16 глава

      — Простите меня, конечно, — поспевая за важно шествовавшим Иреком, спросила Алтынджак, — а что за средство вы купили для Шафак-султан?       — Да я сам не знаю, — пожал плечами Ирек, — какая-то чудодейственная мазь, которая, по словам продавца, излечивает почти от любого недуга, помогает при травмах.       — Ну надо же, — съерничала Алтынджак, искоса улыбаясь в предплечье ускорившегося Ирека.       — Вы не волнуйтесь — я с лекарем во дворце поговорю, и лично передам ему мазь, — сказал Ирек, чем только укрепил подозрения Алтынджак-калфы насчет чистоты его помыслов.       В то время как погода в Стамбуле продолжает сопровождаться усердной борьбой между осенью и зимой, в военном лагере султана Абдуллы суровое белоснежное время года чуть ли не всецело взяло бразды правления в свои цепкие и ледяные лапы. Пусть снег как быстро просыпался тонким ковром на кече (головной убор) янычар и так же быстро растаял, но в шатрах, и особенно по ночам, спать было некомфортно.       Услужливый Исмаил-паша, подключив смекалку и находчивость, предложил страже завешать окна султанского шатра плотными тканями из верблюжьей шерсти, а внутри, подле ложа падишаха, установить напольные факелы. Вау-эффекта ожидать не пришлось, зато теперь султан Абдулла избежал той возмутительной дрожи, окропляющей каждую клеточку тела, едва правитель окунался в постель. По правде говоря, новаторство Исмаила-паши встретило некое сопротивление со стороны великого визиря империи Махмуда-паши. Что и говорить, если визири однажды несколько повздорили прямо на глазах у Абдуллы. Но если амбиции пашей били ключом, то аморфность телохранителя Али-бея вызывала вопросы у всех участников похода: словно в воду опущенный, безучастный ко всему Али-бей как будто хотел сбежать из похода. Ища поводы остаться в одиночестве, Али чуть не попался Махмуду-паше с письмом для Шафак-султан. Одним словом, физический облик Али-бея в лагере, а его ментальность и душа там, в Стамбуле, во дворце Шафак-султан, в благоухающих ладаном комнатах.       От холода страдали все. Военная кампания и так изрядно затянулась: продвигаться по морю к вражеской границе — к Венеции — обернулось рядом трудностей ввиду того, что вода начала покрываться тонкой коркой льда. Все проблемы сводились к внезапно изменившимся погодным условиям; никто из визирей, и даже из придворных астрологов султана Абдуллы не прогнозировал поспешного наступления зимы. Доган Реис с досадой писал Абдулле: «Мой высокопочитаемый повелитель, султан Абдулла Хан Хазретлери, да будет мне свидетелем наш Господь — Аллах Всемогущий — я исчерпал все силы и ресурсы, чтобы не пропустить в море вражеский флот. Информирую Вас, что помимо тех четырнадцати галер, ни одно судно больше не было потоплено. Повелитель, разрешите поделиться с вами советом: удачнее всего сейчас будет продвигаться к воротам Венеции по суше. Всегда к услугам своего повелителя, адмирал Доган Реис». Молодой возраст и горячая кровь Догана, как ни удивительно, продвигали «морские дела» империи ничуть не хуже его более опытных седовласых предшественников.       — Ита-а-ак, — протянул озадаченно султан Абдулла с высоты трона в шатре. Он окинул ликом до боли, до дурноты впечатавшиеся в сознание и обыденность лица — серьезный, как на экзамене, ссутулившийся Хасан Акари, твердый, как скала, с горящими глазами и жаждой побед Махмуд-паша, а за ним, как потухшая свечка, телохранитель Али-бей. Его щеки, казалось, прилипали к верхней челюсти, и только усы и бородка визуально расширяли лицо мужчины — бей сдал внешне, похудев и несколько осунувшись за неделю пребывания в походе. Хотя Али-бей всегда был худым. В самой отдаленности от падишаха расположился молодой, с такими юными и непорочными чертами лица — янычар, особо приглянувшийся падишаху: преданный государству и Родине, готовый голыми руками растерзать врага. Настолько в сердце юноше были заронены семена ненависти к неверным, что теперь, будучи на войне, проростки принесли справные плоды.       — Как обстоят дела в лагере, Али-бей? — докончил свой вопрос Абдулла. И обычно падишах справляется о состоянии армии у Хасана Акари или Махмуда-паши, но не теперь. Головы визирей в унисон развернулась в сторону Али-бея. Телохранитель с опущенной головой словно выпал из пространства.       — Али-бей, — повторил султан Абдулла, выглядывая на телохранителя.       Мужчина стоял истуканом.       — Да что с тобой происходит?! — как с цепи сорвавшись, султан Абдулла мощной вибрацией протопал мимо чиновников и уставился горящими глазами в лоб растерявшегося Али-бея.       — Я… Прос… — заморгал и замямлил Али с застукавшим сердцем.       — Мы в походе! Мы на войне! А ты ведешь себя как рабыня из гарема, ей-Богу! То жалуешься янычарам, как ты устал, то черкаешь всякую дребедень на бумажках у себя в шатре вместо того, чтобы быть подле меня! Очнись уже, очнись! Если не хочешь защищать своего падишаха, то проваливай из этого лагеря! Мне надоело видеть твою кислую мину! Начиная с того дня, как мы выступили на войну!..       Визири давно уже не видели падишаха столь разгневанным. А Али-бей, безмолвно впитывая в себя возгласы султана, чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Такой позор он вряд ли когда-то еще испытывал. Но мужчины и паши у султана были взрослыми людьми — все всё видели, все всё и прежде замечали и понимали, а посему никто не посмел ухмыльнуться над Али-беем.       Султан Абдулла сбавил тон, отступая от Али к трону и закрепив руки на пояснице:       — Всем сейчас тяжело. Я больше скажу: все хотят отсюда сбежать уже, несмотря на то, что продвижений нет.       — Это точно, — несмело поддакнул главный визирь Махмуд-паша, чем обратил на себя внимание падишаха.       — Я тоже хочу оставить эту палатку, эту мерзлую постель, которая напоминает мне саван, — продолжил падишах, и аристократично занял место на троне, — но Всевышний вверил эту великую империю в мои руки. Только месяц назад мы вернулись в Стамбул с грандиозной победой, как враг проникает в святую святых — Айя-Софию — и убивает Гюрбюза-пашу. Слава Аллаху, Акджан-хатун проявила отвагу и не позволила предателю совершить свое черное дело, сохранив мне жизнь. И что мы видим теперь? Венецианская Армада топит четырнадцать наших галер, а предатель Сахир-ага сбегает вместе с предателем за границу наших владений. Вас по ночам не занимают мысли обо всем вот этом?       Государственные мужи солидарно кивали головой.       — Занимают, повелитель, — отчаянно проскрипел Хасан Акари — духовное лицо Османской империи, — христианский мир поддерживает вся Европа. Повелитель, грядет новое время. Уже нет ни Генриха Тюдора, ни Карла Габсбурга, ни Филиппа второго.       — Но есть папа Урбант, на догмах которого держится все христианство, — подметил султан Абдулла в дополнение к словам старца.       — А толку? Повелитель, на подступах новое столетие. Ортодоксальная церковь уступит место эпохе разума и знаний. Об этом все ученые мужи уже пишут. Не мечом и крестом надо защищать свои ценности, а разумом, — спрогнозировал с неподкупной уверенностью улем Хасан.       — Тогда почему же европейские державы так рьяно навязывают миру свои догмы? — спросил Абдулла у опытного Хасана.       — Вся их история строится на глубокочтимой вере. Почувствовав, что власть из их рук ускользает подобно спелому инжиру, они и пытаются удержать бразды правления в своих руках, — отвечал с хрипотцой седобородый мужчина.       — Не устаю наслаждаться вашей мудростью и познаниями, Хасан Акари, — выразил неподдельное восхищение духовнику султан Абдулла, а после вернулся к Али-бею, спросив:       — Теперь ты понимаешь, ради чего мы здесь, Али?       — Повелитель, — начал тот мнительно, — я очень плохо себя чувствую в последнее время. Ваш лекарь разводит руками. Прошу вас простить меня, но не могли бы вы отпустить меня в столицу?       Округлившиеся глаза Абдуллы и намек на горькую усмешку пронзили кроткий взгляд Али.       — Я же не по своей прихоти это прошу. Я боюсь, в таком состоянии, от меня толку мало будет в походе, — поделился соображениями телохранитель падишаха.       — Отправляйся в столицу, — отрезал Абдулла.       Изумленные взгляды чиновников, особенно Махмуда-паши, метнулись на султана.       — Мой султан, а как же поход на Венецию? — развел руками Махмуд.       — Силахатдин-ага отправится, — решительно объявил Абдулла.       Юные глаза янычара, только он заслышал свое имя, загорелись — парень был готов прыгнуть от радости. И оно ожидаемо: такую важную, политически значимую миссию ему доверил сам султан Абдулла. Наивно-радостный лик юного янычара устремился к подолу кафтана Абдуллы.       — Али-бей, можешь идти. Во дворце потом поговорим с тобой, — кивнул телохранителю Абудлла, отпустив бея.       — Удачи, — шепнул под собственный нос с огорчением Али после поклона. Телохранитель несколько обиделся, что важную миссию вместо него поручили какому-то молокососу. Зато сколько было несметных надежд в его душе насчет Шафак-султан! Единственное, чего бы сейчас хотелось Али-бею, это положить голову на нежные плечи султанши, растворяясь в благоухании шлейфа розового масла в локонах госпожи. Пока телохранитель собирает вещи, подле шатра его уже ожидала карета.       — На помощь Силахатдину приказываю… — сказал Абдулла, а потом призадумался.       Махмуд-паша же улыбался, чем выделялся на фоне равнодушных мин остальных.       — Исмаилу-паше отправиться в путь, — закончил Абдулла.       Улыбка великого визиря Махмуда моментально сменилась изумлением, а после изумления, едва ветер от Исмаила пронесся мимо него — нотами злобы. Махмуд-паша подозревал, глядя, как паша клянется все исполнить падишаху, что он нарочно льстит и будто выслуживается перед Абдуллой. Визирь убежден, что такие важные миссии следует доверять опытным мужам, в конце концов, главному визирю (ему), а не молодому Исмаилу-паше и пятнадцатилетнему ребенку-янычару. Как минимум, Али-бей бы подошел для такого, полагал Махмуд, если бы тот не сдулся. Но слово падишаха — закон.       Султан Абдулла обозначил стратегическую цель для Исмаила и юного янычара:       — Ваша задача — отыскать подлого предателя Сахира-агу и Орландо, что покушался на мою жизнь в Айя-Софии. Приведите мне обоих хоть живыми, хоть мертвыми.       Когда визири оставили шатер, султан Абдулла обратился к стражнику, дежурившему у выхода:       — Иди сюда.       Ага тотчас сошел с места.       — Ты отдал гонцу мое письмо для Акджан-хатун? — спросил Абдулла.       — Да, повелитель, еще рано утром передал, — отчитался стражник.       Гюзель-султан безумно любила, когда в незамысловатой обстановке можешь прогуляться по пустым галереям дворца, чувствуя себя вольготно и нескованно. Как ни странно, но падишах отсутствует в столице всего лишь неделю, и именно эту неделю жизнь во дворце как будто остановилась. Слуги и калфы, которые уже всем досаждали своей толкотней по гарему, наконец, спрятались по комнатам: Ширин-хатун, провидицу гарема, так и не удалось отыскать. Нериман-султан отдала приказ остановить поиски. Не потому ли Гюзель-султан, словно райская гурия, такая счастливая и по-особенному красивая сегодня?       — Какие у тебя сегодня уроки были? — обратилась Гюзель к своему восьмилетнему сыну шехзаде Коркуту, возвращаясь с ним из дворцовой школы.       — Астрономия, арабский язык и изобразительное искусство, — уставшим голосом отвечал шехзаде, но хотя бы уже освободившийся от руки матери. А ведь еще месяц назад госпожа и во дворце, и за пределами дворца брала наследника за руку. Но ребенок растет, и постепенно становится все более самостоятельным. Так или иначе, но именно шехзаде Коркуту, согласно законам, уготовано унаследовать османский трон после своего отца — султана Абдуллы. Для шехзаде текущий факт уже и так был делом всей жизни. Когда однажды Гюзель-султан сообщила сыну во ночную трапезу месяца Рамадан, что ему придется взвалить ношу правления на свои плечи, пусть и нескоро, Коркут выкрикнул маме: «А можно мне стать уже сейчас вторым султаном вместе с папой?» Гюзель и ее служанка Марьям долго тогда смеялись.       — Хочешь пойдем на кухню, прикажу тебе локму пожарить? — предложила сыну мать старшего наследника.             — Не, — отказался Коркут, следуя за мамой.       Спустя мгновение, шехзаде неожиданно спросил:       — Мама, можно мне другого учителя по арабскому языку?       — А что такое? — удивилась прекрасная госпожа.       — Идрис-челеби по десять раз повторяет одно и то же правило, которое я уже выучил, а потом по пять раз просит писать падежи. Мне скучно на уроках с ним, — завозмущался Коркут.       Гюзель-султан посмеялась.       — Чем больше будешь повторять один и тот же материал, тем лучше его выучишь, — подметила госпожа, — посмотри на своего брата шехзаде Хасана — он целыми днями проводит за уроками. А ты докажи ему, что лучше его учишься.       — Но его учителя больше любят, потому что у меня мама без языка, — ошарашил своими выводами Гюзель собственный сынок.       Не успела она ничего сказать, а только обменялась взглядами со служанкой Марьям, как в галерею ступила нога Бейхан-султан. Гюзель узнала бывшую соперницу по светло-каштановому платью, из которого она не вылезает уже пятый год. А там уже и лицо вырисовалось. Взбитая шевелюра пятилетнего шехзаде Хасана мелькала у бедра безгласной матери.       — Только помянешь доброго человека, как он и появится, — съерничала Гюзель-султан по пути к Бейхан.       Бейхан-султан сделала кроткий поклон матери старшего наследника. Правда безучастно обогнуть стреляющие очи и румяные щеки султанши не получилось.       — Твоего сына разве не было сегодня в школе? — поинтересовалась у Бейхан Гюзель.       — Привет, — протянул Хасан, высвободившись из руки матери.             — Ну привет, — менее охотно ответил младшему брату Коркут.       — А, прости, я все забываю, что ты не разговариваешь, — не унималась в ехидстве Гюзель.       — У меня голова с утра болела, поэтому мама не повела меня в школу, — объяснил сопернице своей мамы пятилетний шехзаде Хасан.       — Ну давай лечись, — ответила ему Гюзель.       — А-ха-ха! — раздалось ни с того, ни с сего от служанки Гюзель.       Сначала ушки, потом пугливые и вытаращенные глаза и далее пушистый хвост кошки Акджан высунулись из-за руки Нише-хатун (служанки Бейхан). Животное и развеселило Марьям-хатун. Гюзель, едва приметив зверя, заулыбалась.       — Смотрите, — шехзаде Хасан потянулся к Нише.       — Шехзаде-е, — недовольно произнесла та, откидывая челку со лба.       — Это кошка по кличке Фелиде, — представив пушистую милую мордашку брату, его маме и служанке, сказал Хасан, — ее нам Акджан-хатун принесла.       Бейхан ткнула рукой в спину сына. Реакция матери была однозначна: шехзаде понял, что не стоило этого говорить.       — Опять эта Акджан, — выдохнула Гюзель в сторону своей рабыни, — как только Нериман-султан позволила ей оставить кошку в гареме?       — Ой-ой-ой! — спохватился пятилетний Хасан, но было поздно: кошка пулей рванула из ручек мальчика, почапав по каменистому полу. Хасан метнулся за пушистиком, а Нише-хатун — за Хасаном.       Попрощавшись с Бейхан-султан, Гюзель с сыном покинули галерею. Иногда султанше было даже жаль, что Бейхан лишили языка: ей было интересно, что бы ей ответила Бейхан, о чем вообще Бейхан думает. Сейчас она смекнула, что Нериман-султан поступила опрометчиво со своим приказом.       Муслим-ага скромненько продвигался по галерее. Повстречав главного евнуха гарема, Гюзель-султан первым делом кинула взор не на его жилистое влажное смуглое лицо, а на еще более смуглые руки.       — Это письмо? — уточнила Гюзель.       — Письмо? — притормозился Муслим, а затем глянул на выглядывавший из-под пальцев сверток, — а, письмо, да, — сразу же растворился в пресмыкающейся улыбке Ага.       — Для повелителя?       — Да, — моргнул Муслим.       Гюзель-султан обошлась даже менее, чем минутой, чтобы отнять, вежливо и без грубостей, письмо у евнуха. А Муслим беспрепятственно вручил письмо султанше. Любопытство управляло госпожой, а не она — любопытством.       Марьям-хатун сразу поняла, как только ее госпожа развернула бумагу, что она чем-то расстроена, словно зависла.       — Письмо для Акджан-хатун, — зачитала Гюзель-хатун верхние строчки бумаги.       — Акджан?! — аж повысила голос рабыня.       — Он написал ей письмо, — сообразила Гюзель, пристально вглядываясь в бумагу.       — Оставь меня пока, иди погуляй с Коркутом, — не поднимая от письма головы, молодая госпожа удалилась в сторону, принявшись изучать содержание письма.       Полдень позади. Пока престарелый лекарь молился у изголовья Шафак-султан, чтобы та хотя бы словом его удостоила, госпожа, пусть и открыла глаза, но не произнесла ни буквы, во дворце на весь первый этаж разносился запах ягодного сиропа, с которым повара возились для рахат-лукума.       — И все-таки, Ирек, как тебе удалось заставить поваров приготовить лукум? — занимая уже столь привычное место на тахте в зале дворца, спросила Фелиде-хатун.       — Я не заставлял, — пожал плечами мужчина, будучи с непокрытой головой, — я сказал, что Шафак-султан еще перед этим случаем на лестнице отдала приказ накормить дворец лукумом. А кто там сейчас будет это выяснять — госпожа даже встать не может.       Шейх самодовольно улыбнулся.       — Это же очень рискованно! — испуганно всхлипнула Акджан.       — Мы хотим сбежать отсюда, или нет? — обратился шейх к женщинам.       — Конечно, — кивнула ему Фелиде.       — Тогда идем на все ухищрения, — твердо заявил Ирек.       — Алтынджак-калфа, как только ты вернулся с рынка, как-то подозрительно тихо себя ведет, — заметила Фелиде-хатун, посмотрев на закрытые двери залы.       — Да, я тоже ее не видела с того момента, как вы пришли. Это странно, — согласилась с матерью Акджан.       — Может она о чем-то догадывается? — предположила Фелиде.       — Не думаю, — засомневался шейх, — но в любом случае нам нужно торопиться. Времени очень мало.             — Когда там уже лукум приготовят? — распереживалась Акджан.       — Так, Ирек, а что потом? Мы выбегаем через ворота дворца, а… дальше-то куда? — растерянно спросила мама Акджан, разводя руками.       Шейх Ирек, сопровождая речь жестами, выдвинул план побега:       — Сначала через лес выйдем к порту. Я так прикинул, этот дворец совсем недалеко от порта находится, слава Аллаху. На те деньги, что у меня сейчас есть, мы попросим лодочников перевезти нас через Босфор на тот берег. Я знаю, в порту есть лодочники, которые согласятся нас переправить и за пол-цены, только нужно действовать быстро и решительно. Если деньги останутся, купим себе что-нибудь поесть, а затем отправимся на корабль и поплывем прямиком в Бурсу — там мой брат, шейх Мурад живет.       — Как же это долго и сложно, — отчаянно вздохнула Акджан, внимательно выслушав Ирека.       — Бурса далеко отсюда находится, да? — уточнила Фелиде у возлюбленного.       — Не близко, но это единственный выход, понимаете?       — А как же наш дом, наши вещи? — вспомнила Акджан. Слезы подступили к переносице девушки: она протестовала против того, чтобы навсегда покидать свою Родину, свое гнездо, где она провела свое неповторимое и такое теплое ванильное детство.       — Акджан, мы были с твоей мамой у вас дома — там все вынесли, все ценные вещи, — уведомил девушку Ирек.       — Да, Акджан, — через плечо сказала Фелиде, обратившись к дочке.       — Я знаю… — добавила Акджан, сопротивляясь слезам.       — Да и потом, нам опасно оставаться в Стамбуле. Как только хватятся, что мы сбежали, нас по всему городу кинутся искать, — предостерег женщин и себя шейх.       — Но мы же потом вернемся обратно домой? Извините, но я не хочу всю оставшуюся жизнь жить в незнакомом мне месте и с незнакомыми мне людьми, — возразила Акджан.       — Как только все поутихнет, мы вернемся, а там уже посмотрим, что будем делать, да, Ирек? — подумала Фелиде.       — Согласен, — моргнул мужчина, — не будут же они нас годами искать.       — Султан Абдулла знает, где мой дом, — вспомнила Акджан. Рука девушки потянулась к ее уставшему и побледневшему лицу. Надежда и вера ускользали из ее рук.       — Ну значит будем другое жилье искать, — утомленная пессимизмом дочери, огрубела Фелиде-хатун.       Повисла многозначительная пауза.       — Минут через пять схожу на кухню, узнаю, что там, — говорит Ирек, вынув из-за пазухи кулёчек с тремя полупрозрачными флаконами — со снотворным.       — Шейх Ирек, — обратилась Акджан к арабскому красавцу, — а почему Вы вместе с нами сбегаете? Или ваша честь тоже запятнана как-то?       Акджан готова сама себе признаться, что находит инициативу шейха подозрительной. Она просто не понимает, откуда у него такая преданность. Но утолил любопытство Акджан отнюдь не шейх, а мать:       — Шейх не сбегает, а лишь помогает нам покинуть столицу империи, не так ли?       — Конечно, — не задумываясь, согласился тот.       Алтынджак-калфа уже и воск от сгоревших свечей в комнате Шафак-султан выкинула, и пыль на столе протерла, и подушки по местам разложила, а все так и не смогла ответить себе на вопрос, который занимал ее битый час: что задумал Ирек? Что задумала Акджан и ее мать? Максимум, что она могла предположить — Ирек хочет ее усыпить, а потом покинуть дворец. Но вместо праздного ожидания, когда тебе подольют целых три флакона со снотворным, калфа, взяв волю в кулак, принялась рыскать по комнате Шафак-султан. Ни на столе, ни на тахтах, ни в шкафах — нигде, как назло, не нашлось ни одного чистого листочка бумаги.       Два свертка запрыгали по дну ящика комода, едва Алтынджак открыла его в надежде отыскать листочек. Девушка взяла левый сверток в руки. Черная краска на обратной стороне листка, отсвеченная от лучей заходящего солнца через окно, дала понять Алтынджак, что бумажка уже использована. Но Алтынджак не прочла и строчки. Если бы только Шафак-султан знала, насколько калфа добросовестна в плане чтения чужих писем… Вернув листочек в исходную позицию и исходное место, Алтынджак на всю ширину выдвинула ящик. Стопочка из чистых пожелтевших листочков, скромно припрятанная в ящике, несказанно обнадежила девушку.       В свете зажженной свечки Алтынджак-калфа, окунув калем в сажу, начала набрасывать каллиграфическим почерком:       «Валиде Нериман-султан, помогите, пожалуйста. Я не знаю, как поступить. Я сопровождала шейха Ирека, который нашел мать Акджан-хатун, на рынок. Я подслушала его разговор с продавцом и узнала, что шейх купил три флакона со снотворным. Мне кажется, он что-то определенно задумал. Кроме того, Шафак-султан заболела. Госпожа, я не знаю, как мне поступить во всех этих ситуациях. Приезжайте, пожалуйста, во дворец дочери, как можно поскорее. Извините меня за дерзость».       — Шафак-султан тоже угостите, пусть поправляется, — отдавая своими пухлыми руками не менее пухлый поднос с лукумом Иреку, посоветовал повар.       — Конечно, — шейх взял поднос и вышел из кухни.       Акджан-хатун с матерью ожидали союзника прямо около кухни.       — Как аппетитно выглядит, — подметила Акджан, любуясь палитрой из янтарных, алых, изумрудных и малиновых кубиков, жирно обваленных в крахмале.       Через мгновение испуганный взгляд Ирека, Фелиде и Акджан прыгнул вверх в сторону лестницы, на второй этаж. Слышался отчетливый звук дверных петель. Вероятно, двери открыли.       — Кто-то идет, — пробасил шепотом Ирек и вместе с женщинами метнулся в залу дворца, закрыв за собой двери.       Поднос с лукумом в руках шейха, Фелиде и Акджан. Осталось дело за малым: обдать излюбленный османами десерт снотворным и угостить каждого жителя дворца, включая стражу у ворот.       — Как можно скорее отправь это письмо Нериман-султан, — Алтынджак-калфа обратилась к молодому Аге, тому самому, что расставлял фрукты на столе.       — Как прикажешь, — кивнул он.       — Побыстрее, — добавила она.       — Как Шафак-султан себя чувствует? — взволнованно поинтересовалась Алтынджак, остановив парня.       — Был в лазарете днем, но, как сказал лекарь, пока без особых изменений, — потухшим взглядом объяснился прислуга.       Ноздри калфы шевельнулись, а глаза обратились прямиком на приоткрытые двери кухни, которые хорошо было заметно с того ракурса, где она стояла.       — Чем так пахнет? Лукум, что ли? — озадачилась девушка.       — Ой, честно, не знаю, я побегу, — протараторил Ага и затем бегом спустился вниз по этой, уже роковой лестнице.       Алтынджак-калфа опять растерялась, четко осознавая это и признаваясь себе в этом. Но воля и смелость очередной раз победили в ней: девушка спустилась на первый этаж и решительно направилась к дверям залы дворца, надеясь там застать Акджан с матерью и шейха.       — Алтынджак-калфа!       Внезапный зов лекарши — Айше-хатун — застопорил калфу в полушаге от залы. Она вопросительно осмотрела немолодую женщину, вспомнив, что перед ней помощница главного лекаря.       Губы лекарши поджались, а веки опустились.       — С Шафак-султан беда… — обратилась она к калфе, словно прося у нее помощи.       — Госпожа моя, ну посмотрите на меня, неужели вы меня не узнаете? — умоляющим тоном шептал престарелый лекарь у изголовья Шафак-султан.       — Где я? — во второй раз, едва слышимо, продышала покалеченная дочь Нериман. Округлое полуразмытое, с густыми седыми усами лицо уставилось перед госпожой и абсолютно ни о чем ей не говорило. А ведь каких-то полгода назад этот самый лекарь — Серхат-эфенди — плотно занимался лечением покойного супруга госпожи — Гюрбюза-паши. Пусть все его методики не помогли визирю избавиться от перекоса нижней части лица, но Шафак-султан просто не может не знать в лицо этого врача.       — Вы в лазарете, — лекарь повторил Шафак-султан также, во второй раз, а затем вернулся к вопросу ранее:       — Госпожа, так все-таки, как зовут вашу маму?       Шафак-султан с полуоткрытым взглядом отвечала, таким сухим голосом:       — Не помню.       — А как зовут нашего повелителя?       Шафак-султан молчала.       Лекарь Серхат разводил руками, отчаивался и был готов опустить руки, но Айше-хатун, тоже лекарь со стажем, верила, что к Шафак-султан еще может вернуться память, и прошло еще очень мало времени. А говорить о том, что произошло в тот день на лестнице, и подавно не приходится: госпожа даже не помнит, что она упала, и как упала. Единственное, что услышал лекарь от госпожи: «Было очень больно».       Пока шейх Ирек с неколебимой волей и железной решительностью отправился угостить лукумом дворцовую стражу, Фелиде-хатун ноги не держали. Акджан-хатун, извертевшись в волнении на тахте, встала. Женщина уперлась лицом в двери залы и застыла как статуя.       — О, Аллах, помоги нам, — дрожащим голосом прошептала Фелиде и открыла залу дворца, выйдя в коридор. На руках у нее огромный поднос, а на подносе тарелки с поблескивавшим в них лукумом.       Если со стражей дворца проблем не возникло — голодные Аги, как волки, накинулись на фруктовый десерт — то участи, которая досталась Фелиде-хатун, не позавидуешь. Чуть ли не наседая и не давя на повара дворца, тело которого и так походило на бочку, Фелиде-хатун убедила Агу отведать хотя бы пару кусочков лукума.       — Настырная Вы, ей-Богу, — нервно пережевывая лукум, на который повар и смотреть уже за день надоело, он успокоил Фелиде-хатун. Но не совсем: мать Акджан уверена, что для такой туши одного кусочка явно будет недостаточно.       — А это от меня, — ляпнула Фелиде, насильно воткнув в рот повара второй кусочек, — приятного аппетита.       — Вы надо мной издеваетесь? — швырнув полотенчико, с набитым ртом возразил повар. Но самое главное, что умял то, что ему всунули. Взгляд матери Акджан действительно как будто издевался над поваром.       Пока помыслы Алтынджак-калфы занимали вопросы, связанные с состоянием Шафак-султан, в двери комнаты — комнаты Шафак — постучали. Опустив разрешение войти, Фелиде-хатун сама открыла двери.       — Извините, там повара приготовили рахат-лукум, такой пряный и сладкий, решила принести и Вам, попробовать, — предложила мать Акджан, смело приблизившись к калфе.       Мгновение спустя аппетитная, пропитанная снотворным, тарелка, уже красовалась на столике в комнате Шафак-султан.       Алтынджак-калфа взяла себя в руки, решив чуть-чуть поиграть с мамой Акджан:       — А я-то думаю, чем так пахнет на весь дворец.       Девушка ответила так солнечно и светло, что Фелиде подумала, а почему бы и не воспользоваться этим.       — Обязательно отведайте, ваш повар очень старался, — почти упрашивая Алтынджак, все также добродушно предложила Фелиде.       — Конечно, конечно, — подобно дурочке, расплылась в улыбке Алтынджак, а потом предложила женщине свой вариант:       — А давайте вместе отведаем, здесь, в покоях.       — О-о, нет, я уже наелась, — вежливо отказалась Фелиде и наскоро удалилась из покоев, звонко закрыв за собой двери.       Взяв тарелку в руки, Алтынджак-калфа обнюхала каждый кусочек лукума. Отодвинувшись от стола, ноги калфы устремили девушку в угол комнаты. Брезгливо швырнув из посудины все до последнего кусочка в пламя камина, Алтынджак вздрогнула: кто-то снова вошел. Кинув позади себя опустевшую тарелку, калфа исступленно посмотрела на Фелиде-хатун. Не прошло и минуты, а женщина снова явилась, будто проверяя калфу.       — Спросить забыла, как там Шафак-султан? — не закрывая за собой дверей, в пороге спросила Фелиде. Кроме того, она воспользовалась моментом и принялась искать глазами принесенную калфе только что тарелку.       — Получше, — первое, что пришло в голову, сказала наскоро Алтынджак, установившись прямо напротив камина, заслонив собой пламя. Лицо, кисти, ноги — всю Алтынджак бросило в жар, и здесь некогда было вдаваться в подробности состояния Шафак.       — Кстати, — опомнилась калфа, едва Фелиде собралась выйти, — очень вкусный лукум. Давно такой не пробовала.       — Так быстро съели? — так и не отыскав в комнате пресловутую тарелку, скользко спросила сорокатрехлетняя особа.       — Да, почти, — улыбнулась ей Алтынджак и тем самым убедила Фелиде-хатун в подлинности своих слов.       По прошествии получаса Алтынджак-калфа так и не покидала комнаты Шафак-султан. Ведь ее ход действий состоял в том, чтобы выждать время, как бы не мешая Иреку, Фелиде и Акджан совершить свое черное, как была уверена калфа, дело, а затем посмотреть, что они будут делать, подумав, что Алтынджак спит. Но она не учла самого главного: напоить снотворным хотели не только одну Алтынджак, а весь дворец. Калфа считала минуты до того, когда Нериман-султан приедет во дворец, разобравшись в том, что здесь происходит. Но она и не подозревала, что Ага даже еще не прибыл в Топкапы.       «Раз они хотели от меня избавиться, раз они взялись за все это, значит, все-таки, Акджан солгала мне. Значит именно она виновница того, в каком состоянии сейчас пребывает Шафак-султан. Иначе зачем это снотворное, зачем все это?» — сначала подумала, а потом практически убедила себя в данном выводе калфа. И именно с этими мыслями Алтынджак, не дожидаясь Валиде-султан, заставила себя приступить к действиям. Затушив свечку, калфа оставила комнату Шафак-султан и первым делом отправилась, на всякий случай, в библиотеку. Не заметив на протяжении всего второго этажа ничего подозрительного, Алтынджак-калфа спустилась на первый этаж.       Уже на лестнице девушке врезался в нос отвратительный запах гари, словно убежавшего или сгоревшего молока. Вбежав в полуоткрытую кухню, от плиты исходил дым с тем самым запахом сгоревшего молока, а на тахте распласталось во всю ширь пузо повара Билюля-аги. Повар лежал мертвецом. Ему не внимал ни ядовитый запах на пол-дворца, ни опрокинутая тарелка с овощами. Вероятно, она рухнула со стола вместе с Серхатом. Второй повар, приятель Билюля, аналогично главному повару, вниз лицом расстелился на полу, за столом, на окраине кухни.       — Аллах… — затаила дыхание Алтынджак, не зная, за что взяться в этом беспорядке.       — Билюль-ага? Билюль-ага? — Алтынджак побила в пухлые щеки обездвиженного повара, опутываемого дымом из печи.       Ухватив кувшин, скромно расположенный в самом углу кухни, Алтынджак обдала его содержимым печь, чтобы хоть как-то нивелировать вонь, а затем прокричала перед телом повара:       — Да просыпайся ты уже, просыпайся!       Усердия девушки не принесли положительных результатов.       — Что здесь происходит? — разнервничавшись, Алтынджак-калфа выбежала из кухни и побежала в сторону лазарета.       — Это Алтынджак! — громко испуганно прошептала Акджанв ответ на знакомый голос за дверьми залы. Толком не подвязав вуаль, Акджан с мамой попятились быстрым шагом от дверей. В зале были только она и мать.       — Проклятье, — всхлипнула Фелиде-хатун.       — Ты что, не принесла ей лукум? — ожидаемо для матери спросила Акджан.       — Ну конечно я приносила его, — чувствуя себя виноватой, обиженно пролепетала Фелиде, — видимо, она мне наврала, и ничего не съела. Ну даже на повара снотворное подействовало, а на нее — нет.       — Значит не съела, — поддавшись панике, запричитала Акджан.       — Все, дочка, надо выходить, не будем ждать Ирека, — решилась Фелиде.       На пути к дверям залы она уперлась в Акджан.       — Она нас поймает, мама! — трясясь от страха, остановила мать девушка, — где шейх?       — Мы больше не можем ждать Ирека. Он пошел проверять, удалось ли усыпить стражу возле ворот дворца.       — Но он сказал нам «ждать здесь», — возразила Акджан.       — И что? Калфа не заснула. Она сейчас войдет сюда, в залу, и мы точно уже никуда не уйдем, — объяснила Фелиде.       — Ты права, да.       Подсмотрев через щелку дверей, Акджан с мамой убедились, что, пока в коридоре никого нет, нужно немедленно его покидать.       Ситуация в лазарете подтвердила все опасения и страхи Алтынджак-калфы: теперь она точно знает, что задумкой Ирека с женщинами было усыпить не только ее, а весь дворец. Лекарь Серхат-ага, как и его помощница, Айше-хатун вписались лицами в рабочий стол. Откусанные куски лукума, опрокинутый стаканчик и полупустая тарелка лишь обостряли панику Алтынджак-калфы.       — Ах вы твари, — сквозь зубы прошипела Алтынджак, уставившись в полулысое темя лекаря и поседевшие пряди его помощницы. Как поняла калфа, пробудить их ото сна сейчас ничего не поможет, но тем не менее…       — Проснитесь! Я вас умоляю! Просыпайтесь, вставайте уже-е-е! — беспощадно и небрежно задергав тело лекаря, Алтынджак-калфе лишь удалось наделать еще больше беспорядка в лазарете, так и не достигнув желаемого.       — Госпожа! — калфа подбежала к постели Шафак-султан, — госпожа!       Внешний вид Шафак-султан ничем не отличался не только от ее ранешнего положения, но и от покойника: закрытые глаза, бледное лицо, синие губы и еле-еле заметное дыхание.       — Мама, быстрее, пожалуйста, — торопя за собой Фелиде, Акджан-хатун продвигалась насколько можно скорее к концу коридора, ухватив мать за запястье.        Алтынджак-калфа объявилась пред ликом женщин словно из ниоткуда, выбежав из лазарета. Еще бы мгновение, и Акджан с матерью успели проскользнуть мимо — до главных дверей дворца остались считанные шаги.       Акджан и Фелиде, оставив открытыми лишь глазами, долго из-под вуали смотрели на калфу, а калфа изумленным потерянным взглядом будто гипнотизировала беглецов.       Акджан решилась: предприняла попытку силой отодвинуть в сторону калфу, но Алтынджак не спешила поддаваться, противостоя Акджан.       — Что вы сделали со всеми? Вы сбегаете? — с раскрытыми ртом и потерянностью проблеяла калфа.       Полные надеждой на спасение, Фелиде и Акджан метнулись в сторону выхода из дворца: к счастью женщин, подоспел шейх Ирек, который, правда, не понимал, что здесь происходит. Пока Алтынджак-калфа разворачивалась в сторону шейха, Ирек оперативно смекнул, в чем дело. Только калфа увидела перед взором белоснежный плащ шейха и его крепкий стан, как рука мужчины взмылась над головой девушки. Толстый широкий подсвечник врезался Алтынджак-калфе отчасти в лоб, отчасти в лицо. Шапочка на голове калфы рухнула вместе с ней самой на распрекрасный ковер коридора. Высучившиеся пряди волосы скинулись на закрывшиеся веки Алтынджак-калфы.