17 глава

      Когда Акджан убедилась, что Алтынджак ничего не видит и ничего не слышит, она приняла руку помощи от шейха Ирека, что приятно удивило девушку: она, радостная, одолеваемая адреналином, перепрыгнула через обезвреженную Алтынджак.       — Ничего себе! — обескураженная отвагой и оперативностью Ирека, Фелиде-хатун, переступив через калфу, выразила мужчине свой неподкупный восторг.       Но время и обстановка не располагали к проявлению сентиментов: Ирек, подгоняя женщин впереди себя, покинул дворец Шафак-султан. И лишь только на ходу, огибая уснувших крепким богатырским сном стражей у ворот, шейху взбрела в голову не то, что бы идея, а скорее, масса вопросов: а если бежать прямиком через лес, то мы сможем выйти к порту? а есть ли там вообще сейчас лодочники, готовые за эти три монеты переправить троих людей на другой берег? а если… И подобный набор «а если, а вдруг» подкосил прежнюю самоуверенность шейха.       Как только с Акджан заговорили на своем безмолвном устрашающем языке высокие, точно уходящие к небесам, мрачные кроны сосен, девушка с испугом кинулась к Фелиде и Иреку:       — Мы пойдем прямо через лес?       Состояние Акджан было вполне ожидаемо для Ирека. Что и говорить: одно дело бродить по лесу в дневное время, когда лучи пусть и холодного осеннего солнца прокладывают путь, и совсем иная ситуация, когда с отчаянием и каким-то животным страхом наблюдаешь за оранжево-красным диском заходящего за горизонт солнца, забирающего с собой остатки тепла и света.       — Боюсь, что только так, — ответил Акджан Ирек, — другого пути я не знаю.       — Ну и чего мы стоим? Пойдемте скорее, пока окончательно не потемнело, — смело рванув вдаль, Фелиде-хатун, отцепив надоедливую вуаль с лица, позвала за собой дочку и шейха.       — А может… все-таки пойдем в сторону дома? — смущенно предложила Акджан, пропустив вперед Ирека.       Фелиде-хатун встретила дочку зверским взглядом.       — Ты с ума сошла? — нагрубила ей мать, — хочешь, чтобы нас нашли и притащили в этот великолепный дворец?       Акджан довольно хмыкнула: теперь она узнала в порывах и стремлениях матери саму себя в прошлом — еще тогда, когда убедилась, что лишь инициатива и железная воля поспособствовали ее выживанию в султанском дворце. Но Акджан было трудно поверить всему, что сейчас происходило. Пока она догоняла мать и шейха, чего только ни вспомнила и о чем только ни подумала: и странный, до жути странный сон на днях, и ситуацию с флейтой, и, что самое главное, слова провидицы Ширин-хатун. Ее проницательное «ты все равно будешь возвращаться в этот дворец, что бы ты ни делала, пока не выучишь какой-то урок» ломало всю уверенность Акджан. Сырая листва, цеплявшаяся к полуобнаженной голени, рыхлые пни и кочки, что норовили сбить с ног Акджан, пробудили в девушке совесть, которая кричала на нее. Словно эта огрубелая полуночная чаща контрастировала с нежностью и невинностью Шафак-султан, лицо которой стояло в воображении Акджан. Совесть вторила девушке свои упреки, а Акджан и не сопротивлялась, потому что понимала, что вряд ли она сможет спокойно и сладко спать после того, что сделала, хоть и не нарочно. Мало того, Акджан и Алтынджак-калфу начала жалеть. Девушка призналась себе, что никто иной, даже не султан Абдулла, а именно Алтынджак по-человечески и снисходительно всегда к ней относилась. Пока Акджан старалась не отставать от матери и Ирека, она сделала для себя некий вывод: вся эта страшная сцена с падением Шафак-султан произошла именно тогда, когда Акджан, в очередной раз, изъявила желание присвоить себе чужое. И на сей раз слабости девушки сыграли против нее. Словно кто-то хотел докричаться до нее: «Остановись уже!» Чтобы как-то заглушить пробудившийся внутренний голос, Акджан успокаивалась надеждами на исцеление Шафак-султан.              Нериман-султан после чашечки теплого молока с медом, уже бы отошла ко сну, если бы не незапланированный визит невестки. Мать падишаха предпочитала и засыпать с уходящими лучами солнца, и просыпаться с восходящим светилом. Правда зимой и летом эти границы несколько смещались.       Но то отдаленное хилое желание прилечь на обитую шелками и драгоценностями подушку враз покинуло организм Нериман-султан, когда она прочитала:       «От имени Всевышнего Аллаха и падишаха империи, султана Абдуллы Хана, приветствую тебя, дорогая Акджан. Цветы роз, что стоят у меня в шатре, напоминают мне твои ланиты — такие же нежные, робкие, как у тебя в тот самый день в мечети. С виду трясущийся воробушек, испуганная лань, а в сердце настоящая пантера. Твое сердце — алмаз, хатун. Я это понял еще тогда, во время трапезы с тобой. У меня далеко не все паши наделены столь философским взглядом на жизнь, как ты. Я бы хотел, чтобы ты устроилась преподавателем в одну из медресе при дворце. Разумеется, если сама пожелаешь. Твои познания и рвение привести этот мир к совершенству достойны уважения. Надеюсь, ты счастлива во дворце, и нашла источник утешения в матери. Я отплатил тебе за твой отважный поступок, но я не хочу расставаться с такой умной девушкой, как ты. Ожидай меня вместе с матерью в Топкапы. Султан Абдулла дает тебе слово, что найдет применение твоим знаниям».       — «Твое сердце — алмаз», — брезгливо процитировала фразу Нериман, докончив письмо Абдуллы для Акджан, — я в шо-о-оке…       — А знаете, в каком я была шоке, когда прочитала это? — поддержала Валиде-султан Гюзель, расположившись на тахте неподалеку, — не зря я вам принесла это письмо.       — Но тебе же Абдулла тоже что-нибудь пишет? — уточнила у любимой невестки Нериман, отпрянув от листка.       — В том-то и дело, что нет! — повысила голос роскошная госпожа, встряхнув длинными, едва не до плечей, серьгами, — Акджан написал, а мне — нет. Я потому и отняла письмо у Муслима-аги, потому что подумала, что Абдулла мне написал, а не из праздного любопытства.       — «Найдет применение твоим знаниям» — вразвалку, с изумленно осуждающим лицом перечитала Нериман, вернувшись к письму, а после, отложив бумагу, сказала, как бы обращаясь к сыну-повелителю:       — Ну, давай еще в совет включи свою Акджан — пусть управляет государством вместе с пашами…       — Надеюсь, вы так пошутили? — несмело уточнила Гюзель.       — Пошутила, но в целом мне не до шуток.       — Госпожа, ну что я делаю не так? Каждое утро я начинаю с того, что пропитываю волосы басмой, затем я умащаюсь маслами, надеваю свои самые лучшие украшения. Я столько раз представала перед повелителем в том пурпурном платье, что вы мне подарили, но он на меня не смотрит с открытым ртом, как вы мне обещали, и уже так не интересуется мной. Марьям-хатун, моя рабыня, не даст мне солгать — я говорю вам правду, я все это добросовестно исполняю. У меня лучшие уходовые средства. Но повелитель глух и слеп ко мне. Госпожа, что мне делать? — обратилась с накопившимися жалобами к Нериман Гюзель-султан, — ладно бы я. Абдулла и Коркутом перестал интересоваться. Даже Коркут сказал, что у Абдуллы только одна Акджан на уме. Он же помнил ее еще тогда, во дворцовом саду. Ребенок все видит и понимает. Нет, Валиде, нужно исключить из его жизни Акджан, чтобы он вспомнил о своей семье.       Нериман-султан, не задумываясь, ответила:       — Ты права. Да, ты абсолютно права.       Словно увидевшая покойника, Муфида-хатун, невзирая на пожилой возраст, забежала к султанше в комнату. Разговор женщин досрочно завершился.       — Валиде-султан, письмо от Алтынджак-калфы, — в поклоне хазнедар сунула Нериман позолоченный тубус, — срочно! — подчеркнула пожилая особа.       — От Алтынджак? О, Аллах, да что такое-то? — растерялась Нериман, распаковывая пенал.       А Гюзель-султан раздирало любопытство, пока мать падишаха изучала содержание письма. И, судя по взволнованному выражению лица Нериман-султан, вести никак не добрые.       — Моя птичка… — с затаенным дыханием протянула Нериман.       У Гюзель-султан возникло еще больше вопросов, но нетрудно было догадаться, что что-то произошло с Шафак-султан.       — Муфида, — поднялась Нериман с тахты, дочитав заключительную строчку, — немедленно приготовь мне карету во дворец моей дочери. Немедленно!       Чуть ли не притопнув ногой, госпожа отослала хазнедар гарема.       — Что произошло? — теряясь среди Нериман-султан, которая наделывала круги по покоям, спросила Гюзель, — можно я с вами поеду?       — Нет! — отрезала Нериман, — оставайся здесь.       — Но все-таки что случилось? — не могла не повторить Гюзель.       — Помоги мне, — забрасывая на плечи дорожную шаль, Нериман подозвала мать своего старшего внука. Пока султанша закрепляла шаль, Валиде-султан утолила пытливый ум Гюзель:       — Мать Акджан что-то недоброе задумала. И, вроде как, этот шейх вместе с ней.       — А я вам что говорила? — бодро воскликнула Гюзель.       — А с виду шейх такой учтивый молодой человек… — огорченно добавила Нериман.       Дрогнув указательным пальцем, шевельнув судорожно ступней, Алтынджак-калфа задрыгала веками. Луч факела ослепил полуоткрывшиеся глаза молодой женщины. Степенно вернувшись в чувства, Алтынджак-калфа подняла корпус тела. На самом верхе лба синела и давала о себе знать своей болью шишка. Когда девушка восстановила в воображении цепочку последних событий, она немедленно соскочила на ноги.       — Сбежали… — полностью потерянная, Алтынджак тупо, словно сквозь, смотрела на закрытые главные двери дворца.       — Сбежали! — сменив заторможенность паникой, молодая женщина подбежала к дверям.       Распахнутые двери представили пугливому взору калфы стан Нериман-султан: облаченная в соболиные меха и с величественным хотозом на голове, мать султана уже подоспела во дворец дочери.       Опустив сумбурный поклон Алтынджак, Нериман вошла внутрь дворца. Калфа закрыла двери.       — Что здесь произошло, Алтынджак? Объясни мне теперь толком.       Строгий отчетливый голос дрожью отражался на калфе, когда она обернулась на меха султанши. Она даже представить боялась, что сделает Нериман-султан, когда ей откроется вся правда — от начала и до конца. Мало того, Алтынджак-калфа вся, как в тумане, как в полудреме, так еще и строгое лицо Валиде-султан уже готово живьем тебя съесть.       — Госпожа… — заставила себя начать калфа, но тут же замолкла.       — Говори уже! — повысила голос Нериман, подойдя ближе к Алтынджак, — где моя дочь?       — О-он-на в лазарете, — опередив Нериман, Алтынджак пресекла путь султанской матери — до лазарета было рукой подать.       — Постойте, — объяснилась Алтынджак, чтобы не показаться наглой, — кажется, Акджан, ее мать и… этот шейх сбежали из дворца.       Лицо Нериман словно погрузилось внутрь себя, а подбородок едва не уравнялся с шеей — госпожа выразила непомерное удивление.       — Ты шутишь надо мной? — спросила Нериман тихонько.       — Госпожа-а, — жалостливо проныла Алтынджак.       — Где Акджан? — спустя секунду-другую вскрикнула в недовольстве Нериман.       — Валиде-султан, шейх Ирек обманул меня. Оказывается, он покупал снотворное на рынке, — словно прося помощи у Нериман, рассказала Алтынджак. Ее самочувствие затуманило разум и сообразительность. Все речи калфы походили на желание отстреляться от султанши всеми возможными способами. Но реакция Нериман-султан не совпала с ожиданиями калфы.       — Меня это не волнует! — окатила волной звонкого рева девушку Нериман, — где Акджан, я тебя спрашиваю?!       — Я хотела их остановить, — продолжала защищаться Алтынджак, — я уже почти успела, но меня ударили по голове.       Хлесткая пощечина растрепала и так беспорядочные пряди Алтынджак-калфы. Рука калфы прислонилась к горящей щеке, а в ухе зазвенело от воплей Нериман:       — Ничего тебе нельзя доверить! Как ты так могла упустить сразу и Акджан, и ее мать, и этого шейха? Что я теперь скажу сыну-повелителю?!       Алтынджак не смела и голову поднять.       — Иди отсюда!       Отодвинув с пути хрупкую Алтынджак, Нериман-султан проделала несколько шагов. Твердых, решительных.       — Я снимаю тебя с должности калфы, Алтынджак! — объявила, не задумываясь, Нериман-султан, — будешь обычной служанкой с этого дня, раз не умеешь нормально выполнять свои обязанности.       Решение госпожи ударило по самолюбию Алтынджак, не говоря уже о том, что оно было неожиданным. Тут же в голове включилась цепочка из вопросов: я больше не калфа? а что будет с моей репутацией? наложницы будут смеяться надо мной?       — Где моя дочь? Где Шафак? — оглянулась по сторонам Валиде.       — В лазарете, — несмело указала на открытые двери калфа, переосмысливая решение Нериман-султан: Алтынджак впредь не калфа.       — Что вы с ней сделали? — намекая на Шафак, как в воду глядела Нериман, выказав обвинение Алтынджак.       Возмущению Нериман-султан не было границ: не слышащие и не видящие ничего лекари, упершиеся носами в стол, куски лукума то тут, то там — это не просто беспорядок, а нечто вон выходящее для Валиде Нериман-султан. Тем более, в стенах лазарета. И лишь постель… белая, невинная, такая холодная и вместе с тем мрачная потушила искры гнева в Нериман. Госпожа нашла взглядом пышные черные волосы родной дочери на фоне этого белоснежного кошмара.       Скромно, словно прячась вглубь постели, Шафак-султан смотрела бледными веками, сухими губами и рассеченной в кровь бровью на обескураженное лицо матери. Нериман-султан присела в коленях у изголовья Шафак-султан.       — Доченька! — отрезав себя от реальности, с трепетом в сердце Нериман наклонилась над дочерью, — моя птичка… Что с тобой?       Осмотрев дочь не вблизи, а издали, со стороны, Нериман поняла, что все намного хуже, чем она предполагала, и воскликнула:       — Да она же покойником лежит!       То был зов о помощи, которому внимали только безжизненные стены лазарета, гордо поглощая в себя страхи, переживания и досаду всех, кто когда-либо здесь побывал, всех тех, кто днями и ночами молился у изголовья любимого человека.       Но стоило Нериман-султан попасться на глаза кусочку рахат-лукума подле постели дочери, она немедленно сопоставила, что к чему: их всех усыпили. И прежде Валиде об этом догадывалась, поймав лекарей в неподобающем состоянии, но теперь она убедилась. Но о Шафак-султан у ее матери были иные убеждения: дочь не усыпили, а ее будто кто-то ударил, и оттого она сейчас в лазарете. Тому подтверждением была рассеченная о мрамор бровь.              Алтынджак-калфа сочла, что от Нериман-султан бесполезно скрывать правду. Какой бы суровой эта правда ни обернулась. Рано или поздно, но все тайны выходят на свет. Обязательно. Но Алтынджак не успела даже войти в лазарет. Кто-то дернул за ручку главных дверей. Самые разнообразные радужные надежды запестрили в голове у калфы. Оно и понятно: девушка бы не выдержала в одиночку гнета от Нериман-султан, у нее не было столько энергии для этого.       Подумав, что вернулись беглецы, Алтынджак-калфа, откинув предрассудки, смело шагнула к дверям. На место робости проступила злоба, которой девушка была готова задавить ту же Акджан и, в особенности, Ирека. Алтынджак лишь теперь вспомнила, в чьих руках метнулся перед ее глазами подсвечник. Но догадки молодой женщины были как никогда далеки от факта.       Двери закрылись. Впалые щеки Али-бея вопросительно смотрели на калфу, а она еще более потерянно уставилась, словно чужая здесь, перед телохранителем падишаха. Пока Али-бей мечтал о том, как без страха и упрека он соединится с Шафак-султан, глазам мужчины предстала совсем иная обстановка и иные люди.       — Али-бей? — совсем потеряв голову от суматохи, Алтынджак на всякий случай уточнила, кто перед ней. Хотя и отлично знала телохранителя в лицо.       Мужчина кивнул девушке, после чего снял с головы чалму, пройдясь пальцами по вкривь и вкось лежащим волосам.       — Извините, что я столь поздно приехал, и без предупреждения… Я… А что ты здесь делаешь, Алтынджак?       Али нехило разволновался. Но если бы он знал, что даже если бы кто-то в таких условиях заподозрил у него чувства к Шафак-султан, чего он и боится, всем было бы по большей части безразлично. Сейчас всем не до этого.       — Пойдемте со мной, — позвала бея за собой с кротким вздохом Алтынджак. Девушка проводила Али в лазарет.       — Госпожа, — Али-бей поклонился матери падишаха. Облик Шафак-султан и ее безжизненное тело вышвырнуло из него пучину чувств к дочери Нериман. Зависнув перед постелью, Али-бей подневольно воскликнул:       — Что с Шафак-султан случилось?       — Али? — нахмурилась Нериман, встав, — что ты здесь делаешь? Почему ты не в военном лагере?       — В связи с ухудшением моего здоровья султан Абдулла отпустил меня досрочно домой, — объяснился Али-бей, а сам то и дело метался взглядом на постель Шафак-султан.       — Что с моей дочерью? — уткнувшись лицом в Алтынджак-хатун, в форме претензии буркнула Нериман-султан, — мою дочь как будто избили, а не заболела, как ты написала мне в письме. Что с ней?       — Акджан-хатун все это устроила, — практически не задумываясь, отозвалась Алтынджак, — я не знаю, при каких именно обстоятельствах это произошло, но внезапный побег Акджан, ее матери и шейха указывает на их вину.       Обида на Акджан и отчаянье в этой девушке двигали чувствами и языком Алтынджак. Да даже и без всяких обид Алтынджак практически убеждена, что Акджан повздорила с Шафак-султан, вероятно, просто-напросто толкнув госпожу с лестницы. Иначе зачем Акджан столь спонтанно сбегать отсюда? Чтобы спастись от неминуемого наказания.       — Я убью эту Акджан собственными руками! — выпалила Валиде-султан, подогреваемая жалким видом дочери. У нее в голове не укладывалось: как эта скромница Акджан позволила себе поднимать руку на представителя династии, на члена султанской семьи, на сестру падишаха? И те же, аналогичные предубеждения встали ребром для Али-бея, отразившись на нем приоткрытым ртом и изумленными глазами.       — Это та самая ведь девушка, что защитила повелителя в мечети? — уточнил Али, а после кричащей паузы, добавил:       — Ничего себе… Она с ума сошла? Это как она умудрилась сотворить с госпожой такое?!       Али-бей развел руками в сторону бледного чела Шафак-султан.       Алтынджак закусила губу: не верила она целиком и полностью в виновность Акджан, но как только спрашивала себя «почему они все втроем сбежали?», кардинально меняла свои выводы — на противоположные.       — Какое наказание полагается за содеянное? — скромно спросила Алтынджак, но в очередной раз пожалела, прикрыв веки в ответ на вопль от Нериман-султан:             — Ты еще спрашиваешь, Алтынджак? Акджан будет казнена за содеянное. Это даже не обсуждается! Повелителя нам дожидаться ни к чему.              Как бы ни страшил Валиде-султан безжизненный вид родной любимой дочери, султанша собрала волю в кулак, отдав ряд важных распоряжений: первое, что она приказала Али-бею, так удачно и вовремя появившемуся во дворце, приказать немедленно закрыть все порты в Стамбуле. Из города не должен никто уезжать, и также нельзя пока никому приезжать. Второе — Валиде-султан приказала Али-бею взять надежных стражников и заглянуть под каждый камень, посмотреть во всякой лавке и забегаловке, где может скрываться Акджан со своей матерью и шейхом. Пусть за окном тьма кромешная, Али-бей не только не отступился, как это было в военном походе — султанский телохранитель аж загорелся желанием найти гадких беглецов и представить их к подолу платья матери повелителя и всей Османской империи.       Некогда беспечно прозябавшие в загонах сторожевые псы смогли, наконец, послужить на благо династии. Белая, будто жемчуг, шерстка двух справных алабаев подсвечивала восьмерым стражникам и одному телохранителю — Али-бею — путь. А путь обещал быть непростым: влажная листва, припорошенная еще днями ранее снежком, лепилась к сапогам и рукавам рослых молодых стражников в беспроглядной тьме. Но стража ступила на верный путь: во главе с Али-беем они двигались точно по направлению Акджан, ее мамы и шейха Ирека.       В порту было тихо и не особо людно. И это вполне нормально, учитывая темное время суток, погрузившее во темно-синий ковер пришвартованные корабли да пару лодок, готовых за внушительную сумму переправить желающих на противоположный берег. Ночной тариф, по понятным причинам, обходился в полтора раза дороже дневного. Взбитые полулысые мужики, стабильные полуночники, заигрывались в мангалу недалеко от корабля, разнося свой ревущий смех по просторам безгласного порта. Как бы там ни было, но все же то там, то здесь какая-нибудь мужчина или женщина пройдет, волоча за собой мешок, вероятно, с вещами. А среди этих особ бросались в глаза испуганные, потерянные глаза Фелиде-хатун, ищущий взор шейха Ирека и мелькавшие кисти рук над головой Акджан-хатун: непослушные волосы словно прилипли к голове после всех вуалей и платков, и изрядно досаждали Акджан. Даже сейчас, в столь волнительных условиях. Девушка меньше всего хотела показаться перед шейхом Иреком страшненькой.       — Неужели уже никто не обслуживает? Все спят? — с потерянной надеждой пролепетала Фелиде-хатун, стоя истуканом в центре порта.       — Вон, кажется, лодочник свободный, — наконец-таки усмотрев силуэт старика, сидевшего нараскоряку в маленькой захудалой лодке, сорвался с места молодой мужчина, оставив женщин наедине.       — Мама, я нормально выгляжу? — спросила Акджан, коснувшись плеча матери. Ей сейчас как никогда не хватало в кармашке зеркальца или какого-нибудь гребешка.       Глубокие, словно бездонные глаза матери, выглядывавшие из-под вуали, разуверили в чем бы то ни было Акджан. Фелиде ответила дочке, как бы несерьезно и нехотя:       — Нормально.       Внимание взрослой женщины концентрировалось на Иреке.       — Мне почему-то на душе плохо, — заметила Акджан.       — А мне хорошо? — повернулась Фелиде к своей девочке, сменив привычное сопрано на контральто.       — Ну с шейхом тебе же хорошо.       Фелиде-хатун застыла на месте, аж боясь проглотить накопившийся объем слюней. Акджан сама не знала, почему так сказала: девушка извлекла это заключение из подсознания, но ни одним неоспоримым фактом подтвердить свой довод не могла. А мать стала себя накручивать, разве что сказав совсем тихонько в ответ:       — Что за бред…       «Душевную» беседу экстренно оборвал скакавший к женщинам шейх Ирек. Надежды на спасение били в Фелиде-хатун ключом.       — Ну что? — затаила дыхание она.       — Проклятье! — возмутился Ирек, — порт не работает, все порты Стамбула заблокировали.       — Заблокировали?! — не поняла Акджан не столько факта, сколько этого слова.       — Нельзя ни выехать из города, ни заехать, — объяснил Ирек, придерживая в руках крепкую талию.       — А зачем это понадобилось? — испуганно произнесла Фелиде, сместив ко рту вуаль.       — Не догадываетесь? — словно с претензией спросил у женщин Ирек.       Акджан и мать лишь ждали продолжения от мужчины.       — Во дворце прознали, что мы сбежали, и теперь, чтобы мы никуда не ускользнули, все порты, входы и выходы из города закрыли, — предположил Ирек, хотя и преподнес эти слова как факт, потому что ничего другого ему не приходило в голову.       Беспомощность и безвыходность подкосили моральный дух всех: и Акджан, и Фелиде, и даже такого находчивого, уверенного в себе мужчины, и просто дамского соблазнителя, как шейх Ирек.       — Неужели нет никакого выхода? — послышалось жалобно и растерянно от Акджан. Девушка не верила, что они, будучи втроем, не смогут ничего придумать.       — Что же делать? — протер уставшее лицо руками Ирек, мимо которого медленно прошел молодой мужчина в темно-красном обличье, в весьма специфическом одеянии. Прошагав мимо Фелиде и Акджан, мужчина пристально, секунды две однозначно, осмотрел лицо Акджан.       — Чего он на тебя так посмотрел? — поразилась, но прежде, испугалась Фелиде.       — Я не знаю, — еще испуганнее отвечала ей дочь, — странно…       Отдалявшаяся к выходу из порта мощная широкая спина подозрительного незнакомца совсем не внушала доверия Фелиде-хатун. На Акджан посмотрели так, словно хотели запомнить черты ее лица, либо словно просто ее знают.       — Что же делать? — все повторял и повторял Ирек, нашагивая воображаемые полосы туда-сюда недалеко от Акджан с матерью, пока Акджан плотнее укутывалась в платье и дорожный платок, а Фелиде — в плащ, в котором она и предстала еще тогда при встрече с дочерью. Ночью было значительнее холоднее, чем днем.       — Надо было спросить, надолго ли все это, — опомнилась Акджан, предложив свой вариант, но Ирек с Фелиде как будто не слышали ее.       — Подожди меня, — Фелиде легонько стукнула дочку по плечу и удалилась в сторону Ирека.       Акджан стало даже как-то не по себе, как только родная мать отступила от нее на каких-то пару шагов. И это ощущение было не случайно: к девушке подбежал молодой человек.       — Девушка, девушка! — окликивал Акджан незнакомый голос позади, — помогите мне, пожалуйста!       Акджан увидела перед собой то самое лицо, что так неоднозначно всматривалось в нее еще несколько минут назад.       — Я не местный, у меня с собой нет ни гроша — все растратил, и не могу даже продукты себе позволить, — умоляюще в панике запричитал незнакомец. Эти бровки домиком и нависшие на глаза тонкие сухие веки не пробуждали в Акджан чувство сострадания к нему, а, напротив, отталкивали.       — Извините, я тороплюсь, — пробормотала Акджан, поспешив в сторону матери и шейха Ирека.       — Погодите! — впился тот руками в плечи Акджан, — проведите меня во дворец нашего падишаха — султана Абдуллы, мне очень надо.       — Я не знаю, где его дворец, отстаньте от меня! — уже с очевидным гневом прокричала Акджан, почувствовав себя в безопасности, едва она прижалась к Фелиде-хатун.       Но странный незнакомец позволил себе применить силу: вцепившись мертвой хваткой в предплечье Акджан, некогда высокий невинный голос мужчины обернулся шершавым хрипом:       — Это она?       Вторая, еще более устрашающая, мужская фигура в плаще откинула с лица черный, точно уголь, капюшон. На смуглом лице ярко отблескивала серебристая серьга мужчины, а зубы оскалились, как только он взглянул на потерянное лицо Акджан.       — Да-а, она самая, — уверенно и звучно отозвался евнух султанского гарема — Муслим-ага, — Акджан-хатун, — промурчал он впридачу.       Вот тут-то Акджан поняла, что ей перекрыли кислород. Узнав в ядовитой театральной улыбке Муслима-агу, так знакомого ей евнуха, девушка забыла, как дышать. Перенаправив наслаждающийся взгляд несколько поодаль, Муслим-ага встретился с огромными круглыми глазами матери Акджан: Фелиде-хатун лишь нашла меж сотнями складок одежды ледяную руку дочери и зажала ее своими пальцами. И лишь шейх Ирек отличился: белоснежный наряд Ирека пулей рванул в противоположную сторону, когда мужчина понял, что их просто-напросто поймали.       — Схватить его! Быстро! — скомандовал хладнокровно Муслим стражнику, что лез к Акджан.       Глубокое отчаяние вперемешку со страхом просквозило через все тело Фелиде-хатун, едва она увидела, как Ирек, позабыв обо всем, покидает ее в буквальном смысле слова. Женщина застыла, ощутив колкое лезвие предательства. Сердце трепетало также, как в те дни, когда отец Акджан впервые замахнулся своей черствой неказистой кистью над челом Фелиде. Тот же страх… Та же бесконечно сжигающая тебя боль, из-за которой дышать невозможно…       Как бы Ирек ни отбивался, его тщетная попытка сбежать от проблем открыла перед лощеным красавцем более внушительный ряд бед и несчастий: ему завернули руку и врезали по щеке — уж больно прытким оказался шейх. Акджан лично все видела, и оттого в ее душу словно просочился бальзам — на мгновение ей стало легче от одного того, что Ирек получил по лицу.       Каких-то несколько мгновений спустя по обе стороны от Муслима-аги понабежало стражи: двое человек с левой, и трое — с правой стороны.       — Тащите их всех во дворец, — распорядился прислуге евнух Муслим, — Валиде Нериман-султан уже ожидает этих предателей.       — Нет! — огласила с испугом Акджан в лицо высокому широкоплечему стражнику, — я не пойду! Мама! Мама! Мамочка, сделай что-нибудь! Мамочка, ну пожалуйста!       Силы и внутреннее чувство независимости как будто выпарились сквозь кожу из тела Фелиде-хатун: женщина безучастно наблюдала, как слезное лицо родной единственной дочери заклинает ее о помощи… Страх безысходности и жрущей вины перед дочкой затуманил сознание Фелиде. Вопли Акджан, и те, словно эхом пролетали над головой женщины. Время опережало Акджан: когда твердые пальцы стражника до боли сжали кости Акджан, она молчала; когда ее нога ступила обратно вглубь чащобы, какое-то противное и глупое предубеждение успокаивало Акджан: да нет, я же знаю, что мы спасемся. Но вот, две крепкие черствые руки волокут девушку по слипшимся листьям и по грязным выбоинам, по той же тропинке, полной надеждой на светлое будущее, — и чуда не произошло. Подсознательная надежда на некую вселенскую помощь поселила в Акджан разочарование и в себе, и в жизни.       — Она ни в чем не виновата! Отпустите мою дочь! — наконец, осознав, что произошло, запаниковала Фелиде. Акджан напоминала нежную волну, которую уносят ветра смерти в облике стражников.       Исповедь Акджан:       Я, обычная двадцатидвухлетняя девушка, Акджан-хатун. Но такая ли я обычная и посредственная? В чем состоит моя особенность, что Аллах обрушил на меня пучину этих страданий? Может быть мне суждено стать новым Мессией в нашем грешном мире, или повторить тернистый, но райский и волшебный путь пророка Мухаммеда? Аллах, подскажи мне, к чему я должна приготовиться? Если моя душа призвана положить конец распрям и злу в этом мире, то откуда эта слабость? Откуда этот запах смерти, всадившийся мне в тело? Я не хочу больше так жить. Я ступаю по грязной мокрой листве, я в омерзительных лапах гадких лицемерных мужчин, и мне очень больно. Мне очень больно! Аллах, если ты хочешь убить меня, то я готова. Забери меня в свое вечное царство. Мне сейчас так приятно… Как только я представлю, что освобожусь от всей этой грязи, я, наверное, заплачу от радости.       Позади уже большая часть леса, но вместо того, чтобы ускориться, стражники, волочившие Акджан, Фелиде и Ирека, напротив, ослабили шаг. Взрослые бессердечные лбы, повидавшие на своим веку и хрупких девчонок-распутниц, путь которых оканчивался веревкой на шее, и коренастых прислужников, променявших верность династии на пару золотых, но с такой, как Акджан, мужчинам пришлось столкнуться впервые.       — Можете меня убить прямо здесь, — опустошенно проблеяла стражникам Акджан, а после мечтательно всмотрелась в бесконечно далекие кроны сосен, розовевших в отблеске по-особенному ласковой зари. Все было как в детстве: такое же нежное невинное освещение, которым упивалась Акджан, гуляя допоздна в квартале с дворовыми мальчишками, что так и стремились поскорее отделаться от девушки.       — Казните меня прямо здесь, — повторила Акджан, раздосадованная порядочным безмолвием стражников. Ничего больше не забавляло Акджан, как показушная скромность чумазых стражей, полжизни причинявших страдания людям. Акджан не утверждала об этом ввиду отсутствия фактов — она чувствовала это. И откуда только в них такая порядочность и внешняя деликатность?       Приглушенный топот Фелиде и Ирека за спиной как будто только подстрекнул Акджан, и она повторила просьбу, на этот раз более раздраженно:       — Вы меня не слышите? Убейте меня.       — Доченька, — вмешалась Фелиде-хатун.       — Это противоречит нашему приказу, — словно заученный текст, безжизненно пробасил стражник, еще крепче сжав предплечье Акджан.       — Нериман-султан хочет лично с вами побеседовать, — все с тем же невозмутимым радушием промычал в сторону Акджан евнух Муслим-ага, следовавший за стражей по пятам.       Слово «побеседовать» никак не умаляло Акджан, ведь она больше не доверяла никому и ничему.       — Мою дочь казнят? — боясь спрашивать, осторожно уточнила Фелиде-хатун, и теперь еще пуще боялась услышать, что ей скажут. А ответа не последовало: только равнодушный молчащий хруст листвы под ногами да насмехательское карканье ворон…       Фелиде повторила вопрос, на что Муслим-ага безэмоционально отреагировал:       — Как Аллах пожелает. Если Нериман-султан скажет «казнить», значит казнят.       — Я хочу прежде поговорить с повелителем, с султаном Абдуллой, — попросила Акджан.       Голова девушки из-за плеча умоляюще смотрела на опущенный лик Муслима-аги. Сложилось такое впечатление, что все уже все давно знают, но издевательски молчат.       Минувшая ночь выдалась тяжелой для каждого. И лишь вспрянувшее из-за горизонта лучезарное солнце выжгло своим светом остатки боли, негатива и отчаяния. По крайней мере, так почувствовала Валиде Нериман-султан, дежуря у изголовья дочери в лазарете ее дворца. Единственную и последнюю надежду Валиде Нериман-султан возложила на стражу, повара и лекарей, выпавших из реальности благодаря снотворному. Но вместо «м-м, а как же так? Я вообще не понял, как это произошло. Валиде-султан, простите нас, пожалуйста, простите за такую нерасторопность» Нериман-султан ничего не услышала. Но и без ответа султанша не могла оставить челядь дворца своей дочери: лекарь дворца, Билюль-ага, был разжалован и выслан, личного Агу Шафак-султан ожидает год рабского труда на галере вместо теплых ковров и мягких пуфов дворца. И лишь лекари — Серхат-ага и Айше-хатун — временно были помилованы Валиде-султан, поскольку ей было невыгодно выгонять их из дворца: Шафак-султан плоха, и кто, если не лекари, сможет поспособствовать выздоровлению госпожи?       Коридор дворца Шафак-султан уже окрасился ласковым, по-особенному ярким желтым оттенком осеннего солнца. Алтынджак-хатун, истерзавшая все пальцы на руках, до дыр протоптавшая ковер по всему коридору за последние пару часов, все спрашивала себя, как бы успокаиваясь: «Если Акджан сбежала, значит, она действительно столкнула с лестницы Шафак-султан. Но зачем?» Осунувшееся невыспавшееся лицо и слабость во всем теле отнюдь не склоняли молодую женщину к подушке, на которой так хотелось положить голову. Напротив, Алтынджак с еще большим энтузиазмом рвалась добраться до правды, полагая, что Валиде-султан еще может пересмотреть свое решение и вернуть ее на должность калфы.       Скромно, почти незаметно и неслышимо, лекари возились в уголке лазарета с новым отваром для Шафак-султан: еще бы, чувствуя глубокую провинность за отсутствие бдительности перед Валиде, они и носа боялись лишний раз высунуть. А Айше-хатун отлично помнит, как с опаской сказала коллеге, указывая на лукумницу со сладостью: «Может повременим пока, а то у нас много работы». Но Серхат-ага не сумел удержаться, подхватив за собой ассистента.       Пока Нериман-султан выпрашивала у Всевышнего исцеления для своей дочери, скрип дверей разнесся по всему лазарету, и на порог протиснулся робкий образ Алтынджак.       Нериман презрительно и брезгливо кинула взгляд на девушку:       — Что ты здесь делаешь? Я же сказала, что больше не хочу тебя видеть.       И Алтынджак поняла, что доверие матери всея империи она потеряла. И в силу таких глупых обстоятельств.       Нериман-султан, как бы там ни было, тоже испытывала боль и угнетение, когда рассуждала:       — Я своими руками отправила Акджан во дворец своей птички. О, Аллах, что я натворила. Гюзель была права: нужно было в Старый дворец выгнать, и дело с концом.       Когда Нериман-султан в бесчисленный раз обернулась на Шафак-султан, то она поняла, что почти никогда себя не чувствовала настолько беспомощной. Волна гнева словно опутала в себя Нериман-султан и та выдавила из себя накопившееся чуть ли не с рычанием:       — Эта невинная гадюка Акджан мне за все ответит! Свалилась к нам из ниоткуда, и столько пакостей успела учинить!       Алтынджак подобно статуе застыла в дверях лазарета.       — Я отправила тебя во дворец Шафак, надеясь, что за Акджан и ее друзей ты будешь глаз да глаз, но ты меня разочаровала, ты…       — Госпожа, простите, Али-бей доставил во дворец Акджан, ее маму и шейха Ирека, — сообщила Алтынджак, не сумевшая дальше молчать.       — Их притащили? — тут же встала с кровати Нериман, — поймали?       — Да, их Али-бей с Муслимом-агой и стражей только что привел, — отчиталась Алтынджак.       — Ну наконец-то, — заулыбавшись, произнесла Нериман-султан.