13 глава

      Торопя Акджан-хатун вперед, Алтынджак-калфа слегка занервничала:       — Ну что ты еле идешь? Тебя мама в саду ожидает.       Сегодня было довольно ветрено. Ветер суров и холоден. Акджан без накидки, налегке, но неуютная погода терялась на фоне того дискомфорта, который воцарился внутри Акджан.       — Я так и не поняла. Какой другой дворец? — через плечо спросила у Алтынджак Акджан.       — Ну Старый дворец. Тебе же Валиде-султан объяснила, — пробормотала Алтынджак-калфа, изрядно утомленная тем, что они так особо и не сдвинулись с места, едва переступя порог дворцовых ворот.       — Гюзель сказала, что это дворец слез, — протянула Акджан, обратившись к последним словам, которые прозвучали в покоях Валиде-султан прежде, чем Акджан приказали удалиться оттуда.       — Ну, это раньше его так называли, — утешила девушку Алтынджак, — хатун, ну пойдем уже       — А далеко этот дворец? И долго я там буду? — Акджан-хатун просто не могла не задавать этих вопросов, потому что это весьма терзало ее.       — Не очень далеко. Будешь там, пока повелитель не вернется во дворец. О, Господи, ну тебе же Валиде-султан все сказала. И почему ты вообще так расстроилась?       Акджан расстроилась по одной главной причине: не сам отъезд ее страшил и очень быстрое изменение планов, о которых она даже помыслить не могла, а распоряжение ее жизнью. Только она почувствовала себя «на коне», когда узнала о возвращении ее мамы и о том, что она жива, как тут же по ее гордости протоптались.       — Я не понимаю, почему нас просто нельзя теперь вместе с мамой отпустить домой? — всхлипывала Акджан, беспечно шагая вперед, в сторону лужайки.       — Акджан-хатун, много вопросов, — сделала замечание девушке Алтынджак.       — Не успела я привыкнуть к этому дворцу, как меня отсылают в другой, совершенно незнакомый. И меня, и маму. За что Нериман-султан меня так ненавидит? — прямо-таки запаниковала Акджан, возмущенная несправедливыми распоряжениями на ее счет.       Алтынджак-калфа молчала.       Обогнув очередную тропинку, усеянную разноцветной сухой листвой, Акджан и не заметила, как они вышли в сторону сада. Теперь перед ее взором предстала уже до боли узнаваемая картина: беседка с балдахином, где с ней однажды и познакомилась поближе Нериман-султан, те же деревья, кустарнички. Словно Рай, заключенной посреди Ада, что именуется суровыми нравами в этой империи.       «Не может быть» — мелькнуло ярким утешительным светом в голове у Акджан, когда она, прищуренная, измученная откидыванием пряди, что болтыхал ветер, узнала в стане женщины свою мать. Облаченная в серо-бежевый плащ, скромно поджавшая руки особа точно также стремилась рассмотреть облик появившейся в саду девушки. Довольно далеко самые родные друг другу люди расположились относительно друг друга. Но, казалось бы, чего стоит, откинув вопиющие предрассудки, раствориться в обоюдных объятиях. Акджан так и сделала, едва распознав в чертах лица единственного, родного и настолько близкого ей человека.       — Господи, мама, — запнувшись о подол собственного платья, Акджан сорвалась с настоянного места, устремившись в сторону мамы. Сей эпизод был слаще меда и дороже всех богатств этого мира для Акджан.       — Моя родная, — как можно скорее преодолев расстояние, мать прикоснулась к своему ребенку. Неказистые широкие рукава плаща опутали плечи девушки, а сухие и потрескавшиеся губы всадились девушке в ее пухловатую левую щеку, затем в правую щеку и с еще большей жаждой чуть не впечатались девушке в лоб. Акджан не сомневалась: минувшие полторы недели не что иное, как страшный сон. Иначе как объяснить эту способность вновь быть счастливой, беззаботной и чувствовать себя такой невинной рядом с любимым человеком. И пусть весь остальной мир воспевает в песнях и стихах любовь между мужчиной и женщиной — для Акджан это напрочь потеряло ценность, когда она с удовольствием рассматривала лицо матери, как будто заново изучая его морщинки. Вот, кто действительно для нее любимый человек. Единственный.       — Как же я тебя так потеряла тогда в Айя-Софии? — затаив дыхание, чтобы не упустить из виду ни единой детали на лице родной дочери, произнесла мать Акджан.       — Я не знаю, я не знаю, — готовая станцевать на фоне встречи с мамой, заликовала Акджан.       На сей раз Акджан чувствовала себя как за каменной стеной. Именно поэтому из нее словно автоматически вырвались следующие слова:       — Мама, мне здесь так плохо. Умоляю, давай уедем отсюда.       — Я и приехала тебя забрать, — кивнула Фелиде-хатун, — спасибо этому господину. Аллах свидетель — мы днями и ночами искали тебя вместе с ним по всему Стамбулу, и даже за его пределами.       Широкий рукав плаща указал на мужчину в белом одеянии, что стремительно двигался к женщинам. Мужчина сделал учтивый, можно сказать, аристократичный поклон.       — Кто он? — Акджан охватило не столько удивление, сколько недопонимание.       — Шейх Ирек к вашим услугам, — словно льстя, пробасил мужчина, чем невольно разжег в Акджан искорку притяжения и расположенности к нему. Если бы только она не зажигалась… Акджан снова вернулись сцены из прошлого — сцены ее безответной любви к мальчикам. Но главное не это. Акджан-хатун узнала в этом мужчине знакомого уже ей человека.       — Это вы? — выпучила глаза Акджан, — это вы тогда в мечети… ко мне?       — Да, да, помните меня? — протараторил шейх, а белая ткань на его голове ввиду ветра билась об острые, поросшие черной растительностью, скулы красавца.       Акджан-хатун очень хорошо помнила те сцены. Тогда, в день нападения на султана Абдуллу в мечети, внимание со стороны этого притягательного господина Акджан сочла сугубо как приставание. Теперь же девушка кардинально переосмыслила свои убеждения — оказывается, он не просто самец, цель которого опутать своими объятиями и сладким голосом женщин. Он еще способен и на благородные поступки.       — А вы милая девушка, — подметил Ирек, — просто тогда я не видел вашего лица, в мечети. Хых, вы так старательно заслоняли его вуалью.       Прорисовалась та же картинка, что и в подростковом возрасте: мальчики также убеждали Акджан, что она милая. А в итоге оказывалось, что подобное определение они приравнивали к «неинтересная внешне». Еще пять минут назад Акджан горела от счастья и чувства легкости после встречи с мамой, а сейчас в душу словно кинули тяжелый камень. Больше всего девушку обижало, что сам шейх довольно привлекателен, даже очень привлекателен, и однозначно никогда не посмотрит на нее. Акджан и сама была не рада, что эти терзания и навязчивые помыслы вонзились в нее именно сейчас, когда этому не место и не повод.       — Так вы знакомы? — поглядывая то на дочь, то на шейха, отозвалась Фелиде-хатун.       — Нет! — протянула Акджан, пустив высокомерный взгляд на шейха, что моментально считал на себе мужчина, пока не поняв, в чем дело.       И далее она еще долго, секунд десять молчаливо смотрела на Ирека в попытках найти в нем изъян. Но, увы, найти пока не смогла. А мать Акджан непонимающе смотрела не дочь.       — Что будем делать? — извлекла как бы вовне вопрос Фелиде-хатун.       — Мама, падишах этого государства сейчас на войне, а все вопросы здесь зависят от его слова, — объяснила с огорчением Акджан, — но, мама, умоляю вас, давайте уйдем отсюда? В этом дворце живут одни твари.       Рот Фелиде-хатун приоткрылся, а напуганные глаза взмылись на необъятные просторы дворца — высоченные величественные купола, арки, колонны…       — А кто эта женщина, что привела тебя? — прищурившись, Фелиде-хатун посмотрела вдаль, в начало лужайки, на Алтынджак-калфу, терпеливо ожидавшую «компанию» Акджан.       Акджан посмотрела туда, куда и мама. Обернувшись вспять, девушка вздохнула:       — А-ай… Все понятно. Никуда мы не сбежим — она не даст. Стоит там.       — А что тебе делать в этом дворце? — согревая полуобнаженные из-за ветра плечи дочери своими ладонями, Фелиде отвела дочку на полшага от невозмутимого шейха.       — Мне приказали оставаться здесь. Султан Абдулла приказал. За то, что я спасла его от нападения, он решил отплатить мне и пообещал соединить нас, — объяснила Акджан.       — Погоди, погоди, — было очевидно, как Фелиде-хатун возгордилась за дочь, — ты спасла султана? Сама лично?       — Да. Взяла подсвечник и ударила на голове предателя. Какой-то мужчина тогда на повелителя шел с ножом, — описала ситуацию Акджан.       — Ну ты молоде-е-ец, — с уважением отметила мама.       — Да, вот так, я спасла падишаха, — повысив голос, Акджан вытянула шею, посмотрев на Ирека, чтобы тот услышал. Но шейх стоял, словно посаженный в землю, однако и не услышать слов Акджан тоже не мог. Он просто считал, что ему не стоит пока вмешиваться. Надо будет — позовут.       — Мама, что же нам делать? — уже начала нервничать Акджан, — я не хочу здесь оставаться. Не хочу-у.       — А если пойти поговорить с той женщиной и сказать ей, что ты хочешь вернуться со своей матерью к себе домой? — предложила Фелиде.       — Домой? — шепнула Акджан, вспомнив последствия грабежа у них дома, — мама, наш дом ограбили. Я была там.       — Я знаю, — успокоила дочку женщина, — главное уйти отсюда.       — Мама, в этом дворце бесполезно кого-то о чем-либо просить. Здесь понимают только приказы, — вкрадчивым голосом объяснила суть жизни во дворце Акджан.       — Неужели все такие бесчеловечные? — как будто не поверила Фелиде.       — Очень жестокие! — подчеркнула Акджан интонацией, — тем более, только что мне сказали, что нас с тобой выселяют вообще в какой-то другой, какой-то старый дворец. Я даже не знаю, где это.       — Зачем это все? — нахмурилась мама Акджан, уже сама не веря в успех. Женщина была напугана.       — Что же делать? — паника Акджан разрасталась.       — Пойдем, дочка. Раз падишах приказал пока оставаться тут, так и сделаем. А там будет видно, — решила, недолго думая, Фелиде-хатун, приняв похолодевшие руки Акджан в свои.       — Шейх Ирек, идите за нами, — кивнув к своей персоне, сказала мать Акджан.       Мужчина учтиво, даже более, чем, поклонился, и последовал за женщинами.       Алтынджак-калфа, снимая уличную накидку, указала шейху, Акджан и ее матери — Фелиде-хатун — рукой на двери одной из комнат дворца, так уже знакомых Акджан:       — Валиде Нериман-султан уже ожидает вас, прошу.       Едва слуги открыли двери, Ирек, Акджан и Фелиде заслонила тень красивой женщины — то была Гюзель-султан. Не готовая к такой внезапной встрече, Гюзель оперативно смекнула, кто есть кто. Без лишней лирики и слов султанша вытянула шею и откинула со лба пресловутую челку. Сопроводив подобное движение усмешкой, оскалившая зубы Гюзель-султан прошла сквозь шейха, Акджан и ее мать, покинув комнаты Валиде Нериман-султан. Гордая, твердая, будто у газели, походка, незамедлительно приковала к себе любопытный взгляд Ирека: видный мужчина, будто оценивая, покивал головой, искоса провожая взглядом удаляющуюся Гюзель.       К порогу подошла пожилая седовласая женщина — Муфида-хатун.       — Проходите, — освободив дорогу, она пригласила всех внутрь, а сама вышла.       Поспевая за Алтынджак-калфа, что проводила Акджан и ее компанию, Муфида-хатун окликнула воспитанницу девушек.       — Собирай вещи, — в тоне просьбы произнесла хазнедар гарема.       — Что, что? — поразилась Алтынджак-калфа.       — Валиде Нериман-султан приняла решение: во дворце ее дочери — Шафак-султан — не хватает прислуги. Нужна хотя бы одна служанка. Ну, сама понимаешь, сейчас найти верную служанку очень непросто. Поэтому было принято решение пока освободить тебя от обязанностей в этом гареме и направить во дворец Шафак-султан, — поведала о неожиданном для калфы решении Муфида.       — Странно, — молодая женщина перевела взгляд в сторону, — а почему именно меня?       — Я же говорю: Валиде-султан доверяет тебе как никому другому, — повторила Муфида-хатун.       — Ну ладно, — одолеваемая сотней сомнений, не менее сомнительно согласилась Алтынджак.       — Не переживай. Найдется тебе и там достойная работа.       — А кто вместо меня будет проводить занятия у наложниц? — вдруг вспомнила Алтынджак.       — Да найдем кого-нибудь, — успокоила коллегу Муфида, — может Сару на время поставим на эту должность. Посмотрим.       Шейх Ирек окидывал взглядом комнату, поражаясь роскоши убранства опочивальни матери султана, мать Акджан — Фелиде-хатун — не смотрела вообще никуда, крепко держа дочь под локоть, а Акджан же словно выпала из пространства — ей было очень тяжело. Она даже смотреть на хотела на величественно восседавшую Нериман. Такой прекрасный повод свалился прямо в руки Акджан — она могла убежать отсюда вместе с матерью, своим собственными ногами помочь себе. Но не прошло и суток, как поникший стану девушки снова было суждено волочиться по комнатам лицемерного дворца. Больше всего ее именно страх донимал: после встречи с мамой легкие наполнились воздухом, а голос запел, снова улетающие птицы из сада, а теперь дыхание снова перекрыли.       Нериман-султан долго-долго рассматривала каждую пуговку, всякую складку на одеждах вошедших, как будто от нечего делать. Уверенности султанши было не занимать — она у себя во дворце, она — мать падишаха, она — непоколебимый источник власти.       Сродни неприкаянным, Акджан- и Фелиде-хатун застопорились пред твердым станом Валиде-султан, в то время как шейх Ирек быстренько сообразил, что и к чему. Складывалось впечатление, будто он всю жизнь прожил в этом дворце, а это очень контрастировало с манерами Акджан и ее мамой. Точнее, с отсутствием манер.       Не просто наслаждаясь, а прямо любуясь, как Ирек позади женщин достопочтенно склоняет голову чуть ли не наземь, Нериман-султан из милой дамы перевоплотилась в образину, утомленная топтанием Акджан и Фелиде. Валиде переключилась на них, словно нехотя.       — Ну? А знак уважения госпоже мы не хотим оказать? — открыто предъявила Нериман-султан, обращаясь к матери с дочерью.       Ладно мать, но даже сама Акджан не сориентировалась, что нужно поклониться, хотя в гареме уже далеко не первый день. Но в жизни бывает всякое. И это лучше всего, как оказалось, почувствовал шейх Ирек. Его едва слышимый шепоток «Поклонитесь» пробудил Акджан от мягких облаков, опустив в шершавую грубую реальность.       — Извините, пожалуйста, — попросила прощения у султанской матери Фелиде-хатун, выполняя с дочкой поклон.       — М-м, — самодовольно мыкнула Нериман-султан, а после пригласила жестом всех к себе.       И лишь шейх Ирек не ответил на приглашение только потому, что был снабжен базой порядков — мужчинам не положено пресекать границу гарема. Для него вообще было странностью, что его позвали в комнату госпожи.       Акджан присела на подушку подле Нериман-султан, а заодно помогла и матери.       — Как хорошо, что родные люди соединяются друг с другом, — засверкала белоснежной улыбкой Нериман-султан, очерчивая облик Акджан с матерью с высоты своей расписной тахты.       Подушки, алмазы, вышивка… Фелиде-хатун, прямо как ее дочка в первые дни пребывания в гареме, — всем восхищалась, всему дивилась. Нериман-султан с ней разговаривает, а она ее подол платья рассматривает.       Акджан ни на грош не верила словам Нериман — все они словно были состроены из игл.       Лицемерие Нериман вкалывалось в обнаженное страдальческое сердце Акджан.       — Замечательно, — подвела вывод своим словам Нериман, невольно взглянув поодаль — на Ирека.       — Как вас зовут? — Нериман быстро переключилась на женщин, обратившись непосредственно к матери Акджан.       — Фелиде, уважаемая королева, — с хрипотцой отозвалась сорокатрехлетняя женщина. И считала, что сделала все правильно, ведь хотелось создать впечатление вежливого человека.       Протяжное цоканье Нериман-султан, соединенное с еле сдерживаемым смехом смутило Фелиде — однозначно она что-то сделала не так.       — Не королева, а госпожа, — женственно, даже как-то гламурно произнесла Нериман, несмотря на то, что и так упивалась приятной разницей между своей красотой и небрежностью Фелиде.       Пробурчавшее в ответ извинение от женщины Нериман-султан заслонила своим звонким голосом:       — У вас очень отважная дочь.       Акджан хоть и ни на миллиметр не подняла глаз, но отлично чувствовала, что Нериман смотрит именно на нее.       — Мой сын — султан Абдулла Хан Хазретлери — повел себя очень благодушно. Учитывая, что ваша дочь помогала падишаху в тот страшный день нападения в мечети, он решил отплатить за ее доброту. И вот, отдал распоряжение днями и ночами, невзирая на все-е-е свои более важные государственные дела, искать, — Нериман-султан приподнялась вперед, — Вас, — подчеркнула она интонацией последнее слово, заглянув в невинные глаза матери Акджан. Но глаза, полные гордости за дочь.       Акджан опротивела речь Нериман — она настолько принизила ее достоинство, настолько приуменьшила ее заслугу, что девушке стало даже неловко. Спасти ее родного сына-повелителя от кинжала было равно для Валиде-султан обычному проявлению доброты… Акджан уверена: это как-то мелочно.       — Я очень люблю свою девочку, — потянувшись к своему ребенку, тепло и нежно пролепетала Фелиде-хатун.       Нериман-султан не очень была заинтересована этими сценами любви между женщинами, а посему не нашла ничего занимательнее, как охватить любопытным взглядом единственного мужчину в этой комнате. А мужчина-то был не промах. Нериман-султан и сама не ожидала, насколько ее расположат к себе светские манеры и врожденная аристократичность шейха.       — Эфенди! — крикнула Нериман-султан.       Шейх Ирек отозвался на оклик, повернув голову.       Нериман-султан подняла руку и как-то по-великосветски, размеренно сомкнула четыре пальца с ладонью, тем самым приглашая к себе.       Акджан-хатун занервничала. Всякое напоминание о шейхе каким-то чудесным образом вынуждало девушку чувствовать себя на его фоне то ли слишком правильной, то ли чересчур сложной и серьезной… Даже перед самим падишахом столь вопиющие мысли не донимали ее.       Будто мальчик на побегушках, Ирек сорвался с места и мелкими шажками побежал в другую часть необъятных покоев, к женщинам.       — Шейх Ирек к вашим распоряжениям, госпожа, — серьезным твердым голосом произнес господин.       И если Нериман-султан довольно льстила услужливость шейха, то этот сладкий голос… Заставил почувствовать даже саму мать гарема себя неловко. Она уже забыла имя, которое произнес шейх — эту информацию просто напросто перебил стан шейха — в меру высокий, кажется, и хорошо сложенный. Встреча пошла не по плану. Легкая взволнованность тотчас же отразилась на матери падишаха усиленным сердцебиением. Ей пришлось поймать себя на мысли, что Аллах прогневался на нее за столь предвзятое и высокомерное отношение к Акджан и ее матери, и теперь ей придется расплачиваться вот таким шатким состоянием, где непонятно: она здесь госпожа и закон, или шейх тут господин? Правда, будучи твердого нрава и железной воли, Нериман-султан немедленно списала подобные признаки на специфичность ситуации: не каждый день в ее покои мужчины захаживают. Нериман уверила себя, что дело именно в этом, и следует немедленно взять себя в руки, чтобы ее состояние не восприняли за слабость.       — Вас отыскал этот благородный господин? — смягчив голос, спросила Нериман у Фелиде.       Сокрыв недовольный взгляд тяжелыми веками, Акджан выдохнула сквозь надутые губы, чем приковала к себе внимание Нериман-султан. Стоило подойти шейху, как Акджан заерзала. Нериман четко это отследила.       — Да, да, — покивала мать Акджан, и приняла решение степенно перейти к основному вопросу, робко сглатывая слюну:       — Как вы сказали: хорошо, что родные люди находят друг друга. Я очень Вам… признательна… за все, что Вы… Вы приютили мою дочь у себя…       Как же тяжело было подобрать нужные слова для мамы Акджан — человека, впервые вхожего в главный источник непоколебимой власти в стране — во дворец султана. Сама Фелиде-хатун сообразила, что в ее фразах просквозила откровенная ахинея. «Приютили мою дочь» — это и вовсе прозвучало так, будто Акджан некуда было идти. Но смятение растерявшейся женщины вовремя растворила Нериман-султан, мило поулыбавшись:       — Я принимаю ваши слова благодарности.       — Еще раз спасибо Вам, — повторила Фелиде, чем невероятно нервировала Акджан, — мы теперь свободны?       Нериман-султан долго ждала этого вопроса. И, к ее счастью, первые подступы к нему уже проявили себя. Повисшее тяжелое, неоднозначное молчание Фелиде-хатун, как и Акджан, сочла за отрицательный ответ. И не ошиблась.       — Видите ли, Османское государство управляется с помощью многовековых законов. Как говорится, — усмехнулась Нериман, — закон для всех един, да?       Ни Акджан, ни Фелиде, ни Ирек не поняли, к чему клонит мать повелителя.       — К сожалению, — продолжила она после очередной многообещающей паузы, — Акджан-хатун за непродолжительное пребывание в гареме успела провиниться.       Фелиде выпучила глаза, на что Нериман понимающе-огорченно кивнула ей. Рот Акджан опередил ее предрассудки.       — Что? — вылилось из насупленной девушки.       — Она своровала у одной из наложниц кошель с золотом, ну а, когда наша щадящая прислуга отвела девушку в комнату для занятий, чтобы скрасить серые будни, Акджан-хатун не воспользовалась проявленным к ней милосердием, а зачем-то выкрала флейту из комнаты, — изложила все вперемешку — и наглую ложь, и чистую правду — Валиде Нериман-султан, а затем с успокоением наблюдала, как Фелиде-хатун пронзает взглядом растерянную дочь. Глаза Фелиде будто бы говорили: «Как же так? Неужели ты преступница?» Акджан была раздавлена… Как ни странно, но самым отъявленным давящим фактором выступал шейх Ирек, и никакая не мать. Тот необъятный стыд, что она испытывала сейчас, зная, как он стоит в трех шагах, и все слышит, выпотрошил из Акджан, казалось, последние, самые острые иглы ненависти к Иреку. Услышанное им, однозначно, напрочь перечеркивало все прежние достоинства Акджан.       — Акджан? — уставилась Фелиде-хатун на дочь. С одной стороны, мать сугубо на стороне родной кровинушки, по которой так истосковалась, а с другой стороны только бы слепой не прочел на лице Фелиде порицание в сторону Акджан. Не боясь выдать все свои травмы детства и конфликты в подсознании, Акджан у всех на глазах прожгла исподлобья взглядом Ирека. Мужчина был непоколебим, а на лице не читалось ни единой эмоции. Наверное, если бы он лыбился, Акджан устроила бы скандал прямо в комнате Валиде-султан. Акджан-хатун отчетливо осознавала, как из нее выкачена вся энергия, и на что хватит ее последних сил, девушка не бралась предположить. Она просто выпалила то, о чем не сумела физически промолчать:       — Какое золото? О каком золоте вы мне говорите? Я ничего не крала! Не надо придумывать, Нериман-султан!       — Флейту тоже не крала? — приподнялась Нериман, поставив правую ногу на пол.       — Флейту крала, — не задумываясь о словах, призналась Акджан.       Слезы, страхи, боль, кипяток, которым ошпарила ее ладони Алтынджак-калфа за ложь — все это можно теперь смело выбросить из жизни. Акджан обесценила все, о чем говорила раньше. Сама же. Невольно еще и Алтынджак-калфу подставила, которая пошла на поводу Акджан, сказав, что самолично вручила ей флейту.       — Значит и деньги взяла, — самодовольно заключила Нериман, чем убедила Фелиде-хатун во всех обвинениях против дочери.       — Я брала только флейту, — сбавила тон Акджан, стараясь сохранить самообладание, — и все. Я клянусь, что не крала деньги. Чьи это были деньги? Я вообще не понимаю, о чем вы. Аллах мне…       — Фелиде-хатун, — вмешалась Нериман, не желая дослушивать Акджан.       — Нет, вы дослушайте! — сдерзила Акджан.       — Ну-ка закрой рот! — осадила ее Нериман-султан. В глазах женщины мелькнул огонь злобы, — забыла порядки в гареме?       Брови шейха Ирека взмыли вверх — скорее всего, мужчина был, мягко говоря, поражен происходящим.       — К сожалению, в качестве наказания вам и вашей дочери придется некоторое время пожить в другом дворце. Вернется мой сын-повелитель из военного похода, тогда и решим, что делать дальше. Ну а пока — только так…       Фелиде набрала в легкие воздуха и разочарованно выдыхала, ощутив на рукаве плаще дрожащие руки дочери, и не менее дрожащий шепот:       — Мама, я ничего не делала. Меня тут просто все ненавидят. Я не хочу никуда уезжать, я хочу с тобой.       Оставив Фелиде и Акджан наедине с их сентиментами, Нериман-султан спохватилась: мешочек, что скромно терялся на тумбе среди подсвечника и шкатулки, освежил память госпоже.       — Шейх, — льстиво произнесла Нериман-султан, жеманно протягивая руку к вознаграждению.       В ответ на мелькавший в свою сторону многообещающий мешочек, мужчина резким движением откинул с лица белоснежную ткань и пал перед станом роскошной султанши на колени, отчего ткань вернулась в исходное положение. Нериман-султан не хотела, чтобы этот момент заканчивался, потому что манеры Ирека приносили ей неслыханное удовольствие. Осталось только дождаться, пока шейх отпрянет губами от подола платья матери падишаха, и поднимет взгляд на султаншу.       Яркая черная, как будто уголь, щетина мужчины гармонично очерчивала острые скулы шейха. Широкий нос не просто дополнял, а, скорее, украшал пропорциональное лицо мужчины.       — Это вам за проделанные поиски, — прокомментировала Нериман-султан, окидывая взором надбровные дуги и острый разрез глаз господина.       — Долголетья Вам, госпожа, — буркнул Ирек, наскоро приняв мешочек, и еще скорее удалившись на исходное место в поклоне.       Нериман-султан, сама не понимая отчего, но предалась незначительному отчаянию: слишком быстро Ирек покинул ее. Как будто испугался госпожу. Подсознательно Нериман-султан ожидала большего.       Валиде наблюдала за Акджан и Фелиде, и по ее лицу можно с уверенностью сказать, что женщина о чем-то призадумалась, в некоторой степени озадачилась.       — Акджан-хатун, Фелиде-хатун, приказ Валиде-султан — закон, — напомнила Нериман-султан холодным тоном, смотря на мать с дочерью, — как только вы выйдите из дворца вместе с шейхом, вас будет ожидать карета. Ну вам все расскажут. Стражник возле моих покоев будет вас сопровождать. Следуйте его указаниям.       — Валиде-султан, — словно заставляя себя, проблеяла мать Акджан, — может можно как-нибудь смягчить наказание?       — Ой, ну я так и так отнеслась снисходительно к Акджан, — вздохнула Нериман, — если бы вы знали, у нас во дворце за воровство вообще могут руки отрубить. Я и так смягчила наказание, отплатив Акджан за ее смелость.       Едва Фелиде, Акджан и Ирек преступили порог покоев, к их спинам словно приклеился коренастый невысокий невзрачный молодой мужчина — Ага, который обязуется сопроводить их до кареты.       — Может сейчас попробуем? — почти не размыкая губ, прошептал Ирек, упершись ртом в голову матери Акджан.       — То есть…? — вопрошающе подняла облик Фелиде, полагая, что шейх намекает на побег.       — Давайте? — отозвалась Акджан, подключившись к перешептываниям. Она тоже сообразила, что речь о побеге.       — Кхм-кхм, — послышалось позади от слуги, — прошу вас, вас ожидает экипаж во дворе.       — Идемте, — смекнув, что сбегать сейчас не просто опасно, но и бессмысленно, Ирек шагнул вперед.       Чтобы как-то загладить позор в комнате Валиде-султан перед Иреком, Акджан ловко выудила момент, которым можно воспользоваться. Ведь она действительно надеялась, что Ирек, как благородный и отважный мужчина, да просто как мужчина, отыщет способ покинуть стены этого османского Ада. Акджан разочарована.       — Ну пойдемте, — съехидничала девушка, покосившись на притягательный профиль лица Ирека, ступая за своей матерью.       В некоторые моменты она сама не понимала доподлинно, что с ней происходит. Только появился Ирек, как ей стало очень тяжело. Она постоянно ощущала угнетение своей персоны с его стороны без видимых причин. А после того, что ее заклеймили воровкой, Акджан и вовсе возненавидела Ирека, навязчиво полагая, что он насмехается над ней, но ввиду статуса и манер, не позволяет себе это продемонстрировать. Акджан взяла себе на заметку изучить, когда предвидится такая возможность, кто такой вообще шейх, что это за люди в целом.       Фелиде-хатун тоже как будто опустила руки: если прежде она признавала правду сугубо на своей стороне, то после жалоб на дочь, после слов о воровстве, не желая этого, но поменяла свою позицию: лучше уж помолчать.       Обождав шейха, Акджан и ее мать, коренастый прислужник распахнул двери кареты, терпеливо ожидавшей во дворе дворца.       Сунув голову в карету, поднимаясь глазами вверх — с выступавшей из-под подола плаща обуви до укутанной малиновым платком головы — Акджан изумленно протянула:       — Алтынджак-калфа?       Ирек учтиво, уважительно подал руку Фелиде-хатун, и женщина поднялась, заняв свое место.       — Ты будешь нас в Старый дворец сопровождать? — уточнила Акджан. Признаться, она и не сразу признала в дорожном наряде до боли знакомую калфу.       — Я к Шафак-султан во дворец направляюсь, — вытянула молодая женщина руку, укрытую слоями одежды, в сторону возницы.       Акджан, сев рядом с мамой, пуще прежнего насупилась:       — Но Нериман-султан сказала, чтобы мы все сели в карету возле дворца, и отправились в другой дворец. А ты говоришь про Шафак-султан…       — Здравствуйте, — моргнула Алтынджак в ответ на приветствие Фелиде, несмотря на то, что они уже виделись сегодня, и обратилась к Акджан:       — Хатун, я по распоряжению Валиде-султан уезжаю во дворец ее дочери — Шафак-султан. Если тебе приказали отправиться во дворец госпожи, значит так пожелала Валиде.       — Но вы же говорили, что меня в Старый дворец выгоняют, — запуталась Акджан.       Алтынджак-калфа закатила глаза, и немедля развернулась в сторону невысокого Аги с вопросом:       — Что сказала Валиде-султан?       — Валиде-султан пожелала, чтобы Акджан-хатун, Фелиде-хатун и… забыл, — медленно и четко, точно выводя голосом каждую букву, произнес Ага.       — Ирек, — подсказал шейх.       — Ах да. Госпожа распорядилась, чтобы они отправились во дворец Шафак-султан как наказание за то, что Акджан-хатун провинилась.       — Все, все, — утомленная нудной речью Аги, калфа закрыла дверцу кареты, а потом посмотрела на Акджан, подведя вывод словам слуги:       — Значит, к Шафак-султан едем.       Акджан не понимала: радоваться ей, или огорчаться. Она даже толком не помнит эту особу — Шафак. То, что она дочь Нериман-султан не только не обнадеживало, но и отпугивало Акджан.       — Сначала Старый дворец, теперь Шафак-султан, — покрутила в стороны головой Акджан, чувствуя себя беззаветной игрушкой в цепких когтях Нериман-султан.              Гарем сегодня будто бы перевернули с ног на голову. И гарем, и его жителей. В последний раз такая атмосфера царила при нападении на дворец армии предателя Сулеймана-эфенди. Картина тогдашних событий мало чем отличается от облика текущего состояния: слуги и стража дворца мечутся из угла в угол, рассредотачивая калф и евнух с нижнего этажа по коридорам и галереям на верхних, тобишь основных этажах. Наложницам в общей спальне досталось больше всего: перевернутые постели, подушки, личные вещи каждой из рабыни причиняли им неслыханный дискомфорт. Оно и понятно: после стольких лет затишья каждая из наложниц, вволю евшая, вдоволь спавшая, не знавшая бед и лишений, теперь вынуждена покинуть насиженную теплую зона комфорта.       «Вы можете нам нормально объяснить, что вы ищете?» — доносилось сначала от одной, затем от другой, третьей рабыни.       — Закройте свои рты! — сотрясла спальню своим командным голосом и тучным станом прачка Сара-хатун, надзирая за обыском.       Ничего не предвещало беды: Гюльджие-хатун, которую еще не так давно потеснила из ее комнаты Акджан, в полной мере насыщалась жизнью фаворитки падишаха. Беззаботно болтая ногами, прилегшая животом на диван блондинка, не менее беззаботно ублажала себя спелой грушей. Перелистывая очередную страницу своего личного дневника, приятная наружность девушки источила невинный детский смех как реакцию на воспоминания из своей жизни до прибытия во дворец — те воспоминания, на которые натолкнули наложницу строки из ее дневника.       Сначала внезапный звук защелки, а через мгновение возникшие словно из ниоткуда Муфида-хатун и Муслим-ага незамедлительно подкинули Гюльджие на ноги. Девушка поскорее кинула в вазу недоеденный фрукт, продолжив пережевывать последний кусочек.       — Идите, — кивнув в правую сторону от себя, Муфида-хатун освободила пространство слугам. Один, второй, третий, четвертый, пятый… Пятеро синих кафтанов замелькали по комнате. Гюльджие-хатун не успела даже толком нахмуриться, как суетливый Ага слегка подвинул ее своим телом поодаль.       — А… а что происходит? — ошарашилась красотка, подзапнувшаяся об угол дивана и захлопав большими глазами.       — Приказ Валиде-султан — весь гарем обыскивают, — наклонив к плечу голову, удовлетворила любопытство девушки Муфида-хатун, и немедленно вернулась в исходное положение, даже не следя особо за возней пяти высоких худых рабов.       — Да? — заметалась в испуге Гюльджие, — а что ищут?       Молчание изрядно напрягло девушку, а оттого невольно начали вспоминаться неприятные моменты: приходит Алтынджак-калфа и выселяет ее, уступив место для Акджан. Помыслы о том, что все может повториться, будоражили Гюльджие. Но на этот раз все иначе. На этот раз она не намерена добровольно отдавать в чужие руки то, что ее по праву.       — Послушайте, если меня снова выгоняют из моей комнаты, я не буду молчать, — выступила в свою защиту Гюльджие.       Только эти слова растворились в суете, потому что Муфида-хатун и бровью не шевельнула, а Муслим-ага, как стоял, поджав рукой подбородок, так и впредь стоит, ожидая, пока прислуга закончит обыск. Что поделаешь: если Валиде Нериман-султан повелела заглянуть под каждый камешек в гареме, значит так и придется сделать.       Тахта, зеркало, шкаф, и под ковер — куда только ни метнулись пытливые руки и острые глаза дворцовой челяди в комнате Гюльджие-хатун. Добрались, конечно, и до прекрасного позолоченного ларца, что так привлек внимание Акджан-хатун в свое время. Пусть он расположился в уголке комнаты, но не остаться незамеченным этот предмет просто не мог.       А пока искали, Гюльджие-хатун мысленно спрашивала себя: «А нечего ли мне скрывать?». И вроде бы ответ был отрицательный, но земля почему-то изрядно нагревалась под ногами у блондинки.       Помотав головой перед тяжелыми взглядами Муфиды и Муслима, слуга отчитался о своей работе — ничего такого найти не удалось. За ним аналогично повторил второй слуга, затем третий с четвертым.       — Кажется, что-то нашел, — послышалось от последнего Аги из угла покоев.       Произнесенное им перевернуло всю атмосферу в комнате с ног на голову. Муслим-ага соскочил с места и побежал в угол комнаты, на голос; Муфида-хатун навострила глаза и уши, а сердце Гюльджие мощно застучало в выпрямившейся грудной клетке.       — О, Всевышний, — с очевидной брезгливостью отозвался Муслим-ага, принявший из рук слуги связку свечей. Запах от этих предметов шел такой, что только он донес до Гюльджие суть произошедшего.       — Вот тоже странные предметы, — прокомментировал прислужник, отдавая Муслиму-аге набор из разноцветных флакончиков.       Гюльджие-хатун десятки раз пожалела, что ситуация с Акджан не вразумила ее: еще тогда, когда Акджан столь беспрецендентно и нагло рылась в ларце, следовало запереть его на ключ. Этот случай совсем вылетел из головы обескураженной фаворитки.       — Да что тут странного? — предъявила слугам Гюльджие, подойдя к полупустому ларцу, — это мои духи.       — Муфида-хатун, прошу Вас, — протянул пряным голосом Муслим, отдавая всем скопом флакончики из ларца седовласой хазнедар.       Вдохнув воздух из горлышек флаконов, Муфида-хатун сочла, что девушка нагло лжет.       — Они ничем не пахнут, — отметила она вполне спокойно.       — Ну-у-ка, — подключился Муслим-ага, приподнимая нос, будучи уставленным в крохотное горлышко симпатичного флакончика, — и правда — запаха-то нет.       Гюльджие всплеснула руками:       — Зачем вы вообще копаетесь в моих личных вещах? Вы лучше бы рабынь с нижнего этажа так тщательно обчищали, как меня. Или эту Акджан, которая ворует чужие вещи.       — А ну ти-и-их-хо, — вены вздулись на смуглом лбу евнуха. Дугообразный указательный палец Муслима смотрел на обескураженное лицо девушки.       — Неа, — помотала головой Муфида-хатун, оценивая очередной флакончик на наличие аромата, — это не духи.       Гюльджие поняла: она попалась, потому что, если вскроется, что у нее нашли зелья, которые сварила провидица Ширин-хатун, — во дворце ей не задержаться. А уж если дознаются, что эти безобидные, на первый взгляд, средства, предназначались для султана, то и вовсе могут лишить жизни. Беспорядок, что царил в укромном уголке комнаты, в ларце, и сам раззадорил Гюльджие-хатун. Девушка уже и не помнила, какие средства действительно предназначались для приворота султана Абдуллы, какие — для красоты, а какие — для избавления от потенциальных соперниц.       Все эти свечи, веревки, благовония, флаконы, которые слуги извлекли из ларца до последнего — прямая отсылка к колдунье Ширин-хатун. Гюльджие наблюдала за всем, что происходило у нее в комнате, а в образах представляла, как ее жизнь разрушается. И при этом она стоит, никак не спасает себя. Не знает, как спасти.       — Что будем делать, Муфида-хатун? Это могут быть вещи той женщины? — прошептал у изголовья пожилой хазнедар смуглый евнух, определенно намекая на провидицу.       Гюльджие не составило труда услышать данные слова.       — Свечи — точно ее, — уверенно заключила Муфида.       Блондинка опустила веки от страха.       — А-а-х, — прикрыл ввиду удивления рот Муслим-ага. Как ему и свойственно — с наигранностью и некой театральщиной.       — Гюльджие-хатун, пойдем с нами, — сказала Муфида.       Тяжелый огорченный взгляд Муфиды-хатун разлил на лице Гюльджие первые три слезинки.       — Нет, — пропищала девушка, — я ни в чем не виновата. Я не пойду.       Без лишних комментариев и фраз, Муфида-хатун взяла под руку некогда заносчивую фаворитку султана, вот и снова выпровождая ее из личных покоев. Только уже при более неприятных обстоятельствах.       — Закройте двери, — распорядилась пожилая женщина, переступив порог комнаты для фавориток.       Преодолев половину пути, карета с Акджан была вынуждена экстренно остановиться. Выбежав первым, шейх Ирек предложил матери Акджан опереться на его руку.       — Нормально себя чувствуете? — пробасил он.       — Ой, какой снежок, — восхитилась, словно ребенок, Фелиде, отодвигая со лба платок, — да ничего, просто укачало меня. Пройдусь немного, и пройдет.       — Ты куда? — удивилась Акджан, обращаясь вслед Алтынджак-калфе.       — Я тоже подышу воздухом, — объяснила калфа, покрепче укутавшись — раз пошел снег, значит зима бразды правления заключила уже в свои суровые лапы.       — Ну иди, — буркнула Акджан вслед закрывающейся дверке. Оставшись одной, девушка зацепилась взглядом за снежинку, что через секунду обернулась капелькой на ладони.       Прежде всего, учитывая общую атмосферу ситуации, на плечи Алтынджак-калфы возлагалась единственная, но самая главная обязанность — не допустить, чтобы Фелиде-хатун сбежала. С другой стороны, без родной дочки она явно не предпримет попытки убежать. Но Алтынджак бдительна к любой детали. Кроме того, так приятно постоять под первым в этом году, таким мягким и волшебным снежком, нежно облачавшим надоевшую слякоть. Словно бы этот снег навеял на калфу нотку грусти: ей тоскливо было расставаться с дворцом Топкапы. Но приказ есть приказ.              Забредя в опушку белеющего леса, Фелиде-хатун растворилась в пучине высоких, в небо уходящих крон деревьев. Если бы было возможно и не очень холодно, она бы прямо здесь доверила свою пораненную душу деревьям, травам, кустарникам — может они подскажут, как поступить в сложившихся условиях. Женщина терялась в догадках: что же больше всего занимает сейчас ее мысли? Пожалуй, это стыд. Ей по-прежнему стыдно за Акджан, за ее проделки, за то, что дочь ворует. Даже несмотря на отрицание со стороны девушки, Фелиде-хатун верит только словам Нериман-султан.       Величественный вдали лес неимоверно соблазнял Фелиде на какой-нибудь хитроумный план. Единственное, что стоило предусмотреть заранее — выйти из кареты вместе с Акджан. Ведь что бы ни сотворила ее дочь, она — ее родная кровь, а значит, цель матери уберечь своего ребенка от любых угрожающих и неблагоприятных факторов. Сейчас этот фактор налицо — жизнь в совершенно незнакомом месте, да еще и неизвестно, сколько это продлится. Осознание подобного даже в некоторой степени согрело Фелиде-хатун, смягчило ее. Точно также, как чье-то нежное, легкое давление на плечи женщины.       Обратив внимание на знакомые пальцы рук на предплечьях, Фелиде-хатун вздрогнула:       — Ты тоже здесь?       — Все нормально? — участливо произнес шейх.       — Не знаю я, — всхлипнула Фелиде, ощутив пухлые губы, поросшие щетиной, на своей щеке.       — Ну не сейчас, — высвободилась от Ирека Фелиде, попятвшись: вдруг кто-то заметит, и, не дай Бог, если это будет Акджан.       — Нормально себя чувствуешь? — продублировал вопрос Ирек, со всей серьезностью и как будто некой ответственностью смотря на подрумянившуюся переносицу матери Акджан.       — Как бы нам сбежать отсюда, — потупила взгляд сорока-трехлетная женщина.       — Ты же любишь меня? — пробурчал Ирек сладким басом.       — Ой-й, — цокнула Фелиде, отчитывая шейха словно мальчишку, который перегибает с ухаживаниями за девушкой. Даже несмотря на то, что так прекрасны были эти манеры, речи и тактильность.       — Успеем еще, — обнадежила Ирека Фелиде, — я думаю, что нас ждет впереди?       — Боишься, что Акджан про нас узнает? — уточнил Ирек.       — Да я не об этом. Это вообще другая история. Что мы будем делать в этом другом дворце? Я не собираюсь до конца жизни сидеть в чужом мне месте среди всех этих господ, — поделилась предрассудками Фелиде.       — А ты разве не госпожа? — заиграл глазами Ирек, обнажил белоснежные зубы, и встретил, хоть и осуждающий, но настолько терпкий и будто родной взгляд матери Акджан.       — Смотри, мы в лесу, — оценив высоту чащи, шейх проглотил очередную снежнику, — ну что, давай попробуем?       — А потом куда? Мы же заблудимся, — распереживалась Фелиде. Затея шейха, с одной стороны, радикальная и правильная, а вместе с тем опрометчивая.       — Да и как же Акджан? — голос Фелиде-хатун задрожал — еще бы, она вспомнила о родной дочери.       Шейх Ирек обернулся в сторону кареты, в которой прозябало холодное отчаянное сердце Акджан-хатун, так беззаветно любящее свою нежную и уютную маму. Личная жизнь матери давно уже заперта на сотни ключей после смерти ее мужа — отца Акджан. Акджан не сомневалась, что так оно и впредь. Это осознание утешало девушку. Потому что мама для нее - образец силы и стойкости, которые она воспитала в себе, справившись с этим в одиночку, без мужчины.