямь чувствовала победу над этим дворцом, теперь уже мечтая не просто покинуть его вместе с родной мамой, а красиво покинуть.       — Мама тебя уже ожидает в саду, — с намеком на улыбку произнесла властная мать правителя. И ее статус подчеркивала корона, которую Акджан уже во второй раз увидела на султанше, не считая того дня, когда впервые появилась во дворце вместе с Абдуллой. Но на этот раз это была иная корона, более величественная. Гюзель-султан также, решила приодеться в одно из своих любимых и дорогих платьев. Половина ее гардероба состояла из подарков, сделанных Нериман-султан. Отношениям свекрови и невестки можно было только позавидовать. Акджан давно обратила на это внимание: чего только стоили взгляды, которыми женщинам ловко удавалось общаться.       — Но я хотела тебе сказать кое-что, — добавила Нериман-султан. Ее интонация хоть и не огрубела, но Валиде-султан словно поникла, чем-то опечаленная, — к сожалению, в гареме на тебя неоднократно поступали жалобы. Мы-ы… знаем, что ты солгала нам про флейту.       Здесь даже Алтынджак-калфе, расположившейся в углу покоев, хотелось притормозить Нериман-султан, так как Акджан спустит всех собак именно на нее, посчитав, что калфа все разболтала про флейту, так и не сдержав обещания молчать.       — В общем, не буду в это углубляться, — хмыкнула Валиде, а затем победоносно взмыла взор, — пока султан Абдулла не вернется из военного похода, ты и твоя мать будете жить в Старом дворце. Я приказала выслать вас в другой дворец.       Прежде, чем Акджан успела переварить сказанное, она заприметила на себе взгляд Гюзель-султан: госпожа улыбалась, так неискренне, так показушно. То было злорадствие, которое Акджан стало порядком напрягать: на ровном месте, без наличия повода, эта женщина открыто демонстрирует свою враждебность, будто наслаждаясь этим.